Пепельный закон. Книга 1: Пробуждение в пепле

— Опять шутишь про раны? — спросила она, не поднимая головы, но уголок губ у неё дрогнул.

— Сегодня без шуток, — честно ответил Каэль, подходя ближе. — Что на карте?

Лирейн покосилась на него — оценивая, стоит ли делиться военными данными с подмастерьем из наёмной роты, — но, видимо, решила, что хуже уже не будет.

— Разведка досчиталась знамён легата Дорна, — сказала она, ткнув пальцем в отметку на холмах к востоку от Хальгрена. — Знаешь это имя?

— Нет, — честно признался Каэль, и на этот раз это не было ложью новоприбывшего чужака: чужая память Каэля тоже молчала.

— Значит, тебе повезло, — мрачно сказала Лирейн. — Морвин Дорн командовал легионом под Ольхаром три года назад. Ту крепость мы потеряли за одну ночь — не из-за численного перевеса, а из-за того, что вышло из тумана на рассвете вместе с его пехотой. — Она помолчала, подбирая слова, которые не звучали бы суеверным ужасом необразованной крестьянки. — Мертвецы, Каэль. Свои же мертвецы, поднятые с прошлых боёв, шли в атаку в первых рядах вместе с живыми. Дорн возит с собой некроманта, которого сама Империя не признаёт официально, но и не запрещает, пока тот побеждает для неё чужими руками.

Даниил внутри Каэля похолодел. Третий раз за неполную неделю — но теперь не от ужаса перед магией как таковой.

Мысль была простая, почти арифметическая. У Кальдрата некромант на службе. У Дренмора — Кассиан, за чьё ремесло здесь жгут. Разница между «своей» тьмой и «вражеской» выходила куда тоньше, чем согласились бы признать по обе стороны фронта.

— Твой капитан знает? — спросила Лирейн, словно прочитав часть его мыслей. — Про Дорна и его некроманта.

— Наверное, — уклончиво ответил Каэль. — Я спрошу.

Ответ пришёл раньше, чем он успел кого-либо спросить.

На третий рассвет дозорные протрубили тревогу. С востока, со стороны холмов — оттуда, куда указывала карта Лирейн.

И не разведывательный сигнал, а полный: три коротких удара подряд. Это значило, что вражеское войско видят своими глазами, без всякой разведки.

Каэль вместе с половиной лагеря взобрался на частокол, чтобы увидеть то, о чём предупреждала Лирейн, — и то, что открылось взгляду в сером утреннем свете, заставило замолчать даже самых бывалых ветеранов.

Кальдратская пехота шла плотными, безупречно ровными рядами — слишком ровными для живых людей, устающих, спотыкающихся, сбивающихся с шага. Над строем не поднималось ни облачка пара от дыхания, хотя утро было по-осеннему морозным. А между рядами, чуть позади, плыло что-то, что Каэль сперва принял за клубы тумана.

Потом он разглядел в этих клубах очертания. Смутные, неровные человеческие фигуры — сотканные, чудилось, из серого дыма и старой, полустёршейся памяти о том, чем они были при жизни.

— Пепельная гвардия, — раздался рядом голос Кассиана — Каэль не заметил, когда тот подошёл. Капитан смотрел на приближающееся войско без прежней иронии, лицо его было напряжено так, как Каэль ещё не видел. — Дорн привёл не просто мертвецов. Он привёл тех, кого поднимали и опускали в землю столько раз, что от них остались одни тени прежних людей. Это… — Кассиан осёкся, подбирая слово, которое не выдало бы, насколько сильно он сам напуган. — Это грязная работа, Каэль. Даже по меркам того, что делаю я.

— Почему пепельная? — тихо спросил Каэль, не отрывая глаз от серой, зыбкой колонны.

— Потому что они и есть пепел, — не сразу ответил Кассиан. — Мертвеца можно поднять раз, другой, третий. Но всякий раз, что его дёргают из земли, в нём выгорает ещё немного того, что делало его человеком. Плоть, память, имя — всё прогорает, как дрова в печи. Подними его достаточно раз — и не останется ни плоти, ни костей толком, одна серая труха, одна воля хозяина, что держит эту труху в форме человека. — Он сплюнул. — Их не убить сталью, потому что убивать уже нечего. Это не люди и не трупы. Это зола, которой придали облик и приказали идти. Вот потому и пепельная. Погаси волю некроманта — и вся эта рать осыплется тем, чем была на деле. Горсткой серого праха.

Каэль смотрел на приближающуюся гвардию и думал, что в этом мире, кажется, всё в конце концов сводится к пеплу — сожжённые деревни, костры Инквизиции, эти вот выгоревшие изнутри мертвецы. Точно сама здешняя земля медленно перегорала в серую золу, и он, Даниил, очнулся уже где-то ближе к концу этого долгого, тихого пожара.

Он повернулся к Каэлю, и в его светлых, почти бесцветных глазах промелькнуло что-то, чего Каэль не ожидал увидеть у человека, способного беззвучно допрашивать мертвецов, — неподдельная, честная тревога.

— Держись рядом со мной, когда начнётся, — тихо сказал Кассиан. — Что бы ни случилось. Обещай мне это, подмастерье.

Каэль пообещал — и, обещая, впервые за всю неделю в новом теле почувствовал, что это, возможно, единственное обещание в этом мире, которое он твёрдо намерен сдержать.

— И вот ещё что. — Кассиан сказал это уже уходя, не оборачиваясь, тем нарочито будничным тоном, каким говорят самое важное. — Завтра ты увидишь такое, чего не увидишь больше нигде. Мёртвых, которые ходят. Многие в первый раз ломаются. Кто-то бежит, кто-то мочится под себя, кто-то просто стоит и смотрит, пока его не убьют. — Он помолчал. — Так вот, подмастерье. Что бы ты завтра ни увидел — не смотри им в лица.

— Почему? — не понял Каэль.

Кассиан наконец обернулся.

— Потому что они иногда узнаю́т, — сказал он. — Тех, с кем служили. Кого любили. — И, глядя куда-то мимо Каэля, добавил совсем тихо: — А когда узнаю́т — останавливаются. На один удар сердца, не больше. И вот этот удар сердца, книжник, ты потом до самой смерти забыть не сможешь.

ГЛАВА 6. ПЕПЕЛ И ЖЕЛЕЗО

Рог протрубил в третий раз, когда кальдратская пехота подошла на расстояние полёта стрелы, и звук этот — низкий, тягучий, совсем не похожий на резкие сигналы тревоги предыдущих дней — прокатился над лагерем так, что даже кони у коновязи прижали уши.

В первую линию Каэля не поставили. С его силами и наполовину затянувшейся раной под ключицей об этом и речи не шло.

Его определили в ряд опорных магов позади строя копейщиков. Задача была одна: держать защитные руны на кольях частокола и на наспех сколоченных щитах передней шеренги. Плечом к плечу с ним стояли ещё шестеро. Двое стариков, вышедших из отставки ради этой войны, и четверо таких же зелёных подмастерьев.

Таких же, каким он был ещё неделю назад. До того, как в его теле поселился призрак физика из другого мира.

Отсюда, из второй линии, поле открывалось во всей своей жуткой полноте. Кальдратская пехота шла плотной, почти механической стеной — ряд за рядом, копья остриями вперёд, щиты сомкнуты так плотно, что казались единым металлическим панцирем, растянутым на пол-лиги. А между рядами, чуть позади, всё так же плыла серая клубящаяся полоса Пепельной гвардии.

Вблизи Каэль различал в ней уже не смутные тени. Доспехи. Шлемы. Лица — застывшие в беззвучном крике или в неестественном спокойствии. Лица тех, кто когда-то был чьими-то солдатами, а потом, раз за разом, чьим-то оружием.

— Держать линию! — рявкнул кто-то из младших командиров, и по рядам пронеслось лязганье — сотни рук одновременно перехватывали древки поудобнее.

Рота Ноктюрна, как всегда, стояла на левом крыле, отдельно от прочих. Со своего места в ряду опорных магов Каэль видел их всех.

Дядьку со знаменем — чёрно-серым, обвисшим в безветрии. Бочку, который перед боем зачем-то тщательно приглаживал обожжённую бороду: не драться собрался, а свататься. Стрижа с его вечно кислой миной. И Тишку, белого как мел, вцепившегося в копьё обеими руками.

— Тишка, ты копьё-то не задуши, — не оборачиваясь, посоветовал Стриж. — Оно ж не виновато.

— Я н-не душу.

— Душишь. Костяшки белые.

— У м-меня они всегда б-белые.

— Ага. И щёки. И губы. Ты весь белый, как поповская рубаха. — Стриж сплюнул. — Слышь, Бочка, а чего ты бороду чешешь? Помирать краси́вым собрался?

— Дурак ты, — с достоинством отозвался Бочка. — Я, может, в плен собрался. У кальдратцев, говорят, за пленных выкуп берут. А кто ж за лохматого выкуп даст? За лохматого и полклюва не выручишь.

— За тебя и за причёсанного не дадут, — заметил Косой. — Ты ж жрёшь как три лошади. Они посчитают и удавят из экономии.

Рота засмеялась — коротко, нервно, но засмеялась. И Каэль, стоявший в двадцати шагах, поймал себя на том, что улыбается тоже, и что от этого перестали трястись колени.

Первый удар принял на себя не человек, а магия. Едва расстояние между армиями сократилось до полусотни шагов, вдоль дренморского строя прокатилась волна света — ряд щитов вспыхнул мягким, голубоватым сиянием защитных чар, вложенных орденскими магами загодя. Кальдратские стрелы, выпущенные первым залпом, разбивались об этот свет с сухим, стеклянным треском, точно ударялись о невидимую стену льда.

Второй залп прилетел иначе. Каэль почувствовал это раньше, чем увидел: воздух вокруг стрел, летевших с кальдратской стороны, подёрнулся тем же маслянистым, чёрным маревом, что стекало с пальцев Кассиана, — только грязнее. Эту тьму не черпали аккуратно — её хватали пригоршнями откуда попало. Стрелы с гнилостным свистом прошли сквозь защитный свет, будто его и не было, и защитная руна на щите прямо перед Каэлем с треском лопнула, осыпав опорных магов дождём искр.

Один из зелёных подмастерьев рядом с Каэлем взвизгнул и присел, закрыв голову руками.

— Встань, — сказали сверху спокойно.

Свея стояла на телеге в трёх шагах от них — на самой открытой точке, куда сам Каэль не полез бы и под угрозой смерти, — стояла в полный рост, широко расставив ноги, и перезаряжала арбалет. Делала она это так, что Каэль, при всём ужасе момента, невольно засмотрелся: нога в стремя, рывок кистью — тетива легла на зацеп, болт из колчана лёг в желоб одним движением, без единого лишнего. Восемь ударов сердца на выстрел. Он засёк.

— Встань, — повторила она подмастерью, не глядя вниз. — Сидя не легче. Стрела прилетит — прилетит и в сидячего, только помрёшь на карачках. Некрасиво.

Парень встал, трясясь.

— Молодец. — Свея вскинула арбалет, повела стволом, чуть довернула — и спустила. За частоколом, в кальдратском строю, свалился человек с чёрным древком в горле: кальдратский маг, тот самый, что заряжал тьмой стрелы. Она уже опускала оружие, нога в стремя, рывок. — Их надо бить первыми, — сказала она буднично, ни к кому не обращаясь. — Мертвяков сталью не возьмёшь, а того, кто их дёргает за верёвочки, — очень даже. Мертвяк без хозяина — просто кости.

— Как ты его вообще разглядела? — не удержался Каэль. — Там же двести человек в одинаковом.

— А ты гляди не на людей, книжник. — Она спустила ещё раз, и в кальдратском строю кто-то опять сложился пополам. — Гляди, кто из них не смотрит на нас. Все смотрят на врага — на нас то есть. А колдун смотрит на свои стрелы, на своих мертвяков, себе под руки. Вот он и торчит из строя, как гвоздь из доски. — Свея перезарядила и наконец глянула на Каэля сверху вниз, и уголок рта со шрамиком приподнялся. — Что, не знал? Я тоже не знала. Семь лет назад. Меня научили, я тебя учу. Так оно и идёт.

И Каэль, стоя посреди хаоса, кричащих людей и лопающихся рун, вдруг ясно понял, что она делает: она говорила не для него. Она говорила громко, ровно, буднично — для всех вокруг, для перепуганных мальчишек-подмастерьев, для дрожащих новобранцев в первой линии. Потому что человек, который спокойно объясняет тебе устройство мира, пока над головой свистят стрелы, — лучшее лекарство от паники, какое было изобретено за всю историю войн.

— Чинить! Живо! — крикнул один из стариков рядом, и Каэль, не раздумывая, бросился к лопнувшей руне вместе с остальными.

Именно в этот момент, посреди грохота, криков и того особого, вибрирующего в костях гула, который издавала ломающаяся магия, руки Даниила — руки физика, привыкшего думать в терминах систем и переменных даже когда весь мир вокруг горел, — сделали то, чего разум делать не собирался.

Он не стал восстанавливать руну в привычной, «правильной» форме. Вместо этого пальцы сами, по наитию, перечертили линии заново — так, как он делал это два дня назад с рунами на телегах, убирая избыточные, декоративные штрихи и оставляя только то, что действительно держало заклятие. Новая руна легла на щит за половину обычного времени — и, вспыхнув, выдержала следующий удар тьмы куда легче, чем соседние, начавшие мерцать и гаснуть под непрерывным напором.

— Как ты это… — начал было один из подмастерьев рядом, но договорить не успел: строй дренморской пехоты содрогнулся от первого настоящего удара — не магии, а тел, живых и мёртвых одновременно, врезавшихся в копья передней линии с тем звуком, который Даниил, при всём своём опыте закадровых документалок, не смог бы описать никакими словами и который теперь будет слышать в кошмарах до конца своих дней, чей бы то ни было — Даниила или Каэля.

Битва распалась на тысячу отдельных, беспощадно ясных картин, и в первые же минуты Каэль понял то, чего не понимал, слушая байки у костров: живые и мёртвые в войске Дорна дрались по-разному, и убивали их тоже по-разному.

Живых кальдратцев брала сталь. Обычные люди в чужих цветах — потные, орущие, испуганные не меньше дренморцев, — они падали, когда копьё находило щель в доспехе, зажимали руками распоротые животы, звали мать на чужом наречии и умирали так же, как умирали бы свои. Их можно было убить. И их убивали — передняя линия дренморцев работала копьями, как молотилка, и первый вал живой пехоты лёг под стенами щитов кровавой кашей.

А потом в проломы, пробитые живыми, входила Пепельная гвардия — и вот с ней сталь не могла ничего.

Каэль увидел это своими глазами и похолодел. Молодой дренморец слева от строя, здоровенный детина на голову выше прочих, рубанул наотмашь по надвигавшейся серой фигуре — добрым, тяжёлым ударом, каким разваливают человека до пояса. Клинок прошёл сквозь мертвеца, как сквозь клуб дыма. Не встретил ничего. А серая фигура, даже не качнувшись, вскинула полупрозрачную руку с призрачным тесаком — и этот тесак, в отличие от живой стали, вошёл в детину легко, точно плоть была той самой уступчивой пустотой. Мертвец рубил не тело. Он рубил что-то внутри. Детина выронил меч, захрипел — и осел, не тронутый ни единой видимой раной, с лицом, разом постаревшим на сорок лет, седой, высохший, словно из него в один миг выпили всё, что делало его живым.

— Сталью их не взять! — заорал кто-то из ветеранов, перекрывая грохот. — Не лезь в рукопашную! Держи строй, жди магов!

Вот в чём была страшная арифметика Пепельной гвардии, понял Каэль, лихорадочно перечерчивая руну на щите. Мёртвые неуязвимы для железа. Оборвать их может только магия — свет Ордена рассеивает их, как ветер рассеивает дым, а тьма некроманта способна их сдержать, спутать, вырвать из-под чужой воли. Но света на всех не хватало: орденских магов было мало, они выдыхались, и там, где их свет мерк, серая волна беспрепятственно катилась в живой строй и собирала жатву, которую не остановить ни щитом, ни отвагой.

Всадник в цветах Дренмора попытался переломить это — врезался в гущу гвардии, рубя направо и налево, и клинок его так же бесполезно проходил сквозь серые тела, смыкавшиеся за ним обратно. Мёртвые облепили коня со всех сторон, потянулись призрачными руками к всаднику — и стянули его из седла в свою колышущуюся массу. Он ушёл под неё с коротким криком, и крик этот оборвался не сразу, а медленно, страшно, словно гасили не человека, а свечу — фитилёк за фитильком.

Но самое страшное Каэль увидел мгновением позже, и это осталось с ним надолго — оно возвращалось потом ночами, стоило закрыть глаза.

Дренморец, срубленный призрачным тесаком, тот самый высохший детина, — поднялся.

Он поднялся с земли рывком, неестественно, словно его вздёрнули за невидимую нить, и Каэль увидел его лицо: то же лицо, что секунду назад звало на помощь, только теперь пустое, серое, с провалившимися глазами, из которых сочилась та самая маслянистая тьма. Только что живой дренморец — чьё имя, может, знал кто-то в этом самом строю — встал в ряды Пепельной гвардии.

И, не помедлив ни удара сердца, повернулся. Поднял с земли собственный меч. И вонзил его в спину товарища, с которым ещё утром делил котелок. Тот, кого гвардия убивала, сам через миг становился гвардией. Каждый павший умножал врага.

Каэль вцепился в холодный камень зубца и не мог отвести взгляда. Убитый убивал друга лицом убитого.

В той части его, что ещё вчера была человеком двадцать первого века — где смерть тиха, стерильна и прячется за дверями больниц, — что-то надломилось. Тихо и необратимо. Его вырвало прямо там, на боевом ходу, желчью и ужасом, и он даже не заметил этого. А картина осталась. Вплавилась намертво. Он будет видеть это лицо — доброе, зовущее, а через миг пустое и убивающее — ещё много ночей подряд, просыпаясь в холодном поту в чужом теле, которое так и не привыкнет к тому, что здесь делает с людьми война.

Кассиан обнаружился в самой гуще, там, где строй начинал прогибаться под напором Пепельной гвардии, — и то, что он делал, заставило Каэля забыть на мгновение даже о собственном ужасе.

Капитан стоял на месте недавно павшего копейщика и обеими руками удерживал вокруг себя кольцо густой, почти осязаемой тьмы. Там, где эта тьма касалась серых фигур, они замедлялись, вязли, теряли чужую волю — Кассиан не рассеивал их, как орденский свет, а перехватывал ниточки, за которые их дёргал вражеский некромант, и рвал эти ниточки одну за другой. Обездвиженные мертвецы оседали серыми грудами, снова становясь просто мёртвыми — теми, кому давно полагалось лежать в земле.

— Он обрывает поводья! — прохрипел старик-маг рядом с Каэлем, глядя в ту сторону со смесью ужаса и нехотя признаваемого облегчения. — Гвардию ведёт чужой некромант, издалека. Кассиан не бьёт мёртвых — он рвёт нить между ними и хозяином. Без хозяина они падают. Вот единственный верный способ… кроме как убить самого некроманта.

Даже так это стоило Кассиану дорого — Каэль видел, как капитан пошатнулся, — каждая секунда этой работы вытягивала из него что-то большее, чем просто силы. Одному человеку было не оборвать все поводья разом. Он спасал строй там, где стоял, но по всей длине фронта серая волна продолжала катиться, и живых, что становились мёртвыми, чтобы тут же обернуться против своих, делалось всё больше.

Перелом наступил не от геройства и не от усталости. Он наступил потому, что Дорну эта битва не была нужна до конца.

Каэль осознал это позже, сопоставив увиденное; но и в тот миг что-то показалось ему неправильным. Пепельная гвардия, проломив строй в двух местах и почти захлебнув дренморцев числом, вдруг — по резкому, тройному сигналу рога с кальдратской стороны — остановилась. Замерла разом, вся, точно кто-то перехватил все поводья сразу. А потом покатилась назад, к своим, оставляя пробитый, истекающий кровью строй недобитым. Живая пехота Дорна отступила следом, огрызаясь. Легат уводил войско, хотя ещё один нажим — и Хальгрен мог пасть.

Он не хотел брать Хальгрен, — мелькнуло у Каэля, пока он, дрожа, сползал по стене зубца. Он что-то проверял. Пробовал нас на зуб. И берёг гвардию — не бросил её добивать, отозвал целой. Зачем беречь мертвецов, если не для чего-то важнее этой крепости?

Лирейн, во главе конного клина, ударила во фланг отступающим живым — не мёртвым, в мёртвых конному клину нечего было ловить, — ровно в тот миг, когда отход ещё можно было превратить в бегство. Каэль, наблюдая издалека за тем, как её отряд врезается в разваливающийся строй кальдратской пехоты, поймал себя на нелепой, неуместной в разгар бойни мысли: она была страшна в этот момент. По-настоящему страшна — и по-настоящему прекрасна той пугающей, безоглядной красотой, какая бывает только у людей, полностью нашедших своё место в мире, пусть даже это место — гуща сражения.

К закату поле осталось за Дренмором — но не за победой, а за тем её горьким подобием, которое одна армия называет успехом, когда другая уходит по собственной воле, сохранив главную силу для чего-то ещё. Легат Морвин Дорн увёл своих за холмы, откуда пришёл, оставив на перепаханной земле сотни тел — своих и чужих, живых, что были живыми, и тех, кому уже давно полагалось лежать в земле, но кого снова и снова поднимали чужой волей. Дренморцам ещё предстояло обойти поле и добить тех из своих павших, что уже начали подниматься серыми, — работа, от которой даже у ветеранов тряслись руки, и которую Каэль запомнил едва ли не крепче самого боя.

Каэль стоял среди прочих опорных магов и смотрел, как гаснут последние вспышки заклятий над затихающим полем. Внутри было облегчение — и вместе с ним абсолютная, выматывающая пустота.

Об этом состоянии он читал в исторических книгах. Понять его, оказывается, нельзя, пока не переживёшь сам. Чужим израненным телом.

Кассиан нашёл его час спустя, когда сумерки уже сгустились над лагерем, а лекари всё ещё разбирали раненых от тех, кому лекари были уже не нужны. Капитан за один день постарел на добрый десяток лет — бледный, с тёмными кругами под светлыми глазами, — но нашёл в себе силы криво усмехнуться при виде Каэля.

— Живой, — констатировал он вместо приветствия. — Уже неплохо для этой недели.

— Ты видел, как я починил руну? — тихо спросил Каэль, всё ещё не до конца веря, что осмеливается задавать этот вопрос вслух, посреди дымящегося после битвы лагеря.

Кассиан долго молчал, глядя куда-то в сторону холмов, за которыми скрылась армия Дорна.

— Видел, — наконец сказал он. — И, боюсь, не только я один.

Он не стал уточнять, кого ещё имел в виду. Но взгляд его на мгновение метнулся в сторону далёкой дороги на столицу — туда, откуда полгода назад прилетел ворон с приказом архимага Кориуса Вейла.

И Каэль понял без слов. Покой, о котором он мечтал последнюю неделю, кончился так и не начавшись. На этот раз, похоже, уже навсегда.

К вечеру это подтвердилось самым скверным образом.

Каэль возвращался от кузницы, когда его нагнал Бочка — запыхавшийся, серьёзный, каким его вообще редко видели.

— Слышь, книжник. Тебя ищут.

— Кто?

— Да в том и штука, что не наши. — Бочка оглянулся. — Двое. При штабе крутились, всё выспрашивали: кто у нас нынче руны чинил на левом крыле. Косой им сказал, что не знает, — а те не отстали, пошли к писарю за ведомостями. — Он потоптался. — Ты, это… не думай, я не пугаю. Просто, может, тебе нынче в лагере не ночевать. У нас в обозе место есть, под телегой. Тесно, зато никто не спросит.

Каэль посмотрел на него — на этого огромного добродушного дурня, который приглаживал бороду перед боем и рассуждал про выкуп за пленных, — и вдруг понял, что тот сейчас предлагает ему прятаться от людей, за укрывательство от которых сжигают вместе с укрывателем.

— Спасибо, — сказал он. — А почему ты?

Бочка пожал огромными плечами.

— Так ты ж наш, — сказал он с искренним недоумением, словно Каэль спросил, почему вода мокрая. И ушёл, оставив его стоять посреди лагеря с этим коротким «ты ж наш» и с очень нехорошим холодком под ложечкой.

ГЛАВА 7. ЦЕНА ЗАМЕТНОСТИ

Утро после битвы встретило лагерь тишиной — той особой, вымотанной тишиной, что тяжелее любого шума: даже кузнечные молоты сегодня стучали реже, точно и металл устал. Счётчики убитых обходили ряды палаток с раннего рассвета. Цифры, которые они выкрикивали писарям, заставляли отводить взгляд даже самых суровых ветеранов.

Сто сорок семь павших со стороны Дренмора. Вдвое больше раненых. И это не считая тех, кого Кассиан всю ночь удерживал на грани между жизнью и тем, что она из себя представляла на этом поле.

Каэля вызвали в штабную палатку ближе к полудню — не за особую заслугу, как оказалось, а вместе со всеми опорными магами, для обычного разбора действий. Командование на время своего отсутствия при дворе герцог доверил генералу Ярвину Кольту. Имя самого герцога по-прежнему ускользало из памяти Каэля всякий раз, стоило попытаться выговорить его вслух — язык будто отказывался произносить нужные звуки.

Палатка генерала была устроена по-военному строго. Ни ковров, ни лишней роскоши. Только стол с картой, придавленной по углам кинжалами вместо грузов, и запах намокшего от дождя брезента.