Пепельный закон. Книга 1: Пробуждение в пепле

Сам генерал оказался человеком лет пятидесяти. Коренастый, с тяжёлой, будто вытесанной из камня челюстью и седым ёжиком волос, остриженных на военный манер.

Левую щёку пересекал старый шрам, стягивавший уголок рта в постоянную полуусмешку, и эта полуусмешка никак не вязалась с сухим, лишённым всякого выражения тоном, которым Кольт зачитывал сводки о потерях.

— Капитан Ноктюрн, — произнёс Кольт, не отрывая взгляда от карты, — ваша рота второй раз за месяц удерживает фланг там, где регулярная пехота не выдерживает и четверти часа. Совет решит, как это квалифицировать официально. Неофициально — благодарю.

Кассиан коротко склонил голову, никак не комментируя то, каким именно образом он удержал этот фланг, — и генерал тоже не стал уточнять, что все присутствующие и без того прекрасно видели с частокола.

— Госпожа Дренмор, — продолжил Кольт, на этот раз позволив себе тень настоящего уважения в голосе, — ваш удар в срок и по месту — единственная причина, по которой мы обсуждаем сегодня отступление Дорна, а не его победу. Герцог будет должным образом уведомлён.

Лирейн стояла у входа в палатку в той же лёгкой броне, что и накануне. Только без единого пятна крови — кто-то всю ночь чистил её доспех.

Похвалу она приняла коротким кивком, без тени самодовольства. А Каэль поймал себя на том, что смотрит на неё дольше приличного, и мысленно отвесил себе подзатыльник. Не время и не место.

О нём самом генерал не упомянул ни словом.

И всё же, выходя из штабной палатки следом за остальными опорными магами, Каэль спиной чувствовал два взгляда. Генеральский — короткий, оценивающий. И второй, куда более пристальный: старого мага-советника, что стоял по левую руку от Кольта и за весь разбор не произнёс ни слова.

Слухи, впрочем, разошлись по лагерю быстрее любого официального доклада.

— Вон тот, — услышал Каэль обрывок разговора у походной кухни, где двое обозных магов делили миску каши, — говорят, руну на щите за то же время в два раза крепче сделал. Молодой совсем, а туда же — выдумывает.

— Может, повезло просто, — лениво отозвался второй.

— Дважды за один бой не везёт, — фыркнул первый и, заметив, что Каэль слышит их разговор, коротко кивнул ему — не враждебно, но с той настороженной оценкой, с какой смотрят на диковинку, ещё не решив, стоит ли она внимания или опасности.

Кассиан нашёл его вечером, когда Каэль в одиночестве сидел у догорающего костра, ковыряя палкой угли просто чтобы занять руки.

— Тебя обсуждают, — без предисловий сказал капитан, опускаясь напротив. — Не по имени пока. «Тот подмастерье, что руну чинил». Но лагерь маленький, а имена в нём долго не остаются в тайне.

— Что мне с этим делать? — тихо спросил Каэль.

— Ничего, — Кассиан пожал плечами с деланой беспечностью, которая плохо скрывала настоящую тревогу в его светлых глазах. — Разве что впредь чинить руны медленнее и хуже, чем умеешь. Тяжкая участь, я понимаю.

Он невесело усмехнулся собственной шутке и, поднявшись, коснулся плеча Каэля — коротко, почти по-братски, — прежде чем уйти проверять посты.

Лирейн нашла его позже. Костёр уже почти погас, а лагерь погрузился в ту тревожную чуткую полудрёму, какая бывает после большой битвы.

На этот раз не случайно, как накануне. Она шла к его костру прямо, ведя лошадь в поводу.

— Не помешаю? — спросила она, хотя явно не собиралась разворачиваться, услышь она отказ.

— Только если собираешься снова меня сбить, — ответил Каэль, подвигаясь, чтобы освободить место у огня.

Она усмехнулась и опустилась рядом. Так близко, что Каэль ощутил тепло, шедшее от неё после долгого дня в седле. И запах степной полыни — лёгкий, почти неуловимый, въевшийся в волосы и одежду крепче любых благовоний.

— Хотела поблагодарить, — сказала она, глядя в огонь, а не на него. — За то, что не соврал про Дорна. Многие на твоём месте выдумали бы что-нибудь героическое, лишь бы не признаваться, что ничего о нём не знают.

— Не вижу смысла врать о том, чего легко не знать, — пожал плечами Каэль. — Правда обычно интереснее выдумки. По крайней мере, здесь.

Лирейн повернула голову, и в свете умирающего костра её медные глаза казались почти живыми угольками.

— Странный ты для подмастерья наёмной роты, — тихо произнесла она. — Три года в этой войне, а рассуждаешь так, точно вчера сошёл со страниц философского трактата.

Если бы ты знала насколько «вчера» права, — подумал Даниил внутри Каэля, но вслух лишь улыбнулся — той самой, чуть кривой улыбкой, которую, кажется, унаследовал вместе с телом.

— Может, битвы располагают к философии, — сказал он. — Или просто пугают достаточно, чтобы начать задавать правильные вопросы.

Они просидели у костра ещё немного, перебрасываясь словами, которые ничего не значили и значили одновременно всё.

А потом с дальнего края лагеря, оттуда, где хоронили павших, донёсся резкий встревоженный женский вскрик. И хрупкая случайная близость, успевшая возникнуть за этот короткий вечер, оборвалась разом.

Каэль и Лирейн, не сговариваясь, вскочили одновременно и бросились на голос.

Кричала одна из женщин, разбиравших тела для похорон, — и, подбежав ближе, Каэль увидел, что она отшатнулась от одного из павших кальдратских пехотинцев, чьё тело стаскивали в общую погребальную яму вместе с прочими. Пепельная гвардия осыпалась серым прахом, едва некромант отпустил её после отступления Дорна. Ничего от неё не осталось, кроме золы да старых, ничьих уже костей.

А этот был живым человеком, из плоти и крови. До тех пор, пока копьё дренморца не оборвало его в первой же стычке. И теперь, когда с него стянули пробитый доспех, стало видно то, чего не должно быть на теле обычного пехотинца.

Под кожей на груди проступал странный маслянисто-чёрный узор, вплавленный, казалось, в самые кости, — и узор этот не гас, не тускнел, а судя по тому, как ровно вздымалась и опадала пыль вокруг него, ещё и дышал.

— Это не некромантия Дорна, — тихо произнёс подошедший следом Кассиан, разглядывая метку с лицом человека, увидевшего нечто, к чему даже его собственное, привычное к тьме ремесло не было готово. — Я знаю почерк тех, кто поднимает мертвецов. Это… — он умолк, подбирая слово, — это что-то более старое. И оно ждало, чтобы его нашли.

ГЛАВА 8. СУТКИ

Тело накрыли просмолённой холстиной, обложили камнями по краям и выставили двойной караул — не столько чтобы уберечь находку, сколько чтобы никто не подходил ближе десяти шагов. Кассиан распорядился об этом сам, не спрашивая ни у кого разрешения, и никто, что примечательно, спорить не стал: даже штабные, обычно охочие до порядка и субординации, предпочли сделать вид, что этой палатки на краю лагеря просто нет.

Гонца отправили в тот же час. До обоза Ордена было полдня пути, до Инквизиции — сутки. Сутки, которые Каэлю предстояло как-то прожить.

Он не спал в ту ночь вовсе.

Дело было не в страхе, хотя страха хватало. Дело было в том, что Даниил Ковалёв, физик двадцати семи лет от роду, впервые здесь столкнулся с явлением, которое не мог ни объяснить, ни классифицировать, ни хотя бы честно назвать.

И это оказалось мучительнее любой опасности. Он лежал на жёсткой подстилке, глядя в парусиновый потолок, и мысленно перебирал: что он видел? Узор в толще мёртвой плоти, не гаснущий, не тускнеющий, меняющий рисунок. Никакого источника питания. Никакого носителя воли — человек мёртв двое суток. И тем не менее — движение. Медленное, ритмичное, похожее на дыхание.

Автономная система, — думал он, и от этой мысли делалось нехорошо. Оно работает само. Без мага, без приказа, без подпитки извне. Значит, либо у него есть собственный источник, либо…

Либо его питает что-то, чего он пока не видит.

К утру по лагерю поползли слухи.

Слухи на войне разносятся быстрее чумы и почти так же смертельны. К полудню Каэль слышал уже четыре версии находки, одна другой краше.

Что кальдратцы нашли способ делать мертвецов, которых не остановит и огонь. Что метку видели ещё под Ольхаром — потому Ольхара и нет. Что помеченные заражают живых одним касанием.

И четвёртая, которая нравилась людям больше прочих: во всём виноват Ноктюрн, который своим ремеслом «разбудил землю».

К вечеру у палатки роты собралась толпа.

Бунтом это назвать было нельзя — до бунта в дисциплинированной армии Кольта было далеко, — но человек тридцать, стоявших молча, тесно и очень нехорошо. Впереди — здоровенный сержант из копейщиков с обмотанной тряпкой головой; за ним пехотинцы, обозные, кто-то из подмастерьев.

— Пусть выйдет капитан, — сказал сержант. — Разговор есть.

Кассиан вышел. Один, без оружия, в расстёгнутой рубахе — и встал перед ними, засунув большие пальцы за пояс.

— Говори.

— Мы люди простые, — начал сержант тяжело. — Мы не в обиде, что ты… кто ты есть. Ты вчера нам полсотни жизней спас, это всякий видел. Только вот какое дело, капитан. Прежде чем ты у нас появился, мёртвые лежали смирно. А теперь на них узоры растут.

По толпе прошёл гул. Каэль, стоявший в стороне, почувствовал, как холодеет в животе: он видел, куда это катится, и знал, что логика тут бессильна, потому что толпа не думает — толпа чувствует.

— Дальше, — ровно сказал Кассиан.

— А дальше просто. — Сержант расправил плечи. — Ты бы, капитан, шёл отсюда. С ротой своей. По-хорошему просим, покуда по-хорошему просится.

Повисла тишина. Каэль видел, как за спиной Кассиана в темноте палатки шевельнулись тени — рота вставала, молча, без приказа, и в руках у Косого уже был факел, а у кого-то — не факел. Он видел, что до крови остались секунды.

И тогда Кассиан рассмеялся.

Смех был короткий, хриплый и такой искренний, что толпа растерялась.

— Хорошо, — сказал он. — Уйдём. Прямо сейчас. — Он повернулся — будто и вправду собирался отдать приказ — и бросил через плечо, всё тем же лёгким тоном: — Только знаешь что, сержант? Ты про Хальгрен-то помнишь? Как позавчера серые полезли на левое крыло, а вы их сталью, сталью, а они идут? Так вот, кто их тогда остановил, ты не забыл ещё?

Сержант молчал.

— Ну, я подожду, — любезно сказал Кассиан. — Ты вспоминай, вспоминай. А заодно вспомни и то, что Дорн вернётся. Не сегодня, так через неделю. И приведёт вдвое. И вот тогда вы, ребята, встанете в строй — и на вас снова пойдёт серое, и сталь снова не возьмёт. — Он обвёл их взглядом — спокойным, почти скучающим. — И вот в тот момент вы очень пожалеете, что попросили меня уйти. По-хорошему.

Толпа молчала.

— Так уходить-то? — участливо спросил Кассиан.

Они разошлись. Не сразу, ворча, глядя исподлобья, — но разошлись. А Кассиан вернулся в палатку, сел на своё место, и Каэль увидел, как у него мелко дрожат руки.

— Ты рисковал, — тихо сказал Каэль.

— Я считал. — Капитан налил себе воды, расплескав половину. — Тридцать человек, из них с оружием половина. Мои бы их положили, положим, всех. А потом нас всех повесили бы за бунт, и правильно бы сделали. — Он залпом выпил. — Так что да, подмастерье. Я рисковал. Просто других вариантов не было ни одного.

А ночью заболел Юрген.

Он был из копейщиков, тот самый молодой парень с крестьянским лицом, что накануне помогал стаскивать тело с меткой на холстину. Утром жаловался, что рука занемела, — Мирра посмотрела, ничего не нашла, велела не киснуть. К ночи он начал разговаривать.

Каэль услышал это, проходя мимо лазарета, и остановился, потому что голос был весёлый.

— Да ну, тётя Марта, — говорил Юрген в темноте, ласково и укоризненно, точно спорил с кем-то за столом. — Куда ж я пойду. Мне же завтра на смену. Ты садись, садись лучше, чего стоишь-то в дверях.

В палатке не было никакой тёти Марты. В палатке было девять раненых, восемь из которых спали, а девятый, побледнев, вжимался в свою подстилку, стараясь не смотреть в сторону соседа.

Мирра пришла с лампой. Каэль пришёл за ней.

При свете стало видно всё сразу. Юрген сидел на подстилке, свесив ноги, и смотрел в пустой угол приветливым, совершенно ясным взглядом. Ногти на его левой руке почернели — не посинели, как от удара, а именно почернели, ровно, от края внутрь. Белки глаз были в мелких красных точках, словно кто-то посыпал их маком.

— Юрген, — тихо сказала Мирра. — Ты меня слышишь?

— Слышу, конечно. — Он повернулся к ней, улыбнулся, и улыбка была нормальная, человеческая, добрая. — Ты, Мирра, скажи там, чтоб мне сапоги не выдавали новые. Не надо мне. Мои-то ещё хорошие.

— Кто у тебя в углу, Юрген?

Парень посмотрел на неё с ласковым недоумением.

— Так тётка ж моя. Марта. — Он пожал плечами. — Померла три года как, по осени. Ты не бойся, она добрая.

Мирра медленно выпрямилась и, не отводя от него глаз, произнесла очень спокойным голосом:

— Каэль. Иди за Кассианом. Быстро.

Что было потом, Каэль постарался забыть и не смог. Кассиан пришёл. Посмотрел на почерневшие ногти, на красные точки в глазах, на приветливо улыбающегося парня — тот к этому времени начал звать по имени ещё двоих.

И лицо у капитана стало таким, каким Каэль его никогда не видел. Не мрачным. Просто пустым.

— Всех вон отсюда, — сказал он. — Мирра, выведи людей.

— Кассиан, он живой, — сказала Мирра. — Он говорит. Он меня узнаёт.

— Он и через час будет говорить. И узнавать. — Капитан не смотрел на неё. — А к утру перестанет. Выведи людей, Мирра.

Она вывела. Каэль остался — сам, никто его не звал, — и потому знает, как это было. Кассиан сел рядом с парнем на подстилку, спросил, как его звали в деревне и есть ли у него кто, и Юрген охотно рассказал: про мать, про троих младших, про то, что старший брат ушёл в город и не пишет. Кассиан слушал. Потом положил ему руку на затылок, тепло, по-отечески, как кладут задремавшему ребёнку.

Юрген умер, не переставая улыбаться. Он даже не понял.

Тьма ушла и вернулась в пальцы капитана за один долгий вдох, и всё было кончено.

— Сожгите, — сказал Кассиан, поднимаясь, и голос у него был ровным. — Отдельно от прочих. И тех, кто с ним тело таскал, — всех ко мне, я посмотрю руки. Каждому. Сейчас.

Он вышел, а Каэль ещё стоял над телом парня, который до последней секунды был уверен, что просто болтает с тёткой.

От трёх дней до двух недель, — скажет ему потом, много позже, один человек в пепельно-сером. Крепкие держатся дольше. Это, вопреки надежде, не милость.

Но это будет завтра.

А в ту ночь Каэль впервые понял по-настоящему, чем эта война отличается от всех войн, о которых он читал в прошлой жизни. Не мертвецами. Не магией. А тем, что здесь у человека могут отнять не жизнь даже — а само право знать, что он умирает.

Инквизиция прибыла к следующему закату.

ГЛАВА 9. ЧЕЛОВЕК В ПЕПЕЛЬНО-СЕРОМ

К рассвету весть о находке разнеслась по лагерю быстрее, чем накануне разнеслась весть о самой битве.

Чёрная метка, «дышащая» на мёртвой плоти обычного кальдратского пехотинца, была из тех новостей, что не держатся в границах одной палатки. Сколько бы Кассиан ни настаивал на молчании. К полудню о ней знал весь лагерь, а к вечеру — прискакал гонец с известием, что оставшийся при обозе представитель Ордена уже выехал взглянуть на находку лично.

Верховный дознаватель Инквизиции Пепла Хальвард Кром прибыл на закате следующего дня.

Каэль увидел его впервые — и сразу понял, почему одно упоминание Инквизиции заставляет даже видавших виды солдат понижать голос до шёпота.

Это был высокий, почти неестественно худой человек неопределённого возраста — где-то между сорока и шестьюдесятью, с тем сухим, выбеленным годами аскезы лицом, что не позволяет с уверенностью судить о возрасте вовсе. Гладко выбритый череп блестел в свете факелов отполированной костью. Глаза — глубоко посаженные, светло-серые, почти пепельные.

Они глядели на мир с той спокойной убеждённостью, какая бывает у людей, давно переставших спрашивать себя, правы ли они в том, что делают. Длинная роба пепельно-серого цвета — цвета самой Инквизиции — облегала его сухопарую фигуру подобно савану, а на груди висел простой серебряный символ пламени внутри разомкнутого круга. Тонкие, почти бескровные губы Крома складывались в подобие улыбки крайне редко, и всякий раз это выглядело скорее пугающе, чем приветливо. Верховный дознаватель — второй человек в Инквизиции после самого Великого Инквизитора — редко выезжал на границу лично; то, что он явился сам, за одним-единственным телом, говорило о серьёзности дела больше всяких слов.

— Где тело, — произнёс он вместо приветствия, обращаясь к генералу Кольту, и в голосе его не было ни намёка на вопросительную интонацию — только констатация того, что должно случиться немедленно.

Кассиан, стоявший чуть в стороне вместе с Каэлем, напрягся так, что Каэль почувствовал это напряжение почти физически — оно будто передавалось по воздуху между ними.

— Держись как можно незаметнее, — тихо, одними губами произнёс капитан. — Кром чувствует чужую магию, как гончая — кровь. Не смотри на него дольше необходимого.

Инквизитора проводили к телу с меткой. За минувшие сутки его накрыли промасленной парусиной — подальше от посторонних глаз.

Каэля допустили к осмотру вместе с половиной штабных офицеров. Не по особой чести: просто он, Мирра и ещё несколько человек нашли тело первыми.

Кром снял парусину сам, не позволив никому из подчинённых прикоснуться к телу первым, и долго, безмолвно разглядывал чёрный, маслянисто поблёскивающий узор, вплавленный в кости под истлевшей плотью. Затем, не оборачиваясь, произнёс:

— Это не работа кальдратского некроманта. — Он произнёс это с той же холодной уверенностью, с какой говорил всё остальное. — Тот, кто поднимает мертвецов на службу Империи, оставляет след грубый, животный, узнаваемый — как клеймо на скоте. Это, — он коснулся метки затянутым в перчатку пальцем, и Каэлю на мгновение почудилось, что чернота под пальцем инквизитора дрогнула, точно узнав прикосновение, — древнее. Значительно древнее любой некромантии, известной ныне живущим магам.

Он выпрямился и растёр что-то между пальцами.

С перчатки инквизитора сыпался тонкий серый прах, которого секунду назад там не было. Точно от одного прикосновения часть метки осыпалась пеплом.

— Знаешь, отчего нас зовут Инквизицией Пепла, генерал? — произнёс Кром, не глядя на Кольта, растирая серую пыль между пальцами задумчиво, почти нежно. — Простецы думают — оттого, что мы жжём. Оттого, что после нас остаются кострища. Это неверно. — Он поднёс пальцы к лицу, вгляделся в прах. — Нас зовут так, потому что мы умеем читать пепел. Всё, чего коснулся спящий под миром, рано или поздно обращается вот в это — в серую золу, что не есть ни живое, ни мёртвое, а нечто третье. Мертвец, поднятый слишком много раз, прогорает в неё изнутри, оставаясь на вид человеком. Тварь, порождённая меткой, рассыпается ею, когда её убивают верно. Сама метка дышит ею. — Он сдул прах с перчатки, и серые пылинки медленно осели на парусину. — Весь мир, генерал, понемногу становится этим пеплом. Год за годом, война за войной. А мы, Инквизиция, читаем его — как лекарь читает цвет мокроты, чтобы понять, насколько далеко зашла хворь. И то, что я читаю в последние годы, — он наконец поднял пепельные глаза, — мне не по нраву. Хворь зашла далеко.

— Значит ли это, — осторожно спросил генерал Кольт, — что Кальдрат нашёл способ пробуждать что-то помимо обычных мертвецов?

— Или, — Кром наконец обернулся, и его пепельные глаза на мгновение прошлись по лицам присутствующих с той же методичной тщательностью, с какой он только что изучал метку, — Кальдрат сам того не ведая, разбудил нечто, что предпочло бы оставаться неразбуженным.

Он помолчал, а затем добавил — ровно, как читают вслух перечень:

— Раз уж мы говорим об этом, генерал, ваши люди должны знать приметы. Метка не всегда берёт мёртвых. Иногда она садится на живого — на раненого, на того, кто пролежал ночь среди непогребённых. И тогда всё идёт медленно. — Он поднял руку, отгибая пальцы. — Первое: чернеет под ногтями. Не синеет, как от удара, а именно чернеет, от края внутрь, и человек говорит, что пальцы «занемели». Второе: белки глаз наливаются красным — не воспалением, а мелкими кровоизлияниями, точками, словно кто-то посыпал их маком. Третье, и самое верное: он начинает разговаривать. С теми, кого в палатке нет. Чаще всего — со своими мёртвыми. Спокойно разговаривает, как с живыми, обстоятельно, и обижается, если ему возражают. — Кром опустил руку. — От первого признака до последнего проходит от трёх дней до двух недель, в зависимости от того, насколько человек крепок. Крепкие держатся дольше. Это, вопреки надежде, не милость, а самая жестокая часть: у крепкого достаточно времени, чтобы всё понять.

— И что тогда? — глухо спросил кто-то из офицеров.

— Тогда, — сказал Кром, — его нужно сжечь. Живым, пока он ещё говорит с вами вашими же именами, а не тем, чем станет к утру. — Он произнёс это без всякого нажима, тем же голосом, каким описывал ногти и глаза. — Я знаю, о чём вы думаете. Каждый думает, что уж он-то дотерпит до последнего, до полной уверенности. Не дотерпит. Тот, кто ждёт полной уверенности, обычно получает её вместе с зубами в собственном горле. — Он оглядел притихший шатёр. — Не будьте милосердны, господа. На метку милосердие не действует. Оно действует только на вас — и только против вас.

Каэль слушал, и по коже у него полз мороз. Не от жестокости услышанного даже — от той спокойной, отработанной обстоятельности, с какой этот человек объяснял, как правильно сжигать своих товарищей. Сколько раз надо было это проделать, чтобы говорить о таком голосом лектора?

— Я забираю тело в столицу для дальнейшего изучения Орденом. А до тех пор, — его взгляд, к ужасу Каэля, задержался именно на нём на долю секунды дольше, чем на остальных, — я хотел бы знать обо всём необычном, что произошло в этом лагере за последние дни. Всё, что угодно, сочтённое достойным внимания.

Повисла пауза, за время которой Каэль отчётливо ощутил, как колотится сердце в чужой, всё ещё не до конца привычной груди.

— Ничего сверх обычного, ваша милость, — первым нарушил молчание Кольт с той профессиональной гладкостью, которая приходит после многих лет придворных разбирательств. — Кроме самой битвы и находки, разумеется.

Кром смотрел на генерала ещё секунду. Достаточно долго, чтобы стало ясно: он не поверил ни единому слову. И спорить прямо сейчас не намерен.

Потом перевёл взгляд обратно на укрытое парусиной тело.

— Разумеется, — эхом повторил он, и в этом единственном слове Каэлю почудилось столько яда, что хватило бы на десяток открытых обвинений.

Инквизитор уехал с рассветом, забрав тело в закрытой повозке под усиленной охраной.

Но перед тем как покинуть лагерь, он остановил коня напротив палатки роты Ноктюрна. И долго, безмолвно разглядывал чёрно-серый штандарт, трепетавший на утреннем ветру. Запоминал на будущее.

— Он знает, — сказал Кассиан, стоя рядом с Каэлем и глядя вслед удаляющейся кавалькаде, пока пепельно-серая фигура инквизитора не скрылась за поворотом дороги. — Может, не всё. Но достаточно, чтобы теперь присматривать за нами обоими куда внимательнее, чем прежде.

— Обоими? — переспросил Каэль.

Кассиан посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором тревога впервые за всё их знакомство перевесила привычную браваду.

— У меня, — тихо сказал он, — есть привычка отводить от себя лишнее внимание годами. У тебя, подмастерье, этой привычки пока нет — а после той истории с руной, боюсь, учиться ей придётся быстрее, чем ты рассчитывал.

— Я одного не пойму, — сказал Каэль, глядя вслед пепельно-серой фигуре. — В лагере сотни магов. Орденские жгут огнём, лечат, ставят пологи — колдуют в открытую, и никто их не трогает. А стоило мне поправить одну руну — и вот этот человек уже запоминает наши лица. В чём разница? Почему одних можно, а других на костёр?

Кассиан невесело усмехнулся.

— Хороший вопрос. Задашь его вслух при инквизиторе — и договорить не успеешь. — Он оперся о коновязь, понизил голос. — Слушай, раз не знаешь. Орден и Инквизиция — это две руки одного тела. Орден магию раздаёт: учит в академиях, выдаёт дозволения, ставит своих магов к войску и к трону. Всё, что маг делает по их узорам, по их канону, слово в слово, как показали, — свято и дозволено. Жги, лечи, городи пологи — ты слуга Пламени, тебе почёт. — Он помолчал. — А Инквизиция — вторая рука. Она следит, чтобы никто не вышел за канон. Понимаешь? Им не важно, сильный ты маг или слабый. Огонь мечешь или воду греешь. Им важно одно: делаешь ли ты, как велено, — или думаешь сам.