От Онеги до Непрядвы. Часть первая

– Ну вот, разбудил, а еще ничего не готово, – раздосадовано вымолвил Андрей, – давай, отче, помогай, а то встанут да тебя и съедят, ха-ха-ха!

– А я гляжу – не шибко вы тревожитесь, как вас московские воеводы примут, – изломав доску от арбы, уложив ее по годному и высекая огонь, сказал отец Герасим.

– А чего нам, отче, попусту кручиниться-то? Ноне живы, сыты – и слава Богу. Наш день – наш век, – ответил за сына Никон, садясь и откидывая бурку, – Чур, спишь долго! Сон нам не товарищ.

Чур мгновенно, как будто и не спал, вскочил, поводил руками по росистой траве, а потом мокрыми руками как бы умыл лицо, перекрестился и подменил Андрея. Тот достал мясо и принялся нарезать и нанизывать на прутья, а потом прилаживать над разведенным отцом Герасимом костром.

Никон встал, умылся росой, как Чур, осенил себя крестом и достал из арбы мешок с лепешками и сыром, укрытый рогожей от сырости.

– Чур!

– Что?

– Дай пику, а сам пробежись по обозу, найди чего попить, хучь бы и водицы. Да с запасом. Ну а мед-пиво, коли все ладно, на Москве пить будем.

Чур приставил пику к арбе и исчез в тумане, но вскоре вернулся с двумя кожаными ведрами, полными воды.

– Родник там, – пояснил, после чего наполнил водой все походные баклаги.

– Готов махан, идите снедать, – позвал Андрей, раскладывая мясо по лепешкам. Отец Герасим благословил трапезу, приступили к еде. Пока ели, туман поредел под жарким августовским солнцем, а земля, как все почувствовали, задрожала, причем дрожь усиливалась. Все обернулись в сторону реки и замерли: – легким галопом прямо на обоз неслась, сверкая доспехами, конная лава русичей.

– Ну вот, слава Богу, и дождались, – облегченно выдохнул отец Герасим, понимая, что ожидание закончилось. Бродники вскочили и выставили пустые ладони в сторону лавы. Передние всадники, видя перед собой явно русских людей, огибая их поскакали дальше, а вот в третьем ряду всадник в недешевых доспехах придержал коня:

– Кто такие будете? На рабов или полоняников не похожи.

– Бродники мы, воевода, из тех, что от Бегички ушли перед боем. Вот батюшку защитить вернулись, а то зарезали бы его сыроядцы*, коли узнали бы, что мы из боя вышли, – быстро и четко пояснил Андрей.

– А батюшка с вами что ли?

– С нами. Лекарь он, да и как на войне без священника! У вас ведь в полках тоже и попы, и монахи есть.

– Ладно, не мое дело, – подвел было итог воин, но тут влез отец Герасим:

– Господине, мне бы самого великого князя повидать надоть.

– А это еще зачем? Делать ему больше нечего, как с тобой лясы точить.

– Так никому, кроме его, не поведаю, наказано так.

– Кем наказано?

– Епископом Сарским и Подонским Матвеем, воевода, – все-таки по умному ответил отец Герасим. Но тут к ним подъехал еще один всадник в дорогих доспехах, да еще и сопровождаемый пятью воинами.

– Что тут, Семен? Что за люди?

– Да бродники вчерашние, а с ними священник из Орды, бает*, что от епископа Матвея из Сарая.

– Ну-ка, дай, отче, гляну на тебя…ох ты! Семен, ты ведаешь, что это за птица? Это ж домашний поп самого Ивана Вельяминова! Государева изменника! Я на подворье у Вельяминовых его не раз видел. Что он тут делает?

– Так от епископа до князя нашего…

– Ой ли! От епископа ли? Семен, я его забираю, тут надо сыск чинить*, почто он к государю хочет попасть. Эй, молодцы, взять попа!

– Не торопись, воевода, – угрожающе произнес Никон, – нас епископ нарядил оберегать отца Герасима, ты не можешь его приказ отменить.

– Чтооо?!!! А ну, взять попа! – заорал воевода. Его дружинники спрыгнули с коней и дернулись вперед, но у них прямо перед лицами сверкнули три сабли.

– Я ж гутарю – епископ приказал! – рыкнул Никон, – охолонь, и псов своих приструни, воевода.

– Ах так! На государевых верных слуг оружие поднимать?! Это прямая измена! – еще громче заорал боярин, повернулся к своим, чтобы отдать какой-то приказ, но тут на шум подъехали атаман Владко Бука и боярин в таких доспехах, что сразу было видно – большой воевода. Ну и свита, десятка два. Подъехавший большой воевода лишь вопросительно глянул на крикуна, и тот сразу стал как бы и ростом меньше, и засуетился услужливо.

– Вот, господине, бродники, а с ними поп из Орды, бает, что от епископа до князя нашего послан…

– Батюшки, никак Тимофей Васильевич! – отец Герасим возрадовался и кинулся к воеводе, – яз это, недостойный раб Божий, али не признали?

Бродники многозначительно переглянулись: – перед ними на породистом скакуне в богатой сбруе восседал сам окольничий Тимофей Вельяминов, дядя беглого Ивана Вельяминова, командовавший в битве правым крылом русского войска.

– Как не узнать, Герасим! Узнал. Значит, из Орды ко князю Дмитрию Ивановичу добираешься? – Ну-ну…– воевода задумался на минуту, потом скомандовал:

– Я тебя забираю для расспроса, ибо ты – спутник государева изменника. Вам, – обратился он к бродникам, – вольно либо со мной в Москву ехать и попа далее охранять, но вместях с моими кметями*, либо в свою сотню, либо на все четыре стороны путь чист.

– С тобой, господине, в Москву, – ответил Никон, а Андрей и Чур согласно кивнули. Все трое убрали сабли в ножны и отошли в сторону. Дружинники Тимофея подсадили отца Герасима на круп лошади за дружинником. Второй дружинник, видимо, десятник, подъехал к бродникам:

– Найдете обоз окольничего Тимофея Васильевича Вельяминова, с нами и поедете на Москву. Харчеваться с нами согласны? Плату не спросим, – хохотнул, – только ложки свои не забудьте. А коли надумаете ко князю в дружину – милости просим.

– Поглядим да подумаем, а потом погутарим. Сам-то кто будешь? – ответил Никон.

– Я не боярский, я из княжьих, Карп Олексин, десятник. Но сей поход с боярином иду, – они обменялись с Никоном понимающими взглядами. Вестимо, дядю изменника никто ни в чем не обвинял, но приглядывать было просто необходимо.

– Никон Савич я, а то сын и сыновец мои. Андрей и Даниил.

– Добро. Ежели какая собака сутулая будет рот открывать да лезть с расспросами – скажетесь, что со мной, – Карп тронул коня шпорами и зарысил следом за боярином.

– Видать, не прост этот десятник, ох и не прост, – задумчиво высказал общую мысль Андрей.

– Ясен пень, не прост. Тут ухо надо востро держать, – ответил Никон.

– А саблю – и того острее, – подытожил Андрей.

– Так, сынку. Собирайтесь, да поехали в обоз к боярину, а то как бы нам не потерять отца Герасима. Служба наша еще не кончилась.

– Так что, – подал голос Чур, – так и будем теперь всю жизню за попом ездить? Неужто нас от этой службы не ослобонит никто?

Парню надоело вот так мотаться туда-сюда, не приобретая ни славы, ни добычи.

– Есть такой человек, – негромко ответил Никон.

– Это кто же?

– Игумен Сергий.

– И где мы его искать будем, бачко?

– Мыслю я, он нас сам найдет и повестит – что дальше делать.

Так за разговором и собрали пожитки, навьючили на заводных коней, коих еще до битвы схоронили в роще в двух верстах от обоза, а сейчас подогнали, поседлали и тронулись на другой берег в поисках обоза Вельяминова. Переправившись через Вожу, выехали на поле битвы, где обозники переносили убитых русичей к вырытой в отдалении братской могиле. Впрочем, это касалось только простых воинов. Знатных по любому собирались везти хоронить домой. Трупы ордынцев никто хоронить и не думал – звери похоронят. Волки, лисицы, все, кто питается мясом, уже кружили вокруг поля боя, не особо пугаясь людей, а вороны чуть не на головы садились, иногда даже пытались отогнать людей, с карканьем кидаясь на тех, кто мешал им пировать.

Обоз еще и не думал тронуться в обратный путь, стояли у поля битвы, как тогда говорили – «на костях». Конные дозоры рыскали вокруг лагеря, а войско готовилось хоронить павших. К вечеру все убитые русичи были найдены, уложены в братские могилы, походные священники отслужили панихиду. Все, в том числе и великий князь, и другие князья и воеводы бросили в могилу по горстке земли, а уж потом обозники засыпали могилы землей, установив на каждой свежие кресты в полтора человеческих роста. За ужином все получили по ковшу меда, пива или дорогого вина, помянули павших и улеглись спать, ибо на завтра был назначен отъезд.

Солнце только начало подниматься из-за окоема, а лагерь уже пришел в движение. Уже готовый, сразу ушел вперед головной дозор, следом – конный полк. Тем временем, позавтракав и помолившись, тронулись в путь великокняжеский двор и дружина, за ними в строгом порядке и соблюдая очередность остальные войска. Полки шли налегке, с песнями и удалым посвистом, бывало, что какой-нибудь искусный наездник выскакивал впереди полка и под лихую песню однополчан принимался джигитовать*. Когда проходили через селения, народ выбегал к тракту и приветствовал войско радостными криками, женщины совали воинам пироги, девицы – крынки с молоком и ковши с квасом. Великий князь приветствовал народ взмахом руки, вызывая приветственные возгласы.

Где были церкви с колокольнями – звонили благовест.

Совсем иначе шел обоз. Конечно, войско шло так, чтобы обоз не отставал сильно, ибо хоть за обозом и шел полк в качестве охраны, но мало ли что… Обозникам сейчас было труднее всего, ибо кроме самой езды и сохранности груза, на них плечи легла забота о раненых, которых требовалось кормить, поить, перевязывать, иногда и обмывать, ведь были и такие, кто до ветру сам не мог сходить. Поэтому в селениях обозники просили всех, кто смыслил в лечении, помогать. Ну и ткань для перевязок, потому что грязные и окровавленные повязки стирать было некогда и негде, их выбрасывали. К счастью многие обозники не первый и не второй раз так путешествовали, опыт был. Ну а у кого не было – тем помогали. И все равно было нелегко.

Для отца Герасима нашлась аж целая телега с возницей. Правда, возница был не смерд и не холоп, а пожилой седобородый воин в простых, но хорошего качества доспехах, которых он не снимал, уложив, правда, в телегу щит, копье и лук с колчаном. Еще погрузил два приличных размеров тюка, ну и котомку, мешок с травами и тулуп отца Герасима. Своего коня воин привязал к задку телеги. На веселый вопрос Чура – кого, дескать, воевать собрался, ветеран буркнул нечто непонятное, но судя по интонации достаточно неприветливое. Зато с Никоном у него установились самые дружеские отношения. Со стороны это выглядело весьма странно, ибо они почти не разговаривали: десяток слов за день – считай, болтали без умолку. Однако, во всех действиях была такая согласованность, как будто это их совместный десятый поход, а никак не первый. Каждый день, иногда два раза, приезжал Карп Олексин, обменивался парой слов с возницей, иногда заводя разговоры и с бродниками.

– Ну что, не надумали еще в службу идти? У великого князя служба не пропадет. Оно конечно, будут вас и бояре в дружины звать, одначе, помните: лучше ходить в лаптях на княжеском дворе, чем в сапогах на боярском. Правда, на княжеском-то дворе в лаптях никто и не ходит. Служить боярину – это служить боярину, а служить великому князю – служить Руси.

– Так ведь не один московский князь на Руси… – пытался возражать Андрей.

– Не один, но все яснее становится, что окромя Москвы нет больше никого, кто мог бы собрать Русь. Ни Тверь, ни Суздаль того не замогут. В Новгороде не о Руси, а о мошне своей думают, ноне даже на вече простой народ ничего уже не решает. Решают те, у кого серебра больше.

– А Литва? Почитай, все земли тамо по-русски гутарят да в Вере Православной живут.

– Увидите сами, как еще на нашей памяти папежники в Литве одолеют, а гонения на Веру да язык наш все сильнее давить люд православный станут.

– А куда те наши, которые перешли к вам на Воже, подались?

– Полсотни и семь идут с нами, дабы в дети боярские вписаться, получить деревни и служить великому князю. Еще с полста ушли на Рязань, Олегу рязанскому послужить в порубежниках. Сколько-то идет с нами по пути, на новгородские земли пойдут. Мыслю, в ушкуйники метят. И десятка три из них думают на Хлынов идти.

– Да уж, из-за этой замятни* в Орде худо на Дону стало жить. Ежели смута не утихнет – быть тому месту пусту. А все Мамай етот, – поддержал беседу Никон.

– А у вас, поди, и жены есть, и детишки? – участливо поинтересовался Карп.

– Нету у них еще женок, все казакуют. А я свою давно на Русь отправил со знакомыми купцами, подале на полночь, куда Орда не доходила и не дойдет.

– Вот и шли бы на службу к великому князю. А парней оженим, невест у нас много.

– Вот довезем отца Герасима в Москву – тогда и думу думать будем, – подводил итог Никон. С тем и отъезжал Карп.

Отец Герасим, едучи с удобствами, однако, чувствовал, что не все у него хорошо. Например, те священники, которые шли с войском, старательно не замечали его. Воины, кроме бродников, также старались минимально ограничить общение с ним. Нет, не был он своим тут, ох не был! И чувство тревоги все сильнее безпокоило, не давало спокойно спать. Как то оно все будет на Москве? И пошто сейчас его не ставят перед очи великого князя?

Войско, даже конное, не может идти непрерывно, останавливаясь только на ночь, иногда надо и дневку устроить, особенно ежели в обозе раненых везут. На дневках воины ехали в обоз, первым делом навестить раненых родичей и знакомых. Ехали с опасением – как там они? Знали, что не всех довезут, вот и переживали. Бывало, что и хоронили тех, чьи раны не вылечивались. Потом варили кашу или кулеш, меняли исподнее, у кого было в запасе, или, ежели рядом была какая-никакая речка или озеро, стирали и сушили у костров, купались сами и купали коней. Садились к котлам с варевом, хлебали горячее, потом, наевшись,

засыпали на попонах или на телегах, чтобы с восходом, когда пригонят табуны, поседлать коней и снова трогаться в путь, к дому.

Двор и ближники великого князя в походе также довольствовались малым, однако, перед дневками слуги уезжали вперед и ставили шатры князьям и большим воеводам.

Окольничий* Тимофей Вельяминов, брат Василия Васильевича Вельяминова, последнего московского тысяцкого, к большим воеводам безусловно принадлежал, поэтому на дневке отдыхал в своем шатре. Хотел было вздремнуть после обеда, но тут в его шатер наведался племянник Микула, друг и свояк великого князя, воевода Коломенского полка и родной брат изменника Ивана Вельяминова.

– Здрав буди, дядя! Никак я не вовремя?

– И тебе здравия, Микула, – ответил Тимофей и приказал слуге подать квасу. После гибели русской рати на Пьяне-реке* великий князь под угрозой опалы запретил хмельное питие в походе, особо наказав всем начальным людям быть примером остальному войску. Дозволил поить хмельным только раненых. Микула с легким поклоном принял корец* с квасом, с удовольствием выпил, крякнул, поставил корец на походный столик и вопросительно взглянул на дядю.

– Проведал про Герасима, – утвердительно проворчал Тимофей.

– Проведал. Везешь в обозе. Стерегут?

– Знамо, стерегут.

– А потом что? Мыслю я, ты его толком не расспросил?

– И не буду, – твердо отвечал Тимофей, – не хватало, чтобы князю в уши дули, что мы через Герасима с государевым изменником пересылаемся. А найдутся доброхоты, донесут, те же Акинфичи. Думаешь, ежели Федька Свибло не тут, а на Москве, так в свите его людишек нету?

– Вестимо, есть, как не быть, – с досадой махнул рукой Микула и задумался. Был он светел и прям, что назовут позже – рыцарь без страха и упрека. Поэтому, наверно, и доверял ему великий князь, тем более, что жены их были родными сестрами. И женитьбой этой Микула тоже невольно подчеркнул свою исключительность: – ну очень редко княжны за бояр замуж шли, чаще наоборот было. Ну а раз выдали княжну, да еще из хорошего княжеского рода – значит, углядел в нем тесть, суздальский князь, именно вот это достоинство, то, что на первом месте у зятя честь, а не другие качества. Но трудно такому человеку бывает сталкиваться с житейскими хитростями, ибо хитрости почти всегда граничат с обманом. Вот и сейчас Микула никак не понимал дядю. Он слышал, что отец Герасим просит допустить его до великого князя, дабы передать ему нечто очень важное, ну так почему бы и не привести его к Дмитрию? Он никак не предполагал, что отец Герасим может что-то такое сказать, что пойдет во вред именно Вельяминовым. Как все люди чести, он полагал выполнение служебных обязанностей важнее личной выгоды, даже и во вред себе. В этом и было его главное отличие от большинства бояр, людей безусловно порядочных, патриотов, верных соратников своего князя, но очень желающих, чтобы все эти качества приносили и материальную выгоду.

Чем дольше думал Микула, тем больше мрачнел и, горестно вздохнув, спросил:

– Неужто всегда и везде, во всех землях и во все времена вятшие* люди за власть аки псы грызутся?

– Читай летописи, племяш. Святополк Окаянный братьев побил, Ярослав в Новгороде противу отца пошел и дани не дал, Кучковичи Андрея Боголюбского убили, а в Галицком княжестве и подавно бояре князя повесили*. А уж боярские распри мы каждый раз думой разбираем да мирим спорщиков.

– И что, никто не может эту неподобь унять?

– Церковь! Вспомни, как покойный митрополит, Царствие ему Небесное, княжеские распри одним словом прекращал, а уж о боярах и говорить нечего.

– Но его нет, а новый митрополит…

Оба замолчали, ибо даже им, верным, казалось грубой нелепостью сравнивать покойного Алексия с Митяем, архимандритом Спасским, княжеским духовником, коего великий князь прочил в митрополиты. Вдруг Тимофей вскинул прояснившийся взгляд на Микулу:

– Сергий! Троицкий игумен! Вот кто ныне совесть наша, дай ему Бог долгие лета.

– А ведь, дядюшка, непрост игумен, ох как непрост. Ты ведаешь, что за иноки в его обители спасают свои души молитвой и постом?

– Ведаю, племяш, ведаю. Кое-кого и по прежней их жизни знаю.

– Да уж…от бояр брянских да любутских до станишников да ушкуйников, только что не душегубов лесных.

– А и душегубы, думается мне, есть, коли не в самой обители, то в скитах лесных. Есть и с виду незаметные, по обличью миряне, кои и языки иноземные как свои ведают, и кем хошь притвориться могут. Да мало ли чего мы не ведаем про игумена и обитель…

– Это ты к чему, дядя?

– А к тому, что не буду я розыск с отцом Герасимом чинить, а на Москве передам его власти церковной, яко он – лицо духовного звания. Будем мы и перед князем чисты, и дело сделаем.

– А ну как к Митяю в лапищи попадет отец Герасим? Худа не будет? Тот ведь нам не друг никакой, а вот Акинфичи*…

– С отцом Герасимом трое бродников едут. Вот и подскажем им до Троицкой обители проехаться да игумену отцу Сергию весточку передать. Ну а Сергий всяко знает, как поступить.

– Не нравятся мне эти заячьи петли, да ты, дядя, поопытнее меня в делах таких. Пусть так и будет. Налей-ка кваску еще, – Микула выпил еще корец и, поклонившись и пожелав дяде Ангела-хранителя на сон, вышел из шатра.

Тимофей в задумчивости посидел еще некоторое время, потом опустился на колени перед походным иконостасом и погрузился в молитву, прося у Бога помощи в делах благих и богоугодных, под коими в первую очередь подразумевал те, которые укрепляли его положение при великокняжеском дворе. Однако, будучи человеком совестливым и искренне верующим в Бога, просил оградить его от происков нечистого, дабы не соблазниться делами неправедными, пусть и сулящими выгоду.

После дневки войско снова тронулось в путь тем же порядком. Снова отец Герасим, погруженный в свои думы, сидел в телеге, привалившись к мешкам возницы и глотал пыль. Бродники ехали возле телеги, замотав головы в башлыки от пыли так, что видно было только глаза. Накануне они искупались в ручье, постирали исподнее и были очень довольны жизнью, особенно Никон, с которым возница по-тихому поделился баклажкой с хмельным медом. Зато отцом Герасимом думы овладевали все более и более тяжкие, а будущее начинало казаться все более мрачным. Он не видел возможности предстать перед светлые очи великого князя, прекрасно понимая, что если передать сведения через кого-то другого, например, через того же Карпа Олексина, то неизвестно, в каком виде и насколько достоверными они дойдут до Дмитрия, которому придется принимать решение и действовать исходя уже из этой последней, искаженной информации. Живя на подворье знатного и богатого боярина, отец Герасим отлично представлял, к а к преображается информация, пока дойдет, допустим, от воротного сторожа до тысяцкого. Он знал, что и великий князь это безобразие и сам прекрасно знает, и решать будет с учетом этого знания. Весьма вероятно, что потребует к себе отца Герасима, чтобы узнать все как есть, но те, кто передавал сведения, уже передавали их с поправкой на извлечение собственной выгоды, и для них было бы лучше во всех отношениях, если бы отец Герасим не дожил до встречи с великим князем. Не зря говорят: возле князей – возле смерти. От таких выводов тошно становилось отцу Герасиму. Нет, смерти и пыток он не боялся, ибо владел искусством исихии*, а к самой смерти относился как к перемещению из здешнего грешного мира в мир Горний. Вот не выполнить поручение и не помешать врагам Руси было для него куда горше смерти. И решил отец Герасим прибегнуть к средству верному, испытанному – к посту и молитве. Трое суток он пил воду и сосал сухарь, пояснив спутникам, что наложил на себя пост, и вечером третьего дня, когда обоз остановился на ночлег, встал на молитву, прося Господа вразумить его. Молился, как и положено, размеренно и осмысленно, без надрыва, чувствуя, что изнемогает от трехдневного поста, но не прекращая взывать ко Господу. Наконец уже под утро, когда занималась на восходе заря, и на него снизошло озарение – жизнь в руце Божией, и не единый волос без воли Его не упадет с главы. За грех боярский и ему ответ держать надлежит, ибо кто, как не духовный отец должен наставлять сына духовного, побуждая к жизни праведной. Поняв, что идет волею Божией по праведному пути, что все будет хорошо, что дойдет весть до князя, возблагодарил отец Герасим Господа, поднялся с колен, еле добрел до телеги и, рухнув на свой тулуп, мгновенно уснул. Проснувшиеся бродники и возница, увидев его спящим, не стали будить, просто котелок, в котором варили уху из пойманной в речке вечером рыбы, прибрали в телегу, чтобы потом напоить отца Герасима густым рыбным бульоном. Сами запрягли, поседлали и тронулись в путь. Некоторое время ехали молча, потом Чур спросил:

– Дядя Никон, а что это с батюшкой? Никак, улыбается во сне.

– Он Бога спрашивал – что дальше делать. Видать, Бог вразумил его.

– А что, и я могу так Бога спросить?

– Не ведаю, наверно, ибо все перед Ним равны, как один монах гутарил. Только спрашивать не о пустяках надо, да подготовиться сперва. Чтобы Он услыхал. Сказано – не поминай Бога всуе, то есть по пустякам.

– А что не пустяки?

– Наверно у каждого свои. Андрюха, ты как мыслишь?

– Бачко, я ведь воин, а не богослов.

– Я спрашиваю!

– Так, видно, про свои-то хотелки – и есть пустяки. А вот про то, что для других сотворить – не пустяки. Так мыслю.

Возница слушал этот разговор и прятал улыбку под густыми усами. И думал про себя, что вот он всю жизнь в седле, ни жены, ни детей не нажил на княжьей службе, и вроде бы растерялся – как дальше жить? Силы и здоровье давно не те, старые раны безпокоят все чаще. А тут осенило – монастырь! В обитель к Сергию-игумену! Справу ратную кому из молодых продать только, чтобы на вклад хватило, да и во святой час. От такой мысли старому воину даже весело стало, и он вопреки обыкновению встрял в разговор:

– Верно баешь, Ондрюшка. Нет большего праведника, чем за други своя живот положивших.

– Спаси Христос, дядько, на добром слове. Не ведаю, как величать тебя, – уважительно ответил Андрей. Все ж не отрок был, понимал вежество.

– Игнат Копыто я. Крестили Игнатом, а Копыто…кулак у меня как копыто, твердый да крепкий.

– Ладно, – вмешался Никон, – не докучайте Игнату расспросами.

– Да ништо, друже Никон, не в докуку мне. Мыслю я, крепко батюшко молил Бога, ибо и мне Господь верную мыслю послал.

Так за разговором и ехали, а отец Герасим спал и улыбался. А услышь он эти разговоры, то понял бы сразу, что верно истолковал Божью волю.

Когда подъехали к Москве и увидели каменный кремль, едва успели удивиться и обменяться мнениями, как подъехали дружинники Тимофея Вельяминова – чуть не десяток.

– Собирайся, отче, повезем тебя на подворье к митрополиту, велено тебя передать духовным властям, ибо ты духовного звания, – объявил старшой.

– На конь! – скомандовал Никон, – мы с вами.

– Не велено! – отрезал старшой, – одного везем. А вам найти пристанище, коли в дружину ни к кому не пойдете, и ждать. Коль надумаете назад возвернуться, на Дон – велено будет вас имать* как соглядатаев ордынских.

– Добро. Нехай Карп Олексин приедет. Без его слова никуда отца Герасима не пустим, – очень спокойно ответил Никон, а Андрей и Данил вынули сабли и положили поперек седел перед собой.