Гавриил. Осколки души

— Нет, — очень сурово ответил незнакомец. Он приподнял подбородок, выпрямился и облокотился назад.

— Для своих лет вы слишком торопливы, и ведь наверняка жизнь учила неоднократно вас не делать поспешных выводов, особенно с незнакомцами: спешка многих полководцев привела к гибели.

Улыбка исчезла, как вчерашний день, с лица Гавриила; он словно окаменел, и, сомкнув зубы, ухватился за руль максимально крепко.

— Я вас обидел? Прошу, не стоит злиться на меня, я ведь просто вёл беседу в надежде услышать от вас, что вы предпримете дальше.

Гавриил молча пытался проникнуть в сознание клиента, но впервые столкнулся с тем, что у человека, кроме пустоты, он не видел ничего. Шум и тьма лишь бушевали в его голове. Это жутко напугало Гавриила, ведь он всегда имел превосходство перед любым человеком из-за дара вселяться в сознание и читать мысли, и желание уличить клиента в чём-то грязном, сокровенном, найти и в нём изъян, пропало напрочь. И как бы он ни концентрировался, как бы он ни пытался применить свой дар, ему не удавалось увидеть больше, чем чёрный цвет. Из-за переживаний он стал ёрзать в кресле, тяжело дышать и по итогу заехал на заправку со словами, что не рассчитывал на столь длинную поездку и вынужден заправиться.

Выбежав на свежий воздух, он, словно воздушный шар, лопнул и стал ругаться матом, но эти крики были направлены в никуда, в ночную гущу деревьев, что были недалеко от колонки. Волнение вновь прокралось в его душу, и он пустился в карман, чтобы достать фотографию Кайи, но не сумел её отыскать, и вот тогда им полностью овладела паника. На его лице при свете луны виднелись дрожащие губы, а по лбу выступил холодный пот, который уже блестел и по щекам, и над губой. Он кинулся бежать в здание, где оплатил бензин, и забежал в туалет, где стал умываться холодной водой и проговаривать шёпотом:

— Всё будет хорошо, всё будет хорошо, Гавриил, ничего не бойся, всё будет хорошо.

Закрыв глаза, он окунулся в самые светлые воспоминания своей жизни.

— Мы так и не смогли отыскать родителей нашей девочки, а одного имени недостаточно, чтобы как-то выйти на них.

— Ты же знаешь, это не первый и не последний раз, когда деток бросают. Главное! Она здорова и для своих лет достаточно развита. Конечно, странно, что родителей не помнит своих и даже фамилии.

— А глянь на нашего Гавриила — его словно подменили. Я его не узнаю.

— И ты заметила?

— Помнишь хоть раз, чтобы он улыбался и общался с кем-то? Я вот нет. А работаю уже здесь два года.

Это общались тётя Женя, та самая нянечка, что приводила в чувство Кайю, и воспитатель детского дома Раиса. Они стояли на жутком морозе, укутавшись в дублёнки, шапки, перчатки, подштанники, шерстяные брюки, носки и, наконец, валенки. Пар изо рта был густым, как от сигар, но, несмотря на жуткий мороз, дети активно играли: все обожали кататься на горке, построенной охранником, и также сидеть в ледяной пещере, которую он соорудил; некоторые пытались лепить из замёрзшего снега снеговиков. В то время как Гавриил не отходил от Кайи, он молча ходил за ней, пытался как-то угодить ей; когда та спускалась с горки, подавал ей руку и помогал взбираться на неё. А если кто закидывал снежками, даже пусть из ребят постарше, он бросался на них и сбивал с ног. Стоило Кайе улыбнуться, как тут же он улыбался ей в ответ; как только оборачивалась, играя с другими детками, он каменел лицом.

Прошли годы, их дружба только крепла. И в один из дней летних, сидя на лавочке, рассуждали двое.

— Скажи, Кайя, а что будет, когда мы закончим учиться? Что дальше? Пойдём работать?

Кайя и Гавриил раскачивали обвисшие ноги и смотрели на старинный дуб на территории своего детдома.

— Ты же знаешь, я люблю петь, — сказала Кайя.

— Так ты будешь певицей? Вот только у тебя это получается плохо.

Гавриил засмеялся.

— Ты же всегда меня хвалил перед всеми, и что я лучшая в нашем хоре! Или ты мне врал? — возмутилась Кайя и отвернула голову от Гавриила, задев его своими золотыми волосами.

— Это неважно, нравится мне твоё пение или нет, лучше тебя никто не пел и не будет петь! И если ты позволишь быть твоим другом на всю жизнь, я буду им всегда!

Кайя повернулась и обняла его сильно-сильно.

— Мы будем всегда, слышишь, Гавриил, всегда рядом, миллионы лет.

Он выбрался из её объятий и стал ходить вокруг себя и задумался, проговаривая вслух:

— Миллионы лет, а сколько сейчас лет нам? 12?! Миллион вычесть 12? Не-е-е, люди столько не живут, вот 70 — да, 100 — да, но столько нулей, даже в календаре нет!

— Не принимай буквально! Просто мне так хочется! Я хочу, чтобы наша дружба длилась миллионы лет!

Наши дни. Гавриил ещё раз умылся холодной водой и, посмотрев в зеркало, проговорил:

— Ты всегда будешь жить в моём сердце, Кайя.

Приступ паники отпустил. И, доставая руку из кармана джинсов, он увидел в ладони ту самую фотографию Кайи.

Гавриил поспешил за руль и принялся продолжать маршрут. Незнакомец сразу поинтересовался, всё ли хорошо. На что Гавриил ответил: «Да».

— А так и не скажешь, с той скоростью, что вы покинули машину и так долго вас не было, — подметил он.

— Я отлучался в туалет, извините, что заставил ожидать. Расскажите, раз нам предстоит ещё в дороге провести чуть меньше часа. Откуда вы и чем занимаетесь? Если не секрет.

Гавриил решил не дожидаться наступлений и взять диалог в свои руки.

— У меня командировка сейчас. В детали своей должности посвятить не могу, но цель проста — убедить объект в том, что под каждым простым решением кроется важность. И пока вы не задали встречный вопрос, отвечу. Вот, например, вы одинокий человек, ни семьи, ни карьеры, и любое принятое решение, как вы считаете, не судьбоносное: мол, что бы сейчас ни сделали вы, кардинально не поменяется ничего, но истина в том, что как раз именно сейчас ваша судьба и решается в эти часы, секунды. Каждый раз, когда вы говорите себе, что сегодня самый обычный день, ничем не отличающийся от другого, что это рутина, болото, называйте как угодно, — но это и есть определение существования.

— То есть вы бизнес-тренер? Или психолог?

— Моя награда измеряется только в результате. Либо я сумел сделать, либо провалил задание. А у психологов или тренеров больше про ощущения, там нет чёткого измерителя.

— Я не понимаю, честно, кем вы работаете и что за цель преследуете. Но хоть назвать зарплату сможете? Так, чтобы я понял.

— Не всё в этой жизни дано постичь, тем более за столь короткий период. А я работаю бесплатно, говоря на вашем языке.

Гавриил улыбался; его забавил бред от клиента. Но решил не вступать в спор, ибо первый урок он запомнил — не делать поспешных выводов.

— Допустим, вам не нужны деньги, и да, я вижу, что заказ у вас корпоративный, но за что-то вас должны купить? Если не деньги. Ещё за что можно работать? И кататься посреди ночи в соседние города.

— Например, за идею. Вот в детстве у вас была мечта, Гавриил? И измерялась она в деньгах? Больше всего чего вам не хватало?

И тут Гавриил потух, как свеча. Больше вопросов не стало; он вернулся в своё детство, чтобы самому себе ответить на вопрос, ответ которого и так прекрасно знал.

Примерно двадцать лет тому назад. За письменным столом сидели Кайя и Гавриил; они решали задачу по математике, оставшись после уроков. Их ничего не могло отвлечь от погружения в цифры, интерес к верному ответу пленил умы детей. По итогу Кайя завершила первой и, развернувшись к Гавриилу, пристально разглядывала, как брови Гавриила то поднимались домиком, то опускались прям на глаза.

— Ура, решил! Кайя, а задача совсем не сложная!

— Только ничего, что мы последними её решили? Чему ты так радуешься?

— Какая разница? Главное, что мы решили. Пойдём уже гулять, а тетрадь оставим на учительском столе, чтобы утром он обрадовался, увидев, какие мы крутые!

— Разница есть и огромная! Если тётя Галя приготовит нам еду на час позже? Разница будет? Можешь не отвечать, она будет! И так везде и со всем.

Гавриил не подал виду, что впервые за столько времени испытал унижение: Кайя сделала ему замечания, хотя он считал, что мальчикам нельзя перечить — так говорили старшие ребята, а они были всегда правы! И вот сейчас ему казалось, что произошло что-то страшное, которое перечеркнёт их отношения; унижение он не прощал никому и никогда. Но вот злиться на Кайю он не мог и никогда не держал обиду больше минуты, ни сейчас, ни потом. Она растворялась в воздухе, как облако из-под горячего чая, и в сердце оставалось только место для безграничной любви его к ней.

Гавриил с Кайей гуляли по садам у школы и наслаждались солнечными днями, так как сентябрь не успел ещё охладить прогретую землю. Гавриил был одет в белую рубашку, а поверх — пиджачок; ему он достался по наследству в детдоме, а тем также передавали те, кто вырастал, и так цепочка длилась, пока вещи не снашивались до дыр, от которых не спасали подкладки.

— Кайя, я часто вижу сны, где мы постоянно бежим от кого-то, прыгаем по крышам школы, то в каком-то доме окажемся, и снова бежим, даже помню, как мы выпрыгнули в окно и мягко приземлились на землю. Я просыпаюсь и ловлю себя на мысли, что я счастлив. И я там тот, кем бы хотел быть.

— А что хорошего в этих снах, что ты так счастлив? — спросила Кайя, срывая с веток маленькие яблочки, и, поделившись с Гавриилом, уплетала их.

— Меня очень сильно тревожит одна штука.

Гавриил весь скривился, то улыбался, то жевал губы, то нос чесал.

— Я не знаю, что это такое, но похоже на страх. Во сне я уверен, что ты моя, ну, в смысле, мой друг, мой человек, короче это…

Гавриил опустил голову; его шаг замедлился, и он стал чесать левую ладонь руки и так внимательно смотреть на неё, словно пытался увидеть линию судьбы. Кайя же смиренно слушала и еле сдерживала смех.

— Хочу, чтоб ты знала: ты самый мой родной человек. Ты же обещаешь, что никогда не уйдёшь и не оставишь меня одного?

Кайя нежно улыбнулась и ответила:

— Ну куда я могу деться? Мы же живём в одном доме.

— Тебя могут забрать, все знают, что девочек забирают чаще, а такую, как ты, тем более.

— Какую такую?

— Ты всё знаешь. Не прикидывайся. Это я странный, со мной мало кто хочет общаться, а усыновить — ни за что не поверю!

— Ой, всё, пошли скорее домой, я с голоду умираю.

Наши дни.

— Видите, Гавриил, вам трудно ответить на этот вопрос честно, так как в детстве вы явно не желали денег. И моя цель — раскрыть в людях их главное желание и подарить им это. И как бы тщательно ни скрывали свои намерения, свои настоящие мысли, не говоря уже о том, какие желания из детства похоронили глубоко в душе, то стоит случиться горю или простой неудаче настичь вас — вы возвращаетесь к тем истокам, где формировались мечты и желания, но только уже смотрите с жалостью к себе из-за того, что не успели и не смогли добиться ничего из того, о чём мечтали. Представьте себе — это как прощаться с уже умершим человеком. Сущность такова человека, что осознание всегда приходит после. Так вот, Гавриил, назовите, чего вы больше всего желали в детстве, и, уверен, там не будет слова «деньги».

— И что? К чему все эти умные суждения? Какой ребёнок будет мечтать о деньгах? Есть большая разница между умным человеком и тем, кто хочет им казаться…

Гавриил замолчал, раздумывая: «Зачем я кричу?! К чему весь этот разговор, что он хочет от меня? Благо осталось ехать двадцать минут».

— А как же все эти люди, которые просыпаются, не зная, что им сегодня делать? Чем занять себя? Кем работать? С кем встречаться? Может, построить семью с придурком из соседнего дома или с парнем, что кажется задротом из отдела аналитики, ибо мне уже 40, а рожать надо. Или лицемеры, пьющие водку за дружбу, а потом спящие с их жёнами? А может, про богатых и избалованных деток? Которым всё мало, и они всегда будут уверены, что, что бы ни случилось, отец всегда отмажет. А может, про политиков? Которые утверждают законы, говоря, что это во благо народа, но блага бывают разные и народ может сократиться до своего круга семьи. Какую бы тему нам ни пришлось обсудить, вам всё равно придётся рассказать мне правду, Гавриил. Вас очень сильно тяготит одна боль, и имя ей — одиночество. Так чего вы больше всего хотели в детстве?

По лбу Гавриила побежал пот, сердце его застучало быстрее, а руки онемели. По вискам забился нерв, словно струна, и раздался глухой гул в левом ухе, словно ветерок из скважины в форточке зимой. А клиент продолжал смотреть в зеркало заднего вида, откуда чётко наблюдал за Гавриилом. Он был спокоен и нем — никаких эмоций, словно рыба.

— Боитесь произнести слово? Ну, давайте я помогу. Вы никогда не видели своих родителей, а для людей это как быть особенным до конца своей жизни. В детдоме вы сторонились всех людей из-за того, что могли чувствовать и видеть их мысли, их желания, и, чуть повзрослев, примерно в 4 годика, вы уже понимали: это уникальность ваша. А почему не подпускали никого, кроме няньки? Потому что она меньше всех думала плохо о людях и бранилась на них без причин. И только появление одной малютки изменило твою жизнь. Та девочка была для тебя всем, пока…

Гавриил выжал тормоз до упора посреди поля и, выйдя из машины, стал идти по дороге; голова его была опущена, и от прохлады его знобило, а оставалось им ехать буквально пять минут.

Примерно 17 лет назад.

В этот день никому не спалось: по телевизору показывали боевик, который завлёк внимание как деток, так и няни с охранником. В большой комнате, где располагался десяток табуреток, по центру стояла тумба, на которой расположился телевизор, пульт от которого был потерян, и как только был перерыв на рекламу, самый маленький бежал уменьшать звук, а те, кто сидел на полу на красном ковре, оборачивались к остальным и бурно обсуждали, какие крутые сцены они сейчас увидели, и каждый мальчишка мечтал быть похожим на главного героя. Позади всех сидел Гавриил с легко наклонённым корпусом к Кайе; его рука крепко держала её руку. Этот жест напоминал объятие двух родных людей, которые спустя годы стали любить только сильнее; этот жест был нежным прикосновением двух душ, начало данного союза которых было предрешено за долгие годы до их создания. Они не разлучались теперь друг от друга ни на минуту, их дружба, которая переросла в нечто большее, настораживала воспитателя, и та всегда находила повод сделать Гавриилу замечание за беспорядок в комнате, а Кайю уличить в распутстве за прижимы к Гавриилу.

На следующий день днём все выбрались гулять: кто в соседние дворы к знакомым, кто в саду детдома решил провести субботний день, кто-то за игрушками, а кто-то сидел, как Кайя и Гавриил, за книжками, изучая греческую мифологию и египетских богов. Они были увлечены друг другом не меньше, чем любимым занятием, будь это просмотр фильмов или чтение книг, будь это урок по истории или пробежка вокруг школы. Внезапно прозвучал скрежет скрипящей двери, и на пороге стояла воспитательница Раиса. К удивлению, сегодня она была в радостном настроении: она улыбалась во весь рот и словно парила в воздухе, несмотря на своё достаточно плотное телосложение, которое вызывало бурное обсуждение среди всех детей, потому как надевала одежду на размер меньше.

— Детки! Детишки мои.

Раиса была в полном восторге — от чего, пока неясно. Гавриил успел прочесть её мысли, но было уже поздно: в комнату вошла пара.

— Поздоровайтесь с нашими гостями.

«Это ещё кто такие?» — подумал Гавриил. Он смотрел на них и на Кайю, и вот так бесконечное число раз, пока Раиса снова не стала говорить.

— Это наша всеми любимая Кайя, а это Гавриил.

Их взгляд фокусировался исключительно на Кайе. Страх окутал зелёные глаза Кайи. Перед ней стояла пара средних лет: мужчина с проседью и большой скважиной в передних зубках, чуть выше его обветренных губ торчали рыжие густые усы; дама же была в чёрном платье и с причёской словно одуванчик: короткие серо-пепельные волосы стояли столбиками вокруг её головы, яркая красная помада и румяны, и красный кожаный пиджак; мужчина же был одет в джинсовый костюм с чёрной сумкой на поясе и в кроссовках цвета хаки. Ему не хватало бейсболки, чтобы он создал впечатление типичного американца.

Их взор не покидал Кайю. Для Гавриила это было ударом, но он с ним справлялся, успокаивая себя словами от детей постарше, что ребёнка не посмеют забрать против его воли, и не сомневался в том, что Кайя откажет любой семье, так как между ними любовь. На просьбу Раисы покинуть комнату Гавриил всячески пытался найти повод остаться: то книгу забыл, то ботинок сполз, то что-то надо срочно сказать Кайе, и когда Раиса поняла, что он задумал, то, схватив его за руку, показала своё настоящее лицо: перекошенный рот, выпученные глаза и голос — как ножом по стеклу, а пара, наконец присевшая на стулья, только мило улыбалась и благодарила её за то, что выгнала истеричного мальчика.

— Кайя, всё будет хорошо! Кайя, посмотри на меня!

Гавриил это кричал у самой дверной арки, когда в неё Раиса запихивала его; Кайя так и не поднимала головы, а лишь сидела, склонив свой взор к рукам, которые сложила у ног своих.

Гавриил не догадывался, что это была их последняя встреча. В тот день Раиса запрягла его работой по уборке территории, и когда он вернулся обратно, закончив собирать листву, Кайи уже не было, как и не было её вещей. Больше Гавриил не видел Кайю никогда. У него осталась только маленькая фотография, которую он сохранил по сей день.

Наши дни.

— Гавриил! — закричал клиент, выйдя из машины и побежав в его сторону. — Твоей вины нет в том, что произошло тогда! К чему это привело? Посмотри на себя сейчас, ты живёшь в прошлом и пытаешься найти ответы, которые не изменят настоящее, потому что не ты допустил ошибку! Твой выбор был жить с ней! Гавриил, ну остановись, прошу.

Гавриил обернулся, так и не подняв головы.

— Я каждый день искал ответы в своей маленькой голове: почему она бросила меня, почему её нет больше со мной! Каждый день я приходил и садился на лавочку, где мы обсуждали наше будущее, я пытался её найти!

Гавриил говорил, надрываясь, и голос его охрип.

— Она не понимала, что, если уйдёт из моей жизни, я больше не смогу жить?! Я возненавидел её всем сердцем и проклинал её каждый день! Каждую ночь я желал всем людям сдохнуть, чтобы как-то легче стало мне! Но мир жил дальше, а я стал комком из ненавистей ко всему живому и тонны сожалений к себе.

Клиент подошёл к Гавриилу на расстоянии вытянутой руки.

— Я понимаю, что уже влип в какую-то неприятную ситуацию, ведь вы не человек, возможно, и я тоже, но я устал убегать от всего чего-то неизвестного, ведь вы первый, чьи мысли я так и не сумел прочесть, но я вас не боюсь! я ребёнок, от которого отказались родители, и так предательски, как я считал в далёком детстве, обошлась единственная живая душа, которую я люблю по сей день, не сломает ничего!