Сухинские берега Байкала. Книга 2

– А теперь, давай-ка мил человек, заодно сменим на тебе и повязку.

Поддерживая, старик осторожно усадил Осипа на лежанку, и обильно смачивая иным резко пахучим отваром, очевидно из других таежных произрастаний, почти безболезненно аккуратно снял окровавлено подсохшую повязку с левого предплечья, наложил на рану размоченный в горячей воде, завяленный растительный лист и вновь перевязал. Затем с прежней старательностью омыл тем же отваром все прочие ссадины и ушибы на голове и теле больного, и вновь помогая укладываться ему на лежанку, он успокаивающее проворковал:

– Ну, вот и ладненько…, теперь отдыхай, набирайся сил, выздоравливай.

Осип, закрыл глаза, и почувствовал, как все разом прекратилось перед ним кружиться: и помещение в котором находится, и очаг, столь блаженно притягательно источающий тепло, и диковато обросшее лицо старика и грубо сколоченный древесно-дощатый стол, на котором лучилась жировая плошка, смутно вырисовывая тусклым светом рядом стоящее жестяное ведерко, и горку с нехитрой посудой, прикрытой чистой, наверное, старательно стиранной не раз, тряпочкой. И он погрузился в благостнооздоровительный для себя сон.

На четвертый день, после того как пришел в себя, проснувшись ранним утром Осип с уверенностью ощутил, тело его заметное чувствительно пополнилось здоровой силой. Оторвавшись с предосторожностью от постели и коснувшись босыми ногами пола, он медленно, уселся на край топчана. В столь ранний час, Осип более внимательно, чем до этого оглядел внутреннее строение, и убранство помещения в котором находился. Первое что сразу же бросилось в глаза, оно не имело привычного потолочного перекрытия. Над его головой высилась двухскатная бревенчатая кровля, как он разглядел, крепившаяся на так называемых «самцах и курицах с переводами», т. е. поперечинах, параллельных фронтону балках, стягивающими стены сруба и являющимися крепежной опорой для стропил. Крыша, в таком случае, имела двойной слой из бревен, продольно колотых надвое, плотно подогнанных друг к другу: нижний – бревенчатым полукругом внутрь помещения, верхний – наружу. С таким устройством крыш Осипу уже доводилось сталкиваться, он знал, между слоями двойного настила в таком случае, обычно укладывают еще и листы бересты, а для усиления водонепроницаемости кровли, межбревенчатые стыки, обильно промазывают дегтем, или смолой. Оглядывая кровлю, он обратил внимание и на то, что стены этого необычного помещения, где только возможно, увешаны, множеством пучков завялено-сушеных трав, с самой разной формой листьев, стеблей и корневищ. Массивные бревна сруба, толщиной, немногим менее разве что в локоть, аккуратно оттесанные топором. Снятие щепы лишь в углах сходило на нет, из-за чего внутри стопы они имели ту же цельно-округлую форму.

В Прибайкалье, в деревнях, где довелось бывать Осипу Бабтину, печи в избах русских крестьян, уже давно отапливались по белому, ложились в основном из кирпича и лишь изредка встречались еще и глинобитные. Печь в зимовье старика, выполненная по какому-то не известному Осипу образцу, стояла посредине строения и топилась со всей очевидностью по-черному, так как дымоход, выходящий за пределы кровли, отсутствовал. Для освещения в ночное время вверху печной кладки имелась специальная печурка, где сжигалось смолье.

Топчан, на котором сидел Осип, стоял придвинутым впритык к стене, не более чем в аршине, напротив печи. По левую руку от него находились входная дверь и наглухо запираемое оконце. Прямо, по ходу от дверного входа громоздился обеденный стол, слева за ним уткнувшись в угол, смыкающий стены, деревянная лавка, справа от нее, не далее как в аршинах двух, печное, топочное чувало. Сруб зимовья наличествовал двумя косящатыми окнами. Одно озирало северную сторону, а второе восточную. Окна не превышали и локтевого размера, северное – затянутое брюшиной животного происхождения, восточное – мутно зеленоватым набором из стекольных осколков. Дневной свет через них проникал слабо и в зимовье царил полумрак. Лаврентий Минеевич, все прошлые сутки ухаживающий за Осипом, в этот утренний ранний час, звучно издавая переливистый храп, спал, на подстилке из слежавшихся плотно и плоско, свежо нарванных ранее трав, широко разметавшись на полу у очага в передней половине зимовья, положив в изголовье округлый древесный обрубок. «Это надо ж, каков добрейший старик, сам спит, мается на полу, а мне цельный топчан уступил!» – удрученно, вместе с тем благодарно тепло и восхитительно подумал Осип.

За печью, левее восточного окна ухоженно располагался передний красный угол. Осип поднялся с топчана, и покачивающейся неуверенной поступью, медленно приблизился к нему. Верхняя угловая полка, с локоть выше роста Осипа, лицевавшая диагонально передней части зимовья, являлась домовым иконостасом и на ней стояли четыре маленькие иконы, с поблекшим от времени ликом. Три выше, «Господь Вседержитель» по центру, слева святителя Николая Чудотворца, справа икона Пречистой Богородицы. Чуть ниже уровнем классического «триптиха», несколько меньше размером икона блаженного юродивого Лаврентия Калужского (о котором Осип ничего не знал). Значительно ниже иконостаса висели убелено-чистые и красиво-расшитые рушники, а под ними с аршин от пола возвышалась такая же угловая полка значительно больших размеров и на ней прикрытая столь же чистой белой холстиной лежала, совсем еще свежая краюха ржаного хлеба. Осеняя себя крестом, Осип, бубнящим тихим голосом произнес первые молитвенные слова:

– Во имя Отца и Сына и святого духа. Аминь.

Немного постояв в молчание и, почувствовав, когда все его мысли от всего окружающего земного отстраненно сосредоточились на обращение к богу, продолжил теми же благостно взывающими словами молитв, к каким с самого раннего детства приучала его когда-то мать.

Окончив молиться Осип, все так же зыбко и нетвердо ступая, поравнялся с окном, заслепленным брюшинной пленкой, слабо пропускающей божий свет. Отогнув в сторону боковой ее краешек, Бабтин невольно зажмурился. Проглянувший сквозь эту небольшую щель клочок солнечного ясного неба на какое-то время ослепил его безупречно чистой лазурной голубизной. В эту же щель следом ворвался порыв свежего лесного воздуха. Он был упоителен, переполнен приятно дурманящими запахами почвенной таежной прели и множественным разнообразием бурно взращенных на ней лесных трав. Улыбнувшись от прилива радостных чувств, Осип с глубоким, освежающим наслаждением вдохнул его в себя. Откуда-то из глубины буйств зарослевое чащобной, зелени, до его слуха донеслась свистяще незамысловатая песенка, вероятно мелкой лесной птахи, отчего его охватило еще более нежно-трепетное чувство, до глубины души взволновавшее его и он, ощутив учащенное сердце биение, испытал неодолимое желание поскорее оказаться за зимовейной дверью, оглядеть все, и ко всему дотянувшись руками прикоснуться, дотронуться.

Тем ранним, летним утром Осип впервые вышел на крыльцо зимовья после того как оказался у Лаврентия Кочнеева и точно крепким хмелем опьяненный, стоял он покачиваясь и вдыхая с невыразимым наслаждением всю сладостную прелесть свежего таежного окружения. Лучи только что стремительно восходящего солнца, украсно озолотив всю бурно разлохмаченную за лето зелень близлежащих кустов и деревьев, ярко и искристо играли всеми радужно световыми переливами над безбрежно-широкими просторами тайги. Еще на рассвете с южных гольцовых вершин, дохнул леденящей свежестью горный верховик. С восходом солнца он поутих, но настуженные им бело-ватные туманы, продолжали медленно сползать по при гольцовым распадкам. Заполоняя холодной, белесо-дымчатой поволокой ущелистое низинные пространства центральной пади они засеребрили в кристально сверкающий блеск росную влагу на предосеннее желтеющих травах, довольно обширной безлесной поляны, где раскинулось жилье старика. Кинув взгляд по радужному многоцветию на столь заиневевшей растительности, Осип разглядел средь ветшающей ее загущенности два небольших клина, под «завязку» засаженные картошкой, с пожухлой уже ботвой и засеянное по весне с тем же видимо стариковским старанием урожайно доспевающей колосисто ярицей.

Преодолевая не отступающее головокружение, он, покачиваясь, медленно спустился с крыльца, высотой-то всего лишь в две ступеньки. Иным, чудесно обновленным грациозно умиляющим, вдруг предстал перед ним в такой час этот кипящий благостно-могучей жизненной силой мир, затеряно притаившийся в столь глухом месте таежно-горном. Все еще охваченные серебристо-инеевой изморозью первых утренних заморозков высокие травостои, далеко просматриваемые на этой таежной поляне и, молоденькие деревца и кустарники на ближайшем речном берегу, как и приземисто плоские крышные скаты построек, и жердевая их огорожа, обильно мокреющие на солнце, все, в это погожее утро показалось ему невероятно волнительным и прекрасным. Все полыхало какими-то изумляющее теплыми, броско выразительными красками. Заметно повлажневшими глазами озирал он в эти минуты здесь все вокруг себя, волнительно теребя шовные складки на груди своей рубахи. Окидывая окружающее восхищенным взглядом, ему, как никогда ранее, вдруг захотелось нестерпимо подойти, дотронуться до листьев, блекло потускневших при таяния инеевой заморози на смородиновой поросли, зарослево кустившейся у одной из стен зимовья. Шаткой поступью приблизился он, приник к ней, и прижавшись щекой к листве, покрытой водянистым увлажнением бархатным глубоко вдохнул в себя, ни с чем несравненный запах терпко ароматный их. Его окликнули, он обернулся и увидел Лаврентия Минеевича, сидевшего на крыльце. Осип подошел к нему и грузновато опускаясь, присел рядом.

– Ну, слава богу…, ты уже на ногах – прищурившись от яркого света, улыбнулся старик.

– Лаврентий Минеич… – Бабтин помолчав, кинул озабоченно на собеседника взгляд – Скажи, будь добр…, и как же ето я здесь-то у тя очутился?

– А ты не помнишь?

– Не-ет… – растянуто, сокрушенное растерянно помотал головой Осип отрицающее.

– В ту ночь, мне плохо спалось, а когда на рассвете в Дёлокане выстрелы загремели, решил дождаться дня и сходить туда, посмотреть что там происходит. Прошло часа три, отпустил с привязи Мухтарку и пошел за ним вон туда. – старик махнул рукой в сторону распадка – Шел, шел, слышу, а он вверху косогора лает. Да лает, не как на зверя лесного, а навроде бы как жалобно умоляет меня подойти. Подхожу…, смотрю, а под скалой человек, совсем недвижимый лежит. Это и был ты. Взвалил я тебя на себя и как был ты весь в крови израненный, таким к себе и принес. Ну, а ныне получается…, слава богу, выходил тебя.

– А долго я здесь нахожусь?

– Так сегодня…, седьмой день, как пребываешь.

– Седь-мо-ой! – протяжно певуче, произнес растерянно Осип, как вдруг вплотную придвинувшись к Лавру Минеевичу, пристально вгляделся в его лицо. Что-то знакомое и далекое, как сон, показалось ему в чертах старика и Осип с обрушившейся на него неожиданностью, вспомнил, что где-то его уже видел. А тот, точно читал его мысли:

– Да, да, мил человек, мы уже встречались…, уверен, ты узнал меня. Все верно…, то была позапрошлая суббота, я как раз баньку готовил, смотрю…, а тут вы пожаловали. Я подумал поначалу, опять это варнаки Веньки Елчина подъехали…, ну и от того, так не ласково вас и встретил. Да хорошо, что с вами в тот раз Анчикоуль оказался.

– Анчикоуль?!..

– Ну, да он самый, Анчикоуль…, помнишь ли такого?

Осип поднялся с крыльца, вскинув голову и прищурив глаза, бросил пристально безотрывный взгляд, на засиненную дымчатость близ лежащих горных вершин, вкруговую возвышающихся над таежной поляной. Затем медленно опустил голову, Бабтин долго стоял, закрыв глаза не шелохнувшись, только скрюченно натруженные пальцы, от тяжелых крестьянских работ мелко подрагивая, суетно перебирали складки одежды. Как вдруг, лицо его судорожно исказилось, а по щекам на бороду покатились мелкие бусинки слез. Круто обернувшись к старику, он здоровой рукой наотмашь смахнул их, и еще более пристально, точно внимательно изучающее вгляделся в его обличие:

– Кажись, вспомнил… – и, резко понурив глаза себе под ноги, продолжил – Так чо получатся…, ето к тебе чо ли мы суды…, по пути в Дёлокан заезжали?

– Ну да…, да…, так все и было!

Осип, вновь порывисто устремив куда-то, в сторону растерянный взгляд, какое-то время задумчиво, что-то там, казалось, рассматривал, при этом: то волнительно расстегивал и застегивал пуговичный ворот рубашки, то более спокойно поглаживал чуть подрагивающими заметно потончавшими пальцами руки усы и бороду. Старик, наблюдая за происходящим, даже не пытался нарушить затянувшуюся паузу в разговоре, немало повидавший в жизни, он хорошо понимал, что может в такую минуту происходить в душе у собеседника. Оборачиваясь лицом к Лаврентию Минеевичу, Бабтин переспросил:

– Как ты сказал…, варнаки Веньки Ельчина?

– Так точно…, так о его людях я и упомянул.

Осип снова непродолжительно помолчал и продолжил:

– Лаврентий Минеевич…, а ить, ето ж оне были?

– Кто…, они… были?!..

– Я спомнил…, как утресь того дни на нас напали люди…, етога…, как его…, Ельчина.

– Я знаю – перебил Осипа Лаврентий Минеевич.

– Откуль?

– Когда метался в беспамятстве, ты страшным матом крыл Екимку, да и Ельчина поминал не добрым словом. Я ходил в Дёлокан и видел, за что ты их так немилосердно костерил.

Лавр Минеевич, тяжело вздохнул, сокрушенно покачивая головой:

– Это надо ж, сколько людей эти сукины сыны угробили… – и страдальчески грустно речь завершил свою – Тела-то я там их подобрал и по-божески земле предал, как полагается.

Осип, пошатываясь, поднялся по ступенькам крыльца, и распахнул дверь в зимовье:

– Минеич…, пойду я, прилягу…, а то плывет пошто то все в глазах…, качается.

Лавр Минеевич поднялся следом и, поддерживая его, помог дойти и лечь на топчан. Укрывая его холстиной, он ласково проворковал:

– Ты слаб еще очень, давай-ка парень пока что подольше отлеживайся, да набирайся сил.

Как будто в минуту тех только что сказанных стариком успокаивающее добрых слов он окунулся в снотворно-благое состояние своего немало настрадавшихся в последнее время тела, как перед ним вновь замелькали, запрыгали разные жуткие страшилища из ползучих гадов, рогатых чертей и еще каких-то безобразных чудищ с их леденящим сердце душераздирающим диким хохотом. И Осип с глубоким, учащенным дыханием в груди, весь в поту холодном порывисто резко оторвался от постели, и долго оглядывая все вокруг, приходил в себя, сидя на топчане, совершенно не понимающее где находится.

– Ты чего Осип, что-то неладное пригрезилось – метнул в его сторону обеспокоенно взгляд. входящий в зимовье Лаврентий Минеевич

– Аха!.. будь оно не ладным ето и золотишко што б я за ним кавды-то ишо хошь раз ходил –отозвался Бабтин глухо и повалившись обратно обессилено в постель дополнил совершенно спокойно более звучно засыпающий – ежли каким-то чудом в живых-то и остался.

В полдень, когда Лаврентий Минеевич накормил проснувшегося Осипа сытно-вкусным обедом, тот попросил старика присесть к нему на топчан и рассказал, как произошло нападение бандитов Елчина в Дёлокане.

Глава 10

Весело лепетал костер золотостарателей, высоким языкастым пламенем озаряя ближайшую около таборную округу. Слышно было, как во временной огороже лошади аппетитно похрупывают овес. Где-то раз за разом страшно ухнул филин и точно лесной леший захохотал. Ему ответно, в ту же минуту зачастив, зло отозвалась, заверещала какая-то видимо более мелкая ночная птица. И все стихло. На востоке над гольцами заалел небосвод, не нарушая благостно дремлющую таежную тишину, и ничуть не вторгаясь в ночную лиловую тьму. Но незаметно словно крадучись, рассеивая её, в след за утренней алой зарей, величаво разгорающейся на востоке, надвигался неудержимо дневной рассвет. С гольцовых круч, вначале всего лишь легким дуновением, а затем все более крепчающим свежачком потянул Верховик. Прошелся легонько по мелким высокогорным лощинам и дохнул там студеным хиусом, сгустившись же в Дёлокане, с гораздо большей силой вымелся он из горловины его узкой и стремительно понесся по пади, обдавая леденящим холодом растительность и живность её всякую. А у сбавляющего пламенем и жаром таборного костра, разметались в приятных и не особо сладостных сновидениях золотомои Бабтина, где перемешиваются: сопение, равномерное с заливисто могучим храпом, а то вплетаются средь того, сонный вскрик, сдавленный стон, или нечленораздельное бормотание, непомерно уставших за день людей. В эту ночь они даже и не позаботились о том, чтобы выставить караульный дозор.

Может быть, поэтому Осип спал столь чутко, и от того его предельно обостренный слух уловил легкий треск мелких на землю древесных сучьев опавших, раздавшийся где-то поблизости «Нако надо подняться да подживить огонь, не захирел бы он» – в полудреме Бабтина мелькнула мысль. Но то ли за прошедший день порядком подустал, то ли ленца крепко поприжала к лежанке и он, продолжив бороться со сном, так и не оторвался от нее.

Вдруг неожиданно разом испуганно захрапели и диковато затопотали копытами кони. Осип, вмиг расставшись с сонно притягательной одурью, словно голышом обданный ледяной водой, вскочил на ноги и охваченный тяжким испугом, громкоголосо заорал:

– Мужики!.. Вставай…, вставайте!

Старатели, мгновенно проснувшись, повскакали с лежанковых постилок. Полусонно зрячими глазами они какое-то время испуганно пялились в окружающую их предутреннюю полутемень, но ни чего там не углядывая, и не понимая причины поднявшейся суматохи, все враз вдруг невпопад загалдели, заголосили. Федька Крест бестолково прокричал громче всех:

– Леший етось…, леший лесной, бродяжнай, страшено-дикой!

– Чур, нас, чур! – истошно, еще более горласто вопил Васька Коршун, осеняя себя крестом.

Фимка Новоселов лихорадочно содрогаясь, всем телом, тоже неистово крестился, но сумев пересилить страх, опомнился и кинул в костер охапку сухих с хвоей сосновых сучьев.

Огонь с шумным треском взвился большим веером пламенным и резко отодвинул от костра темноту. А из нее оглушительно и громоподобно разверзся ружейный выстрел. Был предупредительный он явно, потому как настильная пламень его из кустов, прилегающих к табору в искрометном мгновение промелькнула почти над головами старателей.

– Осип, это я Еким! Ежель не хошь подохнуть, подходи суды первым, один и безоружен – в след раздавшемуся выстрелу через секундное время прозвучал громко-крикливый голос.

Но, не смотря на такое грозное предложение, суетно заполошный топот ног, одичалый ор бестолково мечущихся золотомоев еще какое-то время продолжались. Анчикоуль первым опомнившись, прекратил метание, схватил винтовку и, увлекая за собой Осипа, бросился к листвяной колоде у костра, за которой они, как за укрытием, плашмя распластались.

– Вот подлец, он ить отрезал нам отход вниз по распадку! – прохрипел охваченный суетой и кипящим гневом Бабтин и опасно высунувшись из-за колоды, разразился еще более страшными матерными ругательствами. В ответ, громыхнул повторный выстрел.

– Оська, нада Дёлокан туктыми (взойти вверх) к анда Лабренти сурудем-вка тургэнди (надо отходить быстро).

Из кустов, где находились нападавшие, вновь послышался воинственно-зычный голос:

– Эй…, там, у костра…, не вздумайте сопротивляться, вы окружены!.. Предлагаю всем по-хорошему лечь без оружия на землю и не двигаться. А ты Осип напрасно артачишься, лучше выходи по добру по здорову суды …, тут как следоват обо всем договоримся.

Федька Крест и Васька Коршун, безропотно подчинились нападавшим, и словно безоговорочно сдающиеся в плен, в мгновение, подняв руки, проворно распростерлись на земле. Фимка Драный в отличие от них кинулся прочь от табора, устремившись вверх по распадку. Дико охваченный паникой он без оглядки, точно быстроногая лань, стремглав пересек лесок, в котором более недели таборовались золотодобытчики и столь же быстро преодолев безлесное пространство, сломя голову вломился в гущину ветвисто-высокого черемушника. Без разбору проломившись через него, он выбежал на сплошь усеянную огромным, валунным камнем россыпь, и оторопело остановился. Из-за ближайшей каменной глыбы, поднялись двое здоровенно крепких мужиков с ружьями наизготовку и двинулись к нему. Федька Крест и Васька Коршун глядя на стремительно убегающего Фимку, в мгновение, опомнившись, неожиданно вскочили и кинулись вслед ему, но сраженные ружейными выстрелами наповал, попадали замертво, отбежав не более как с десяток саженей от табора. Кузьма Кривой, с не меньшей проворностью разбросал жердевый запор конской огорожи, вскочил на первую, подвернувшуюся ему под руки лошадь и вслед за покидающими табор пустил ее в бешеный намет. Сорвались с места и другие лошади. Осип, ухватившись за узду одной из метущейся мимо, вскочил на нее. Нападавшие, из тех же кустов произвели еще несколько выстрелов. Выглянув из-за укрытия, Анчикоуль вскинул оружие и ответил в сторону стрелявших.

В этот момент Осип успел разглядеть, как Кузьма, медленно повалился с коня, а сам, покачнувшись от сильного удара, пришедшегося где-то возле левого плеча в руку, остро ощутил, как там обильно помокрело. Помутнело в глазах, и он, слабея, в то же мгновение повалился с лошади. Но подхвативший его Анчикоуль, перехватил уздцы и, запрыгнув вторым седоком, пустил её в галопирующую скачь. Лошадь не менее стремительно, чем Фимка Драный преодолела лесок, открытый травостой распадка и вломилась все в тот же густой черемуховый чащобник. Всадников нещадно хлестали раскидистые его ветви. Но вот кустистая зелень закончилась, и перед ними широко раскинулась труднопреодолимая серость валунно-каменистой гряды рассыпной, полого вывершивающейся где-то далеко в высокогорье. Конь под всадниками, на всем скаку налетев на этот разброс большой каменистости, резко остановился. Осип и Анчикоуль, едва удержавшись на нем, неожиданно увидели, как правее их, в саженях двадцати, или немногим более, на краю лесополосы, стоит с поднятыми руками Ефимка, а к нему подходят двое вооруженных людей, с направленными на него стволами ружей. Анчикоуль вскинув оружие, выстрелил в их сторону и с силой понукнул лошадь. Конь, пружинисто скакнув, мелко зачастил по мало хоженой тропе, виевато петляющей между крупными каменными глыбами. Один из направлявшихся к Ефимке Драному, выронив ружье, завалился меж валунов, а второй резко обернувшись, ответил выстрелом. Где-то близко над головой Бабтина пронзительно цвиркнула, пропела пуля. Анчикоуль успел передернуть винтовочный затвор, и еще одним метким выстрелом повалил и второго, только что стрелявшего в них. В те же самые секунды раз за разом сухо прогремели еще два выстрела. Выронив винтовку, Анчикоуль охнул, схватившись за грудь, свалился с коня, который тоже, как споткнувшийся, ничком рухнул наземь, но тут же пытаясь подняться, стал медленно переворачиваться на спину. Переворачиваясь, он чуть было не подмял под себя Осипа, и душераздирающе трубя предсмертным стоном, конвульсивно, судорожно замесил воздух всеми конечностями. Бабтин, успел выскользнуть из-под него и увидел, как с той стороны, откуда только что раздавалась поражающая пальба, прыгая, то по глыбам, то виляя между ними, к нему резво приближались, наставив оружие, еще двое стрелков. Осип, залег за ближайший валун и подтянул к себе винтовку Анчикоуля. Вогнав патрон в патронник, приподнявшись, он вскинул ее и, не целясь, выстрелил в приближающихся недругов. Чуть помедлив, Осип снова высунулся из-за валуна, и увидел, как те двое нападающие на него, смешались, и тоже попадали за каменные укрытия и принялись оттуда бухать наугад.

Пальба грохотала несусветная, горное эхо, многократно умножая, раскатистым громоподобием разносило ее далеко в округе. Но, очевидно не обнаруживая Бабтина визуально, они прекратили беспорядочно стрелять. Воспользовавшись тем Осип, извиваясь словно уж, пополз между каменьев, отступая в сторону лесистой окраины россыпи. Достигнув ее, он, слегка отдышавшись, скрылся в буйно пышущей зелени лесополосы. И только здесь Бабтин позволил себе оторваться от земли и сесть. Произвольно охватив себя взглядом, он с некоторым даже удивлением обнаружил, что вся его рубаха, а кое-где штаны залиты кровью. Увидев это, он неожиданно почувствовал, как из-за большой кровопотери, его нестерпимо противно одолевает тошнота и кружится голова. Сотрясаясь от лихорадящего озноба, большим усилием превозмогая боль и скрипя зубами, он с трудом скинул с себя рубаху. К счастью рана оказалась сквозной, пуля продырявила левую руку возле самого предплечья. Струпное покрываясь свертывающейся кровью, она теперь всего лишь слабо сочилась сукровицей. Надлежало безотлагательно сделать перевязку, но ее осуществление затруднял потайной мешочек с золотом, и его пришлось так же снять и отложить в сторону. Здоровой рукой и зубами Осип оторвал длинной полосой нижний край рубахи и как смог туже обмотал рану. И только он с тем справился, как сквозь зелень черемухового куста разглядел, что прямо на него идут те же самые двое. Выставив перед собой наизготовку оружие, они шагали, молча, пригнувшись, ступая мягко и бесшумно по-кошачьи, как ходят бывалые таежные следопыты. Затаиться, ни возможности, не времени не было, как и что-то соображать, и Осип машинально схватил винтовку, передернув затвор, выпалил наугад в их сторону и сорвался с места. В след прогремело два бесцельных выстрела, потом вдогонку еще несколько и все стихло. Вероятно, преследователи не решились следовать тут же по его пятам и на время отстали. А он, неплохо укрываемый растительной зеленью лесополосы, даже приостановился, прислушался и, убедившись в отсутствие погони, превозмогая головокружение и слабость, зачастил мелкой поступью по косогору вниз к бережной окраине ручья Дёлокан. Добежав и спрыгнув под невысокий, но отвесно обрывистый яр, он с ходу упал возле водяного уреза, отдышался, и крупными, жадными глотками начал вбирать в себя ломящую зубы студеную воду. Пил долго, с короткими передыхами. Оторвавшись от воды, Бабтин подобрался и, усевшись поудобнее, ощутил очередной остро нарастающий тошнотворный приступ. Перед глазами все замельтешило и куда-то поплыло. Осип закрыл их и, как ему показалось, на мгновение провалился в забытье, потому как, не вольно, вероятно пребывая не то во сне, не то в беспамятстве повалился на бок, вздрогнул, услышав свой громкий, затрудненно тяжкий храп.