РЯД. Чужое Право

Александр Эрмес

РЯД. Чужое Право

Глава первая. Закрытый зал

Охранник у входа попросил Глеба оставить телефон, хотя собственный держал в руке и то и дело проверял экран.

За его плечом, в глубине пустого ресторана, женщина в белом кителе укладывала пирожные в пластиковый контейнер. Одно не помещалось; она повернула его боком, посмотрела на смятую глазурь и сердито вернула на блюдо. Было без четверти двенадцать. На улице пахло мокрой набережной, отсюда — сливочным маслом и кофе, который слишком долго простоял на горячей плите.

— Ждёте звонка из дома? — спросил Глеб.

Охранник поднял глаза.

— Мама в больнице. А что?

Вопрос прозвучал без враждебности, и продолжать заготовленное «я тоже хочу оставаться на связи» стало неудобно.

— Ничего. Извините. Мой останется у меня, но я выключу звук. Позовите того, кто может это разрешить.

Из гардероба вышел второй охранник, старше и заметно шире в плечах. Он посмотрел на Глеба, потом на дверь за его спиной.

— Пропускай. Человека работать позвали.

Проверяли в гардеробе. Глеб расстегнул пиджак, немного развёл локти и подождал, пока чужие руки пройдут по поясу и бокам. У старшего на правой кисти темнели четыре полосы ожога. Между большим и указательным пальцами кожа лопнула, пластырь отклеился и цеплял ткань.

— Давайте левую, — сказал Глеб, когда тот собрался ощупать второй рукав. — Вы себе сейчас всё сдерёте.

Охранник сменил руку, ничего не ответив.

В стеклянной двери отражалась недостроенная башня на другом берегу. На рекламном щите у её подножия обещали жизнь у воды; выше светилось несколько этажей, ещё выше бетон уходил в низкую облачность. Владельцу башни понадобился переговорщик. Человек на другом конце провода описал задачу как частный конфликт вокруг давних земельных обязательств, а затем, словно сам почувствовал, насколько мало это объясняет ночной вызов, добавил: «Затронуты интересы сына Андрея Викторовича».

Глеб согласился приехать. В подобных разговорах интересы сына могли означать и проигранные деньги, и неудачную любовь, и чей-нибудь сломанный позвоночник. Ему не понравилось только то, что собеседник наотрез отказался сказать, где сейчас находится молодой человек.

За час до звонка Павла Глеб сидел в своей машине на верхней набережной и собирался никуда больше не ехать. На заднем сиденье лежала спортивная сумка; после тренировки волосы ещё были влажными, под воротом приятно тянуло разогретую спину. Серый седан был не новым. Глеб купил его за тишину на скорости и светлый салон, в котором даже ноябрь не выглядел продолжением рабочего кабинета. На пассажирском сиденье стоял пакет из пекарни. Он обещал себе поздний ужин, музыку и вечер, в течение которого никто не будет просить его войти в положение.

Последний клиент всё же позвонил. Два компаньона весь день делили фирму и к восьми вечера договорились; теперь один из них прислал другому фотографию разбитой вывески.

— Он опять всё разрушил, — сказал клиент. — Вы же видели, что это за человек.

— Кто разбил?

— Да кто угодно. Мне теперь какая разница?

Глеб выключил музыку. За стеклом бежала девушка с мокрым пакетом, придерживая его снизу, чтобы не высыпались яблоки. Одно всё-таки выпало; она остановилась, подняла, засмеялась кому-то в наушнике и побежала дальше.

— Разница сорок восемь тысяч, которые вы мне сегодня заплатили, — сказал Глеб. — Если хотите потратить их на фотографию чужого хулиганства, я не возражаю. Но сначала позвоните управляющему зданием.

— Вы издеваетесь?

— Немного. Пока вы ещё можете это себе позволить.

Клиент выругался, однако через семь минут перезвонил. Вывеску задел грузовик. Водитель оставил номер и ждал, пока найдут ответственного.

— Не отправляйте второму эту новость с подписью «ладно, на этот раз проехали», — сказал Глеб. — Просто сообщите, что разобрались.

Он закончил разговор и включил музыку с того места, где остановил. Ему нравился этот момент: люди переставали толкать друг друга к краю, а вещи снова приобретали нормальную величину. Вывеска становилась вывеской. Деньги можно было считать деньгами, вечер — вечером. Иногда ему платили ещё и за возможность насладиться этим первым.

Когда позвонил Павел, Глеб уже развернул хлеб. Услышав про сына, он поставил пакет обратно. Спросил, есть ли непосредственная угроза жизни. Павел ответил не сразу, и поздний ужин перестал быть главным планом.

Теперь собеседник шёл к нему через пустой зал, прижимая локтем дамскую сумку.

— Павел Ильич, — представился он. — Спасибо, что приехали. Андрей Викторович ждёт.

У него была аккуратная седая бородка и очень хорошая посадка костюма. На указательном пальце засохли чернила. Он протянул руку, заметил сумку, попытался перехватить её и в конце концов просто кивнул.

— Чья? — спросил Глеб.

— Елены Сергеевны. Она попросила принести из машины. Я уже дважды входил с ней в зал и дважды выходил, представляете? Там сейчас трудно что-либо довести до конца.

Он посмотрел на сумку так, будто поручение наконец приобрело ясность, и повёл Глеба мимо бара. На стойке лежал надрезанный лимон; в раковине отмокала единственная ложка, для которой, видимо, не нашлось места в машине.

У коридора Павел Ильич понизил голос:

— Я руковожу семейным офисом. Чтобы вы понимали: когда я говорю «мы», я не всегда имею в виду себя. Некоторые решения принимались без моего участия.

— Например, решение пригласить меня?

— Это как раз моё. И Елены Сергеевны. Андрей Викторович предпочёл бы другие средства, но они… В общем, вы услышите сами. Только очень прошу: если что-то покажется вам нелепым, дайте договорить. Здесь сегодня уже несколько раз пытались вернуться к здравому смыслу.

Из-за двери донёсся мужской голос. Слов нельзя было разобрать, но интонация была знакомая: человек привык получать ответ раньше, чем закончит вопрос.

Павел Ильич открыл дверь и посторонился.

В закрытом зале накрыли на шестерых. Четверо сидели за столом, у стены стоял ещё один охранник; на его стуле лежала рация с убранной громкостью. Две двери, тяжёлый буфет у служебного выхода, высокий подоконник. Окно на реку, скорее всего, не открывалось.

Андрея Викторовича Вересова Глеб узнал по фотографиям. В деловой прессе тот обычно касался ладонью какого-нибудь макета, оставляя зрителю возможность оценить и будущий квартал, и часы. Здесь часы съехали под манжету, а ладони он держал на коленях.

Рядом сидела женщина с короткими тёмными волосами. Она сразу протянула руку к сумке; Павел Ильич отдал её с таким облегчением, что Глебу на секунду захотелось улыбнуться.

Молодой мужчина напротив женщины был в зелёной толстовке. На разбитой нижней губе засохла кровь, и он всё время трогал её языком, словно проверял, не стало ли хуже.

Четвёртый сидел у окна и ел хлеб.

На нём был коричневый костюм без блеска и заломов, какие бывают у вещей, слишком редко доставаемых из шкафа. Светлая рубашка, никакого галстука, короткие ногти. Он отламывал кусочки над тарелкой и макал их в соль. Единственный человек за столом, которому пригодилась сервировка.

— Присаживайтесь, — сказал Вересов. — Только давайте сразу к делу, мы потеряли достаточно времени.

Глеб сел с торца, откуда были видны и дверь, и человек у окна.

— Ваш сын находится здесь?

— Денис, — сказала женщина. — А я Елена. Вы можете помочь ему выйти отсюда? Сейчас, пока они опять не начали обсуждать землю.

— Сначала мне нужно услышать, кто его удерживает.

— Да вот же он сидит, — Вересов указал на окно. — Павел вам объяснял или опять решил, что лучше обойтись без подробностей?

— Я объяснил то, что вы разрешили, Андрей Викторович.

Павел Ильич устроился на оставшемся месте и аккуратно положил телефон справа от папки. Вересов посмотрел на него, но ничего не сказал.

— А вы? — Глеб обратился к человеку с хлебом.

— Савелий. Представляю тех, кому задолжала семья.

— Тогда начнём с долга. Что вы хотите получить?

— Дениса хотят забрать, — сказала Елена. — Они это слово не произносят, всё время «передать», «исполнить», «признать». Я уже спрашивала, куда его повезут. Мне велели не мешать.

— Я просил вас не перебивать сына, — ответил Савелий. — Это было ещё до приезда Андрея Викторовича.

Денис оторвал взгляд от тарелки.

— А я спрашивал, могу ли отказаться. Вы на это вообще ничего не сказали.

— Ты можешь отказаться идти. Тогда мне придётся тебя вести. Я не хотел, чтобы ты счёл это выбором, которого на самом деле нет.

Вересов наклонился через стол:

— Вот. И так второй час. Любая сумма, любое обеспечение — нет, ему подавай человека. Мы предложили участок у затона, свободный от обременений, с готовым проектом. Он даже смотреть не стал.

Савелий собрал крошки кончиком пальца.

— Сначала были квартиры. В доме, который ещё не построен. Андрей Викторович показывал мне вид из окна, а когда я спросил, где сам дом, предложил посмотреть, как будет выглядеть кухня.

— Это были не квартиры, а права требования, — сказал Павел Ильич. — Я пытался уточнить, но вы оба говорили одновременно. И в любом случае я не рекомендовал эту форму расчёта.

Он выровнял папку по краю стола. Савелий посмотрел на него с коротким интересом.

— Так вот почему у квартир не было ключей.

Глеб не улыбнулся, хотя в другой обстановке, наверное, улыбнулся бы.

— Деньги вы принимать не уполномочены или вам не подходит сумма?

— Я пришёл за тем, что обещали. Замену должны согласовать те, кому обещали, а не я.

— С ними можно связаться?

— Через меня. Но если вы собираетесь ещё раз предложить землю, сэкономьте себе время.

Глеб развернул к себе папку, которую Павел Ильич уже выдвинул на середину стола.

Внутри лежали фотография старого листа и современная расшифровка. На снимке край бумаги потемнел, длинное пятно съело нижнюю строку. Почерк был достаточно ясным, чтобы соблазнить читающего: отдельные слова узнавались сразу, а смысл между ними приходилось додумывать.

Расшифровка называлась «Соглашение о предоставлении права застройки и использования земель». Глеб пробежал первые пункты и спросил, кто её делал.

— Наш специалист по архивным документам, — ответил Павел Ильич. — Не сотрудник юридического отдела. Это важно: текст сложный, он предупреждал, что потребуется оригинал.

— Здесь написано «передать в собственность», — сказал Глеб.

— Вот с этим у нас и разногласие, — Савелий отодвинул соль. — В собственность никого не требуют. Ваш специалист добавил два слова, а Андрей Викторович с тех пор торгуется так, будто я покупатель.

Елена накрыла ладонью руку сына.

— Вы только что сказали, что уведёте его силой. Мне всё равно, как это называется в вашей бумаге.

— Мне нет, — сказал Савелий. — Я за эту бумагу отвечаю.

Глеб оставил расшифровку сбоку.

— Тогда прочитайте, за что именно. Я старый почерк разбираю плохо и не хочу сейчас делать вид, что это не помешает.

Савелий вытер руки. Говорил он по фотографии, хотя почти не смотрел в неё:

— За непрерывное владение двором и берегом, за сохранение прохода и отведение воды род обязуется передать первенца мужского рода по достижении им двадцати одного года. В ночь после дня рождения, у старого спуска. Это требование. Остальное касается принявших его сторон и пределов владения.

Денис пошевелил рукой под материнской ладонью.

— Мне вчера исполнилось. Если вы хотели спросить, можно ли выиграть ещё год, нельзя. Я даже паспорт ему показал, когда он впервые пришёл. Решил, что отец кого-то прислал с розыгрышем.

— Денис, я никогда…

— Ты подарил мне машину с бантом размером с саму машину. Я не знал, где у тебя в этот раз закончится праздник.

Елена отпустила его руку и принялась снимать с чашки намокший чайный пакетик. Он прилип к фарфору; она потянула сильнее, оборвала нить и положила её на блюдце.

Глеб снова прочёл то место на фотографии, где угадывалось слово «первенец». Пока оно говорило только о том, что возраст Дениса не решал вопроса целиком. Сначала нужно было понять, почему люди, способные нанять десяток адвокатов, сидят здесь и обсуждают выдачу взрослого человека.

— Вы видели этот договор раньше? — спросил он Вересова.

— Если бы я считал такую бумагу договором, мы бы сейчас разговаривали в клинике. У отца хранились архивы, там всякого хватало. Купчие, церковные записи, письма. Я нанял людей разобрать, полезное оцифровать, остальное… Ну вот, видите, разобрали.

— Оспаривать подлинность вы пробовали?

— Пробовали всё. Поэтому вы и здесь.

— Полиция тоже была?

Вересов откинулся в кресле. На этот раз вместо него ответил Павел Ильич:

— По некоторым обстоятельствам полиция уже работает. По сегодняшней встрече мы не обращались.

— По каким обстоятельствам?

— Павел, — сказал Вересов.

Тот посмотрел на него, затем снял очки и положил поверх папки.

— Андрей Викторович, если вы хотите, чтобы человек работал, ему придётся это показать. Я больше не буду объяснять случившееся неисправностью ворот.

— Там действительно сорвало ворота.

— Вместе с людьми.

В коридоре коротко звякнула посуда. Денис повернул голову, а Елена осталась смотреть на оборванную чайную нить.

— Сколько погибло? — спросил Глеб.

Павел Ильич ответил не сразу.

— Шестеро на складе. Ещё трое в доме. Девять человек за три дня.

* * *

Глеб подвинул кресло назад, чтобы край стола больше не мешал ему встать.

Человек у окна сидел в той же позе. На светлой рубашке не было ни одного пятна. Пальцы спокойно лежали возле хлебной корзинки; Глеб задержал на них взгляд, потом перевёл его на дверь.

— Я сейчас позвоню в полицию, — сказал он. — Вы предупредите свою охрану, что приедут сотрудники. Никто не должен пытаться…

— Да предупредили мы их! — Вересов поднялся так резко, что кресло ударилось о буфет. — Первых предупредили. Вторых. Всем объяснили, что просто не нужно его пускать. Вы думаете, я сюда девять человек умереть отправил?

— Сядь, — сказала Елена. — Андрей, сядь уже. Ты стоишь между ним и дверью.

Вересов оглянулся и тяжело опустился в кресло.

Глеб достал телефон. Павел Ильич протянул свой.

— Сначала запись. Две минуты, больше не прошу. Исходник сохранён, его получили следователи. Я ничего от вас не прячу, кроме того, что не смог сказать при первом звонке.

— Не смогли или вам не разрешили?

— И то и другое. Посмотрите, пожалуйста.

На экране был складской двор, снятый сверху: два внедорожника, распахнутый багажник, шлагбаум у края кадра. Савелий стоял возле автомобиля в другом костюме, но с той же чуть повёрнутой головой.

К нему приблизились трое. Один говорил, второй держал руку под курткой. У третьего в левой руке была канистра.

— Со звуком?

— На этой камере нет, — сказал Павел Ильич. — Я запрашивал соседнюю, но там только подъезд к воротам. Из неё ничего не…

— Тихо, — попросила Елена.

Человек с канистрой пошёл к багажнику. Савелий шагнул ему навстречу, и второй вынул пистолет. Вспышка выстрела была маленькой и какой-то незначительной на фоне огромного освещённого двора. Савелий дёрнулся, но не упал.

Под внедорожником зашевелилось что-то тёмное. Глеб решил, что там лежал трос, пока край мощения не поднялся вслед за этой полосой, а стрелявший не исчез за машиной с вывернутой назад ногой. Его товарищ бросился к воротам. Плитка перед ним пошла выпуклой дорожкой; человек успел сменить направление, и дорожка повернула тоже.

Глеб остановил запись.

На неподвижном кадре был виден светлый прямоугольник выломанной плитки. Он висел в воздухе, отдельно от всего остального, с невероятной чёткостью.

— Дальше хуже, — сказал Павел Ильич. — Я могу включить, но там нет ничего, что поможет с Денисом.

Глеб вернул несколько секунд назад, увеличил изображение. Двор распался на крупные квадраты. Он снова уменьшил картинку и положил телефон на стол.

Монтаж. Подготовленная запись, в которую заставили поверить семью. Но зачем тогда показывать её ему, человеку, который первым делом запросит исходник? Или от него именно этого и ждали — чтобы он принялся разбираться с видео, пока здесь происходило что-то другое?

— Что было в машине?

— Бумаги, — ответил Савелий. — За ними я и пришёл. Людям сказали, что бумаги мои, и велели облить их бензином. Насчёт стрельбы не знаю, что им говорили.

Охранник у стены убрал обожжённую руку за спину. Глеб только теперь узнал в нём человека с канистрой.

— Вы были там?

Тот кивнул.

— И можете подтвердить запись?

— Я могу подтвердить, что Стас остался под машиной. Я пытался его вытащить. Больше меня ни о чём не спрашивайте, пожалуйста.

Телефон Глеба потемнел в руке. Он знал адрес ресторана и число людей за дверью. Вызвать полицию можно было сейчас; первые сотрудники войдут через тот же вход, где охранник ждал звонка из больницы. Он снова посмотрел на видео. О людях на нём хотелось знать меньше.

Денис отодвинул стул.

— Мне надо в туалет. Можно без этого? Я дверь оставлю открытой, если хотите.

— Денис, подожди, — сказала Елена.

— Я уже ждал. Пока папа приедет, пока он позвонит, пока ещё кто-нибудь приедет. Я что, здесь должен?

Он встал, и под столом сухо хрустнуло.

Глеб успел увидеть, как парня потянуло вбок. Денис схватился за скатерть, посуда поехала к нему, вода плеснула из стакана; Глеб навалился на край стола, удерживая его, и только потом увидел ногу.

Из шва между плитами торчал корень, белёсый у основания, тёмный там, где обвился вокруг кроссовка. На тонких волосках висели крупинки раствора. Денис дёрнул коленом, корень поднялся следом и перехватил его выше, за голую полоску кожи над носком.

Глеб сунул телефон в карман, обошёл стол и присел. Запах земли ударил в лицо раньше, чем он коснулся корня. Жёсткий, влажный, живой; под нажимом большого пальца на коре выступила прозрачная капля.

— Ногу вниз, — сказал он. — Не тяни вверх, сейчас…

Он попытался просунуть пальцы под захват. Корень медленно развернулся, придавил их к кости. Денис вскрикнул, Глеб вырвал руку и едва не опрокинул на себя стул.

— Не трогайте его, вы хуже делаете! — Елена оттолкнула Глеба плечом и обхватила сына под мышками. — Садись, Деня. Как до этого, помнишь? Садись ко мне.

— Стул держите, — сказал Глеб охраннику.

Тот уже подставлял его. Втроём они усадили Дениса; стоило ему перенести вес с ноги, как древесная петля ослабла.

Елена опустилась рядом с ним на колени. Подол её платья намок в разлитой воде.

— Вы довольны? — спросила она Савелия. — Он даже не пошёл к выходу. Вы же видели, куда он…

— Я могу снять удержание, если он останется до конца разговора. В прошлый раз он сказал, что останется, и побежал. Поэтому сейчас мне нужен ответ, а не кивок.

Глеб держал правую кисть левой. В двух пальцах пульсировала боль; костяшки распухали на глазах.

— Он никуда не…

— Сам, — сказала Елена, не оборачиваясь. — Пусть он сам ответит.

Денис сглотнул.

— Я останусь. Только уберите это. Я сяду, буду сидеть, сколько вам нужно, но уберите.

— До конца разговора, — уточнил Савелий.

Корень разомкнулся. Уходил он медленно, с тихим скрежетом о камень; Елена не выпускала сына, пока последний волосок не скрылся в трещине. На полу осталась мокрая полоска, из неё выступали две капли воды, мутные от извести.

Глеб опёрся здоровой рукой о стол и поднялся. От раздавленной кожи пахло землёй. На белой скатерти остался кровавый след; он машинально прикрыл его салфеткой, затем убрал руку. Смысла прятать пятно не было.

Савелий налил себе воды.

* * *

Елена не вернулась на своё место. Она придвинула стул вплотную к Денису и помогла ему разрезать ножом резинку носка. Сервировочный нож не брал ткань; Павел Ильич молча достал из сумки маленькие ножницы в футляре и отдал ей.

Глеб сел. Порез на пальце был пустяком по сравнению с тем, как болели суставы, но кровь мешала держать бумагу. Он попросил Павла Ильича положить фотографию перед ним и некоторое время смотрел в знакомые уже строки, дожидаясь, пока перестанет подташнивать.

— С ногой придётся к врачу, — сказал он Денису.

— Я понял. Только сначала я всё-таки схожу в туалет. Мне теперь уже интересно, кто ещё будет решать, можно мне или нет.

Савелий указал на служебную дверь:

— За ней налево. Там тоже выход есть, но ты обещал вернуться.

Денис поднялся, подождал и сделал шаг. Корень не появился. Елена пошла за ним; он попросил её остаться и, держась за стену, вышел один.

Вересов всё это время смотрел на телефон. На экране высвечивался входящий вызов, он сбрасывал его, и через несколько секунд экран загорался снова.

— Не присылайте сюда больше людей, — сказал Глеб.

— Это водитель. Я велел подать машину к служебному. У него хотя бы с машиной никаких затруднений нет.

Глеб кивнул. Догадка про очередную вооружённую подмогу оказалась лишней, и Вересов это видел.

— Я не собираюсь с вами спорить, — продолжил он. — Но вы сейчас почувствовали, да? Что это такое, когда он сидит и ест, а ты ничего не можешь. Я чувствую это третий день. Поэтому давайте вы потом мне расскажете, кого я зря позвал и что не так сказал. Сейчас сделайте что-нибудь.

Глеб посмотрел на Савелия.

— Вы могли увезти Дениса ещё до моего приезда. Значит, вам требуется согласие…

— Не требуется. Это Андрей Викторович просил дождаться человека, который скажет что-нибудь новое. Пока ждал, мне предложили хлеб. Спешки не было.

Глеб не договорил. Савелий отрезал себе маленький кусок ножом, которым никто не пользовался, и продолжил:

— Не ищите в том, что я сижу, разрешения мне мешать. Мне удобнее уйти с целым мальчиком. Его матери тоже. Пока мы в этом согласны.

Служебная дверь открылась. Денис вернулся с мокрым лицом и сел рядом с матерью. С пола в кухонный коридор тянулась грязная дорожка от его кроссовка.

Глеб подождал, пока он устроится, и указал на фотографию.

— Если вы приведёте человека, который не соответствует требованию, кто будет отвечать?

— Я. Но на это не рассчитывайте: паспорт мне показали, отец сына признал. Возраст вы сами слышали.

Павел Ильич вытащил из папки ещё два листа.

— Свидетельство о рождении тоже есть. Документ из клиники, если потребуется, мы можем получить, но там нет никаких сомнений. Андрей Викторович — отец.

Глеб придержал здоровой ладонью край фотографии.

— Я не сомневаюсь, что он отец Дениса. Здесь, однако, требуется не просто его сын.

Елена сложила ножницы. Щелчок застёжки прозвучал отчётливо.

— Если вы хотите сказать «первенец», — произнёс Савелий, — я это слово помню. Вы ещё до пола до него добрались. Первый сын в нынешней ветви рода. Что у вас есть помимо слова?

Ничего, кроме отсутствующего вопроса. Глеб перевёл взгляд на Вересова.

— Он точно первый?

— Денис — мой единственный сын.

Савелий взял стакан, но не поднёс его ко рту.

— Андрей Викторович, — сказал Глеб, — я не спрашиваю, сколько детей у вас сейчас дома. Я спрашиваю, был ли мальчик до него. Даже если умер в младенчестве. Даже если вы с его матерью никогда не были женаты.

Вересов потер переносицу, затем посмотрел на Павла Ильича, словно тот мог предложить другой способ ответить.

— До Лены я был женат. У меня был ребёнок. Это никак не относится к тому, что здесь происходит: он погиб пятнадцать лет назад. Мы с его матерью задолго до этого развелись, она уехала. Если теперь вы собираетесь проверять всю мою жизнь, я не уверен, что у нас хватит ночи.

Денис медленно повернулся к матери.

— Ты знала?

Она потянула к себе чашку, вспомнила про плавающий пакетик и оставила её.

— Да. Я думала, отец тебе скажет, когда… Я несколько раз говорила, что нужно.

— Когда что?

Вересов наклонился к сыну:

— Тебе было шесть. Зачем я должен был объяснять шестилетнему ребёнку, что у него кто-то погиб? Ты его никогда не видел. Потом стало незачем. Мы не скрывали, просто не было повода.

Денис посмотрел на стол, где лежала копия его паспорта.

— Ну да. Повода.

Глеб хотел вернуть разговор к документам, но Елена заговорила раньше:

— Он утонул. Летом, за городом, где они жили. Андрей туда ездил, и мы… Я не знаю, что ещё вы хотите услышать. Если это может отпустить Дениса, объясните, какие бумаги нужны. Не заставляйте нас угадывать.

Глеб обратился к Савелию:

— Что происходит с требованием, если первенец умер?

— Смотря когда и при каких обстоятельствах. В этой записи не сказано, что можно брать следующего вместо умершего. Для перехода должно быть отдельное основание.

— Вы его проверяли?