Полная версия:
Месть деревенская
Месть деревенская
Оглавление
ПРЫНЦ УКОРОЧЕННЫЙ
МАЭСТРО ПО ЗАКИДОНАМ
ПЯТНИЧНЫЙ ХАМ
АРЕСТ
ЭТОТ СТРАННЫЙ НОВЫЙ ГОД
УЛьЯНИНО СУМАСШЕДСТВИЕ
РАССВЕТЫ В СТЕПИ ДОЛГИЕ…
БОРИС И МАРИЯ
МЕСТЬ ДЕРЕВЕНСКАЯ
ПРЫНЦ УКОРОЧЕННЫЙ
Вообще-то по паспорту у " прынца" есть фамилия – Ребров, но это для государства. Для односельчан он – Анатолий Васильевич, хороший молодой прораб, грамотный и спокойный. Сероглаз, роста выше среднего, лицо слегка вытянутое, волосы светлые, нос широковат, но не до безобразия. Однако для собственной « благовредной» суженой, некогда на семейную жизнь «осуждённой», он не более чем «салат из свинорыльных, пеньков наивных, сучков крапивных или сельдерея рахитного и козла чесночного...» В общем, скотный двор в при доме, а не муж.
Бывает, выдаются и более жёсткие эпитеты, но это уже непечатно. Фантазии его супружницы Виктории Пантелеймоновны хватает, что на степень, что на звания. Иной раз так окрестит – морской флот в ауте. А Толик слушает, да только покряхтывает. Десятый год покряхтывает. Попробовал как-то после месяца медового возразить, да ещё на тонах, что повыше среднего – даже выговориться не успел, как оказался на полу с кастрюлей щей на голове. Благо не горячих. Пока отплёвывался да отфыркивался, – побелел, но не от злости, а от муки и теста, что Виктория на него вывалила вместо второго блюда. Третьего Толик дожидаться не стал, выскочил из дома и в речку, благо, лето на жару не скупилось. Поплыл прямо в одежде. А Виктория стояла на берегу и надсаживалась так, что лягушки, потрясённые ором, затихли. Плавать жёнушка не умела, но выражалась – вороньё стаями аплодировало. Несколько раз Толик обижался и сбегал к матери из дома, но не проходило и трёх дней, как возвращался. То детей становилось жалко, то самого тоскою до зубной боли выворачивало. Словно молнии в душе канатом вытягивались, так к жене тянуло, иной раз домой мчался, оврагов не замечая. Не мог без неё. Не мог! Как бы Виктория ни костерила мужа, но это случалось только днём, а едва опускалась ночь, ласковее и желаннее женщины, чем его Вика, по всей округе не было. А слова-то какие в сердце берегла! «Родной, единственный, ненаглядный, желанный...» И не только слова! Хоть ночью, да обретал своё истинное мужское счастье Анатолий. Потому и смирился. Мать, наблюдая за семейными баталиями сына, только, охала да приговаривала:
– Приворожила она тебя, видит Бог, приворожила, змеюка подколодная. Околдовала, ведьмино отродье. К чему терпишь?! Чего ради!
А Толик молчал и усмехался, слушая, как в очередной раз его ровняют с огородом. Но сегодня не выдержал, узнав, что он не только «репей замызганный, баклажан зачуханный», но и «прынц укороченный». Выскочил из дома и так хлопнул дверью, что посуда в серванте испуганно зацокала. Уже на улице погрозил кулаком жене, подглядывающей в окошко из-за штор, злой направился к другу Витьке Кузьмину. Тот как раз дрова рубил для бани под песни из магнитофона:
Мы все заложники Любви –
Хозяйки веры и обмана,
Надежды, сердца, зла, судьбы,
Могучей, искренней, желанной…
Мечты из плоти и крови,
Случайностей от мановений.
Она дарует и корит…
Да соткана из дуновений
В холсте из солнечных лучей
Дыханьем лунного затменья!
Владыка света и ночей –
Вселенской истины знаменье!
Её не спрятать, не забыть,
Не заглушить печальной чаркой,
Не избежать, не отмолить,
Не опломбировать печатью…
Она незримая везде!
Пред каждым, в каждом, за спиною…
На суше, в небе и воде,
То рушит, то упрямо строит…
И кто влюблён,
но нелюбим,
И кто любим, но безответно…
Святыней тайных снов храним
Заложницу судьбы заветной!
Мы все заложники любви,
Планета, солнце, свет луны,
Рожденья миг и вздох волны…
Мы для любви
сотворены!
Любовью мы! И для любви,
Планета, солнце, свет луны,
Рожденья миг и вздох волны…
Все для любви сотворены! Все!
Увидев угрюмого Реброва, всё понял без слов. Не в первый раз Толик у него отсиживался после Викиных "комплиментов". Выключил магнитофон, топор положил подальше от Реброва. Молча уселись на лавочку, закурили. Первым прервал молчание Кузьмин.
– Заложники любви! Заложники.. Хе…хе… Слухай сюда, ты мне растолкуй, недотёпе, с чего она на тебя кидается? Хорошая собака и та без повода не лает, а твоя...
– Заначку нашла в старой куртке. Я её в сарай повесил, грязную. Думал, и внимания не обратит, а она выстирать вздумала, вот и вляпался.
– М-да, знаю твою чистюлю, в её сараях чище, чем в сельской конторе. Натурально. Всё равно, слухай сюда, надо твою… это… проучить. Всё, достала. Пора указать, кто в доме хозяин.
– Кулаком, что ли? Уже пробовал, руки не поднимаются.
– Зачем кулаком, это аттавизьма – кулаком. Надо по-современному, интеллигентно, по-тихому, но значительно.
– Десять лет молчу – не помогает.
– Выходит, не так молчишь, как надо, не значимо. Толян! Молчать надо так, чтобы за версту видно было, слышалось и чуялось!
– Ты, что, дров перерубил или на поленьях навернулся? Это какими глазами надо на тишину таращиться, чтобы тебя учуяли, да ещё внушительно?!
– Слухай сюда, а не умничай. Ты Ленку-простынку из Давыдовки знаешь?
– Да кто же её не знает, шалаву давыдовскую.
– Шалава шалавой, а всё бабье при ней. Да и мордашка, что надо, и фигурка ни с версту.
– Только совести нет.
– При её позывных этот рудимент излишний. Так вот, сейчас покупаем литру, на меньшее эта стерьвь не разменивается, и к ней – договариваться.
– О чём? Да если моя узнает, что я у Ленки только у калитки постоял, она не то, что домой, на порог не пустит. Три года заставит отмываться.
– Вот и чудненько, вот и гаденько. Знаю я твою чистюху. Ты уйдёшь, а я останусь… для виду. Меня очищать некому! А перед тем, как пойти в Давыдовку, Наташке, сеструхе моей, об этом мероприятии намекнём, так сказать. Не забывай, она лучшая подружка Викина. Вот увидишь, не успеем до магазина дойти, а твоя три раза дорогу перебежит!
– И чего дальше? Ну, побегает, попылит, толку-то с того...
– Ох, наивняк-ивняк, слухай сюда! Ты, главное, молчи, а всё остальное Вика твоя за тебя и наговорит и сладит. Помиритесь.
– Ага! Помиримся... Бошки она нам с тобой поотрывает и на крыжовнике развесит вместо ягод. И вообще, почему к Ленке? Что, других шалав мало? Есть кто и за пол-литру примет.
– Вот тупень так тупень! Слухай сюда, не про то забота! Нам душу Викину образумить надо! Пусть словами не швыряется! Нам стервь любая – что прореха в заборе. Нам авторитетная нужна, которую наши бабы боятся. Посчитай, скольких мужиков давыдовская простипома с ума сводила? Даже партейные и те сдавались, потому как дело своё бабье Ленка лучше гейшек японских знает. Так сказать, маэстра в койке, понял? И безотказная при хорошем угощении!
Толик улыбнулся, но не словам Кузьмина, а собственным мыслям.
– Витёк, а ты в чём-то прав. О давыдовских ласках и моя наслышана. Пошли! Дразниться – знать дразниться! Только не Ленкой-простынкой, а Любкой Акулиной пугать будем.
Кузьмин замер, изумлённый икнул, глядя на друга.
– Ты серьёзно? Она же окромя Вовки никого не знала, и знать не хочет.
– Уже год, как Володьки нет, в прошлом месяце поминали.
– Да, по-глупому мужик погиб. Половину жизни копить на машину, купить наконец-то, три дня радоваться, а на четвёртый разбить по пья… Нет, не приведи Господь такого счастья. И всё же, Толян, нам у Любки делать нечего. К ней многие подкатывали, да без толку. Она давеча даже на следака из района собаку спустила, когда тот ночью к ней припёрся. Не гляди, что мент, а улепётывал быстрее косули.
– То мент кобелиный, а то я. Забыл, по ком она два года сохла, пока за Володьку не вышла? Моя до сих пор нет-нет, да вспомнит, встретит, усмехается. А как на Любку третьего дня глядела в магазине? Отжигала – лютовала – думал, подпалит бакалейку.
– Ну и балда, промеж вас ничего и не случилось, чего корить за детское?
– Не верит. А сеструхе так и скажи, что к Любке отправился с поклоном. Мы дойти не успеем, Вика прибежит глаза царапать.
Не прибежала.
Хотя к Любкиному дому Витёк и Толик плелись медленнее медленного, но всё равно добрели. Встали у калитки, а войти не решаются. Анатолий покраснел, несмотря на вечернюю прохладу, пот со лба катил моросью. Несколько раз вытирал его рукавом пиджака – не помогало. Витя, глядя на друга, тактично помалкивал и только возле калитки тихо пробормотал:
– А может… это… к шалаве давыдовской, а? Надёжнее и со …смыслой?
– В общем, так, Витёк, ты как идейный, должен идти первым, так сказать в авангарде!.
– И чего ей скажу?
– А чего собирался Ленке толковать, то и этой.
– Тоже мне, сравнил. К той притопал, флаконы на стол – и весь разговор. Ежу понятно, зачем припёрлись. А с этой так не прокатит. Слухай сюда! Тут подход нужон, повод, так сказать, и обстоятельства.
– Слюхай сюда! Слюхай отсюда! Какой подход? Уже притопали!
– Ага, один мокрый, а другой дохлый. Мы же заходить не собирались, ты чего говорил? Вика по дороге встретит и всё уладится. И что теперь? Слухай сюда. Твоя стратегия не выгорела, ты и решай.
– Да я бы заглянул, да вспомнилось тут, понимаешь. Сколько раз мимо ходил, здоровались, всё как-то тлело, но не горело. Знал, у неё своя жизнь, у меня – своя. А сейчас, когда подразнить решил, я же на Любу, словно заново засмотрелся. Веришь, как тогда, помнишь?
– Это когда я вас от Вики на сеновале прятал…
– Ну, да. Понимаешь, обжигает всего. Слушай, давай покурим, а там…
– Решил дымом пожар затушить…
Договорить Кузьмин не успел, из дома вышла Люба и, улыбаясь, подошла к калитке.
– Ну, что стоим, на кого глядим? Никак, шли мимо да заблудились, Анатолий Васильевич, – словно не спросила, а пропела Люба.
Услышав, как она назвала его Анатолием Васильевичем, Ребров совсем растерялся. Что-то пытаясь сказать, промычал несколько раз:
– Здрасте… Мы вот по делу тут… Мы тут вот мимо, случайно… Мы вот…
Люба, так же улыбаясь, смотрела на растерянного Реброва и вдруг негромко рассмеялась.
– Ну, вы, Анатолий Васильевич, как в школе. Точно урок забыли.
– А ты помнишь, каким я был в школе? – слегка осмелев, выдавил Ребров.
– Я вас, Анатолий Васильевич, любого помню. Хочу забыть, да не получается… – Люба отвернулась и поднесла руку к глазам, затем, открыв калитку, отошла в глубь двора.
– Ну, коль дошли, проходите, что же на пороге-то о прошлом поминать… Заходите, – снова пропела Люба.
И этот голос, такой родной и далёкий, как в юности, каждой ноткой вливался в Анатолия и журчал родничковым напевом: «Иди, решайся, иди, решайся, ты здесь не чужой! Не чужой!» Анатолий шагнул и замер, увидев в белокурых волосах Любы точно такую же заколку, какую он подарил Вике на восьмое марта. Ни слова не говоря, развернулся и побежал прочь от Любиного дома. В голове колокольчиком звенела одна и та же фраза: «Что я делаю, что я делаю? Я же там останусь, останусь, останусь…» Опомнился у своего дома возле реки, на том самом месте, где когда-то, осыпанный мукой, убегал от Вики. Скинув одежду, бросился в воду, распугивая дремавшие на волнах отражения звезд. А когда вылез из воды, на берегу стояла Вика. Она молча подошла и прижалась к мокрому телу мужа.
– Господи, какой же ты у меня красивый, Толенька. А мокрый-то...
– Вика, а ты откуда здесь?
– Так я же за тобой от самого Любкиного дома лечу. Я же думала, ты к ней пойдёшь, мне Наташка сказанула. А я у соседки Любкиной схоронилась,, за забором, поглядеть, как вы кувыркаться зачнёте. Ну, и… Я слышала, как она тебя звала. Ой, как она тебя звала, ой, как сердцем звала, слезами пела... Так судьбою кричат, так душою надрываются. А ты сюда, к дому родному, а я сомневалась... Глупая, вот глупая! Столько лет на пыль дулась. Толенька, сколько лет души обоим травила! Судьбу родную корежила. Ты за порог, а я от ревности выгорала. Сомневалась, бесилась... столько лет себя и тебя истязала! Прости меня, прынцеску закороченную! Только по ночам и успокаивалась, что в её сторону не глядишь! Любый мой, единственный! Сердце моё израненное! Пошли домой скорее, дети уже спят, а мне так много тебе сказать надо. Так много досказать надо! Доказать, Солнце моё! Император сердца моего, повелительный! Государь Государевич родненький!
МАЭСТРО ПО ЗАКИДОНАМ
СПЛЕТНЯ.
Сашка Захаров – «маэстро по закидонам», именно так прозвала его Настенька Устюжанина, за которой парень больше года пытается ухаживать. Она настырного не отваживает, но и ближе чем на расстояние протянутой руки не подпускает.
Попробовал Сашка признаться в любви и поцеловать Настёну, – снисходительно выслушала, отмолчалась, а едва обнять попробовал, увернулась и крапивой огрела, а потом затолкала в заросли щирицы. Да ещё отчитала: – Не твоё – не лапай! Разухарился сухарь ржаной. Словами святыми не играйся! Их один раз в жизни говорят! Один! И не для того чтобы потискаться!
Правда бранила мягко, напевно, медленно оправляя растрёпанную шоколадную косу и плавно покачивая плечиками.
– Па…по…почему ржаной? – весь жёлтый от пыльцы щирицы, чихая и заикаясь, спросил растерянный Сашка.
– А потому, что до пшеничного ещё не дорос! – улыбнулась Настенька. – Хочешь лапиться, вон по селу шалав хватает, а меня в их стадо не тащи. – И рассмеялась, да так надменно и задиристо, что Сашка поёжился.
– Отряхнись, цыплёнок, а то курочки на тебя зариться перестанут! – хуже пощёчины стеганула на прощание, и убежала.
У Сашки сердце точно наизнанку вывернули, причудилось, как ветер подхватывает каждое Настенькино слово и надменно посвистывая, разносит по окнам сельчан, торжественно, звонкими оплеухами, развешивая над раскрытыми форточками. И побрёл опечаленный к реке. А наутро, даже рассвет захолонул от изумления с открытым ртом и забыл в какую сторону солнце двигать, а речка рябью покрылась от лягушачьего хохота. Оказывается весь забор, окружающий дом Настеньки, был увит влажными лилиями, калитку Сашка оплёл белоснежным донником и голубыми васильками, но у порога кинул охапку въедливой щирицы.
– Это, Захаров, ну, бестолочь. Нет бы дотумкать штакетин да столбиков для новой ограды подбросить, не зря же на лесопилке работает, ан нет старьё красавить удумал, – ворчал Настенькин отец, глядя на цветы. Зевнул, потянулся за граблями, чтобы убрать, но задумался и не стал. Позвал дочь: – – Это, Настёна, твоё сено, ты и собирай.
До Сашки его пожелание дошло, правда, в несколько изменённом варианте. Вечно визгливая соседка, бабка Зубсиниха постаралась. Не успел проснуться, а старуха уже цокотала у порога:
– Чуво дрыхнешь-то, куды глазищи таращишь. Допрыгалси, довыкобенивалси. Реки не пожалел, без красоты оставил, а чуво добилси, чуво, чурка пилорамная! Отец Настенькин заявил, покуда избы не поставишь, да с забором сосновым, да с воротами дубовыми, не отдаст он тебе дочку, не отдаст, хоть все речки в его колодец перенаправь, хоть весь дом в цветонишный стог преврати. А не послушаешси, он из тебя штакетин настругает и в калитку без гвоздей упихает! Чтобы знал, как славить девку! Вот так! Женишок с посошок! Сама слышала, сама видела, как ругалси, всех грачей с огорода разогнал и голубьёв из сада не пожалел!
Похлопал ресницами Сашка и нырнул под одеялом. Стыдно стало. Обидно и больно за ночной кураж. Какая изба, какие ворота с его зарплатой. Хорошо бы на пару приличных окон хватило. Да только услышал Зубсиниху отец Сашин – Борис Иванович. Почесал затылок, помял фуражку, потоптался и велел жене костюм отглаживать.
– В общем, так, мать, сынище армию отслужил, институт закончил, войны нет. Конечно, пока в прорабах бегает, но это по молодости. Придёт время и в начальство выбьется, поэтому нечего ему в бобылях маяться, всяким баловством деревню потешать. Сосед правильно избу требует! Нельзя традиций нарушать! Будем строиться, насколько сил хватит. Пойду к председателю колхоза лес просить, кирпич, шифер. Родню соберём, друзей. До осени под крышу возведём и то славно.
Через час всё село, благодаря Зубсинихе, знало, что Захаровы хоромы отгрохать решили для Настеньки, в три этажа и обязательно с пятью мансардами*в подвале. Что такое «мансарда» и где её размещают Зубсиниха не знала, но решила, что их должно быть много. А когда Борис Иванович дошёл до председателя, слова не успел вымолвить, тот виновато развёл руками.
– Знаю, Борис Иванович, знаю, что задумал, да только времена иные наступили. Всё, помочь ничем не смогу. Это раньше при советской власти государство о народе думало, специалистов ценило, квартиры отстраивало и предоставляло, коттеджи помогало возводить, а сейчас всё частное, государство на карте есть, колхоз значится, а на деле… Всему хозяин не я, а его величие рубль. Теперь говорят, не правильно раньше жили, безмозгло. Колхозы не сегодня - завтра прихлопнут. В столице решили нашу землю делить, фермерство возрождать и формировать частный капитал! Усёк! Так что о помощи колхозной забудь! Хоть и председатель я, да толку от меня меньше чем от сторожа…
– А чего его воскрешать-то, фермерство? – не понял Захаров. – Фермы в колхозе крепкие, а коровы, да на любую ярлык лепи, – элита, а луга – так молоком и дышат!
– Да не фермы, а фермерство, это типа крестьянина на западе, единоличником сделать велят.
– А если я не хочу?
– А тебя никто и не спрашивает, – хмыкнул председатель, – впрочем, как и меня. Сказано возрождайся, значит, возрождайся и не возникай. Впрочем, можешь с голоду помирать. Выбирай, как нравиться.
– Так они этаким зарождением всё село в гроб загонят.
– Ну, всё не всё, а кто-то ж должен остаться. Покорячится, да с колен поднимется. Главное – не надорваться, не запить. Успеть перекувыркнуться.
– Так, может, пока нету этих преобразований, уговоримся по-прежнему, пусть не до крыши, но стены Сашкиной избе поставим.
– Не получится, Борис Иванович, по - старому жить не дают, а по - новому не разрешают. Пока законы прописывают, нет ни капиталов, ни материала. Дожились! Элитное стадо вырезать за долги велено и на мясокомбинат! А ты фермы. Скоро всем селом пойдём по миру в драных галошах. Техника встаёт, ремонтировать надо, на запчасти денег нет, урожай собрать не сможем, на горючку финансов не выделяют, а что соберём, продавать невыгодно, за зерно, за мясо копейки дают спекулянты. Сами три цены наваривают, а нам кукиш. Барыг раньше спекулянтами называли, теперь бизнесменами величают. Бандитов предпринимателями. А, что изменилось, как были на «б» так и остались на «б»… Только нам и остаётся или в в их стаю с поклоном, или с вилами на погост…
От председателя Борис Иванович вернулся смолы чернее. Жена даже спрашивать не стала, почему – за версту понятно. Сашка тоже взглянул на отца и потемнел. А когда Борис Иванович поведал, какие времена колхоз ожидают, снова ушёл на речку. Зачем? И сам не понимал. По дороге Настю встретил. Нарядную, в красивом модном платьице с оборочками, в изящных лакированных туфельках на каблучках – в клуб на дискотеку торопилась. Увидев Захарова, фыркнула, покрутила пальчиком у виска, хихикнула и упорхнула не оглядываясь.
Домой вернулся Саша под утро. Отец не спал, сидел на крыльце, курил. Увидев сына, усмехнулся.
– На совет к царевне-лягушке бегал? Ну и как, решили последней шкуркой спекульнуть повыгоднее, и дворец отстроить?
Саша промолчал, присел рядом, тоже закурил.
– Нет, батя, царевна мотыльком мимо меня пропорхала, на танцульки спешила. Я с цикадами всю ночь толковал. Ох, и мудры, если прислушаться.
– Не знал, что ты в их трескотне разбираешься. И о чём до рассвета сплетничали?
– Всё по делу, батя, всё по делу. Карла Маркса вспомнили, точнее книжку его, «Капитал» называется. А решили так: уезжать мне из села надо пока не поздно. Дело своё налаживать.
– А Настя?
– Нужен буду – дождётся, а нет… Или переболею или сопьюсь. А может, повезёт, город большой, найду на неё похожую, забудусь.
– Обида в тебе говорят и немощь, а они советчики никудышные. Не торопись. С Настей потолкуй, мало ли чего отец в сердцах наговорит, да бабкаполуразвитая слова исковеркает. Вам свои судьбы связывать. Вам! Свадьбу сыграете, поживёте у нас, а там, глядишь, и страна образумится, и свой угол появится. Не так уж и плохо мы жили, чтобы жить ещё хуже.
– Нет, батя, ничего не вернётся. Мир поделится на бедных и богатых, и пока нищие не поймут, что они рабы денежных пяток, да, раздавленные до соплей, пока на новую революцию решатся – века пройдут. Проверено историей. Думаю сейчас, в мутной воде, долларей половить надо. Сейчас! Потом сложнее будет.
– Кого ловить? Лодырей?
Сашка усмехнулся.
– Можно и так сказать.
– А в городе кому ты нужен? Желающих побарахтаться в перестроечной грязи хватает и без тебя.
– Одно дело желать, другое барахтаться! Не волнуйся, батя, не утону, мне бы только недельки две продержаться, а там сориентируюсь. Из институтских друзей многие в городе остались, из армейских. Помогут.
Борис Иванович раздражённо отшвырнул сигареты.
– Сашка, я тебя не пойму, ты или дурня катаешь или действительно лягушни наслушался. Какая - то полуглухая бабка ляпнула глупость, услышала звон, не зная где он, а ты всю жизнь готов перевернуть, толком не раздумывая из-за мансардов в подвале?. Меня от твоих закидонов в жар швыряет. Пять лет в городе пропадал, когда учился, ладно, вроде в дело, перетерпели. Вернулся. Обрадовались с матерью, думали, сына обрели, заживём по-людски, свадьбу сыграем, внуков вынянчим. А он из-за сплетни, обратно в небоскрёбы сбегает! Разберись здесь сначала, с Настей объяснись, с отцом её. Куда торопыжничаешь? От кого? Зачем плыть назад, когда берег перед носом!
– Батя, не в Настюхе дело! Одни перемены совпали с другими. Сов-па-ли! Осилю – человеком буду, нет – так и останусь мельтешить у тебя перед глазами бобылём-неудачником.
Борис Иванович сплюнул, молча поднялся.
– Эх, сына-сынище, взгляни на небо, солнце от стыда покраснело, нас слушая.
– Ничего, поднимется повыше, разглядит получше, – побледнеет! – буркнул Сашка и пошёл собираться.
Он уехал вечером. Настя, узнав об этом, всю ночь проплакала. А утром, хлопая белёсыми ресничками, отмытыми от туши слезинками, подошла к отцу и заикаясь, заявила:
– Всё из-за тебя! Усадьбу захотел с мансардами! Если Саша через полгода не вернётся, поеду за ним!
