Бажаник. Семь сфер. Книга XXI. Песнь Восьмой Сферы

Он шёл долго. Или недолго. Время в этом лабиринте текло иначе — не вперёд, не назад, не по кругу, — а вглубь. Каждый шаг был часом, каждый час — годом, каждый год — жизнью. И в этой жизни, в этом времени, в этой глубине Артём видел всё, что было, всё, что будет, всё, что могло бы быть. Он видел себя ребёнком, плачущим у гроба бабушки. Он видел себя подростком, бросающим философский факультет. Он видел себя юношей, встречающим Алису в парке «Сокольники». Он видел себя мужчиной, держащим на руках новорождённую Миру. Он видел себя стариком, сидящим на крыльце и смотрящим на закат. И все эти версии его — эти отражения, эти призраки, эти тени — смотрели на него, и в их взглядах было всё: любовь, ненависть, прощение, проклятие, жизнь, смерть, всё.

Лабиринт закончился внезапно. Стены расступились, потолок поднялся, пол выровнялся, и Артём вышел в зал. Огромный. Круглый. Идеальный. Стены этого зала были не из титана. Не из стекла. Не из льда. Они были из зеркал. Тысячи, миллионы, миллиарды зеркал — разных размеров, разных форм, разных оттенков, — и все они отражали его. Не его нынешнего. Не того, что стоял сейчас в центре зала, израненный, уставший, живой. Другого. В каждом зеркале был он. Но не один. В одном — он ребёнок, плачущий у гроба бабушки. Маленький. Худой. С глазами, полными слёз, которых он не позволял себе пролить. С руками, сжатыми в кулаки. С сердцем, разрывающимся от боли. В другом — он подросток, бросающий философский факультет. Молодой. Дерзкий. С книгой в руках. С мечтой о том, чтобы изменить мир. С уверенностью, что он всё знает. С глупостью, которая свойственна только юности. В третьем — он старик, сидящий на крыльце и смотрящий на закат. Старый. Седой. С морщинами. С усталостью. С мудростью. С одиночеством. В четвёртом — он мёртвый. Лежит на земле. Глаза закрыты. Руки раскинуты. А над ним — Алиса. Плачет. Беззвучно. Горько. Безутешно.

Артём подошёл к этому зеркалу. Медленно. Тяжело. С трудом. Как подходит старик к своей могиле. Как подходит смерть к жизни. Как подходит конец к началу. Он смотрел на себя мёртвого. На своё тело. На своё лицо. На свои руки. И в этом взгляде, в этом отражении, в этой смерти было всё, чего он боялся. Всё, что он прятал. Всё, что он убивал в себе. Он боялся умереть. Боялся оставить её. Боялся, что всё, что он делал, — всё это было зря. Зря. Зря. Зря. Он хотел отвернуться. Хотел уйти. Хотел забыть. Но не мог. Потому что это было его отражение. Его страх. Его смерть. И тогда — тогда он сделал то, чего не делал никогда. Он не отвернулся. Не ушёл. Не забыл. Он протянул руку. Медленно. Тихо. Нежно. И коснулся зеркала. Стекло под его пальцами было холодным, гладким, мёртвым, но в этом холоде, в этой гладкости, в этой смерти было что-то, что отозвалось на его прикосновение. Что-то, что проснулось. Что-то, что ожило. И тогда зеркало треснуло. Медленно. Тяжело. С трудом. Как трескается лёд в начале весны. Как трескается камень под ударами молота. Как трескается смерть под напором жизни. И из этой трещины, из этого разлома, из этой раны — вышел свет. Не яркий. Не ослепительный. Не белый. А мягкий. Тёплый. Золотой. Свет, который не резал глаза, а лечил. Свет, который не обжигал, а согревал. Свет, который не убивал, а воскрешал. И в этом свете, в этом тепле, в этой жизни — был голос. Не Эхо. Не Силенциум. Не Ноль. Другой. Женский. Низкий. Древний. Голос, который он никогда не слышал, но который знал. Голос, который сказал: «Ты боишься не смерти. Ты боишься, что тебя забудут. Но тебя не забудут. Потому что ты — звук. А звук не исчезает. Он просто затихает. Чтобы потом снова зазвучать».

Артём замер. Свет — этот мягкий, тёплый, золотой свет — заполнил зал, заполнил его тело, заполнил его душу, и в этом свете, в этом тепле, в этой жизни он почувствовал, как что-то внутри него — что-то древнее, что-то забытое, что-то, что он сам не мог назвать, — начало меняться. Чёрные линии на его ногах — те самые линии, которые поднимались от щиколоток к сердцу, которые пожирали его имя, которые превращали его в ничто, — начали светиться. Не чёрным. Не красным. Не оранжевым. Не зелёным. Не жёлтым. А золотым. Тем самым золотым светом, который вышел из трещины в зеркале. И этот свет — этот золотой, тёплый, живой свет — начал распространяться по его телу, по его венам, по его крови, и там, где он проходил, чёрные линии исчезали. Растворялись. Умирали. И Артём почувствовал, как его воля — та самая воля, которая когда-то заставила его встать на этот путь, которая заставила его взять книгу в кожаном переплёте, которая заставила его прошептать «Я согласен. Я отдам. Я спасу», — начала пробуждаться. Не в солнечном сплетении. Не в Манипуре. А глубже. В костях. В крови. В душе. И тогда он понял: это не просто свет. Это не просто золотой. Это — сила. Настоящая. Древняя. Вечная. Сила, которая не в мускулах, не в оружии, не в магии. Сила, которая в выборе. В решении. В действии. И тогда Артём, стоя в зеркальном зале, в свете, в жизни, — улыбнулся. Не страшно. Не устало. Не нежно. А светло. Радостно. Свободно. Потому что он знал. Он знал, что делать. Он знал, куда идти. Он знал, кем быть. И это знание — это понимание, это видение — было не проклятием, а даром. Даром, который он примет. Даром, который он отдаст. Даром, который спасёт всех.

И тогда — тогда голос заговорил снова. Но не из трещины. Не из света. Не из зеркала. А из-за его спины. Артём обернулся. Медленно. Тяжело. С трудом. Как оборачивается старик. Как оборачивается гора. Как оборачивается жизнь. И увидел её. Бабушку. Марию Васильевну. Она стояла в центре зала, и её длинное платье — не чёрное, не серое, не белое, — а золотое, как свет, который вышел из трещины, — стелилось по стеклянному полу, не касаясь его, и её волосы — седые, длинные, живые, — развевались, хотя ветра не было, и её глаза — серые, глубокие, мудрые, — смотрели на него. Долго. Молча. Беззвучно. И в этом взгляде — в этих серых, глубоких, мудрых глазах — было всё: любовь, ненависть, прощение, проклятие, жизнь, смерть, всё. Артём смотрел на неё. На бабушку. На ту, что умерла. На ту, что ушла. На ту, что стала тишиной. И в его глазах — серых, глубоких, усталых, — застыли слёзы. Не гнева. Не обиды. Не ненависти. А прощения. Он сделал шаг вперёд. И обнял её. Обнял бабушку. Обнял свет. Обнял жизнь. И сказал — тихо, хрипло, с той самой усталостью, которая была старше мира, старше времени, старше всего: «Я прощаю. Давно простил. Ты — моя бабушка. Ты — часть меня. И я люблю тебя. Всегда любил. Просто не знал. Просто не помнил. Просто боялся. Но теперь — теперь я знаю. Теперь я помню. Теперь я не боюсь. Я люблю тебя. Бабушка. Спасибо. Спасибо за то, что ты есть. Спасибо за то, что ты была. Спасибо за то, что ты — моя бабушка. Моя кровь. Моя жизнь. Моя любовь».

И бабушка — Мария Васильевна, та, что умерла, та, что ушла, та, что стала тишиной, — улыбнулась. Не страшно. Не устало. Не нежно. А светло. Радостно. Свободно. И сказала: «Ты сделал это, внучок. Ты прошёл. Ты выбрал. Ты принял. И теперь — теперь ты знаешь. Знаешь, что воля — это не сила. Воля — это выбор. Выбор быть собой. Выбор любить. Выбор жить. И тот, кто выбирает, — тот получает. И тот, кто получает, — тот отдаёт. И в этом — тайна. Тайна, которую ты узнаешь. Завтра. Когда войдёшь в четвёртую пещеру. Когда встретишь Виридиан. Когда услышишь её историю. Ту историю, которую нельзя рассказать. Которую можно только прожить. Ту историю, которая убьёт одного из вас. Ту историю, которая спасёт всех. А пока — иди. Отдыхай. Набирайся сил. Потому что завтра — завтра будет день, который изменит всё. День, который изменит тебя. День, который изменит мир. И этот день — завтра. Всегда завтра. Потому что завтра — это единственное, что у нас есть. Единственное, что мы можем. Единственное, что мы должны. И в этом — тайна. Тайна, которую ты узнаешь. Когда-нибудь. Когда придёт время. А пока — спи. Отдыхай. Набирайся сил. Потому что завтра — завтра ты войдёшь в четвёртую пещеру. И то, что ты там найдёшь, — изменит тебя навсегда».

Но когда бабушка произнесла эти слова, когда её голос — тихий, мягкий, нежный — растворился в свете, когда её глаза — эти серые, глубокие, мудрые глаза — закрылись, — Артём, стоявший в центре зала, вдруг почувствовал, как что-то внутри него — что-то древнее, что-то забытое, что-то, что он сам не мог назвать, — начало меняться. Чёрные линии на его ногах — те самые линии, которые поднимались от щиколоток к сердцу, которые пожирали его имя, которые превращали его в ничто, — начали светиться. Не чёрным. Не красным. Не оранжевым. Не зелёным. Не жёлтым. Не белым. А фиолетовым. Тёмно-фиолетовым. Живым. И этот свет — этот фиолетовый, глубокий, живой свет — начал распространяться по его телу, по его венам, по его крови, и там, где он проходил, чёрные линии исчезали. Растворялись. Умирали. И Артём почувствовал, как его воля — та самая воля, которая когда-то заставила его встать на этот путь, которая заставила его взять книгу в кожаном переплёте, которая заставила его прошептать «Я согласен. Я отдам. Я спасу», — начала пробуждаться. Не в солнечном сплетении. Не в Манипуре. А глубже. В костях. В крови. В душе. И тогда он понял: это не просто свет. Это не просто фиолетовый. Это — Сахасрара. Фиолетовая сфера. Центр космоса. Центр всего. И эта сфера — его сфера, его центр, его всё — пробудилась. Не потому, что он этого хотел. Не потому, что он этого ждал. Не потому, что он этого добивался. А потому, что он выбрал. Выбрал простить. Выбрал принять. Выбрать жить. И в этом выборе — в этом решении, в этом действии — была сила. Самая главная сила. Самая настоящая. Самая вечная. И тогда Артём, стоя в зеркальном зале, в свете, в жизни, — улыбнулся. Не страшно. Не устало. Не нежно. А светло. Радостно. Свободно. Потому что он знал. Он знал, что делать. Он знал, куда идти. Он знал, кем быть. И это знание — это понимание, это видение — было не проклятием, а даром. Даром, который он примет. Даром, который он отдаст. Даром, который спасёт всех.

Разговор с бабушкой