От Онеги до Непрядвы

– Ладно, поглядим, что за отец Борис, – князь приотстал, дождался, когда с ним поравнялся Андрей.

– Слышал? Явно не прост сей инок, как мыслишь?

– Так в Троицкой обители я таких мнихов* видел, что, пожалуй, и отца моего одной рукой скрутят. Боярами да витязями были до пострига. А есть тамо и ушкуйники да тати дорожные, коих укротил игумен Сергий молитвой.

– Неужто тати?

– Бачко мой одного признал, по молодости вместях на одно дело ходили, да дело было с кровью.

– Чудны дела твои, Господи. Воистину правда: «…– И последние станут первыми».

– Глянь, княже, уже встречают нас, – Андрей кивнул в сторону изб на берегу. И точно – около сотни человек стояли у изб, а впереди – монах с ярко блестящим крестом и высокая стройная девица с караваем и солонкой на подносе. Рядом с ней стоял Митрий Боровик и еще один муж, одетый получше других.

Как только путники приблизились, вперед шагнул монах и звучным голосом возгласил:

– Здрав буди, княже, а такоже и вы, воины Православные! Радостно узреть в здешних палестинах воинство Христово. Зрите, люди добрые, – он полуобернулся к народу и широким жестом указал людям на прибывших, – сколь силен Господь наш Исус Христос, коли и в сих местах Вера Его, силой воинской защищенная, воссияла твердо и нерушимо! – Монах повернулся к Митрию, как бы давая понять, что он сказал свое слово, теперь очередь старосты.

– Исполать тебе, княже, – в пояс поклонился Митрий, а вместе с ним и все собравшиеся, – а такоже и дружине твоей. Не побрезгуй, прими наши хлеб да соль.

Вперед шагнула девица, пунцовая от взглядов дружинников, с поклоном протянула каравай. Был тот каравай невелик, да и печен не из белой, а из житной* муки, но князь с поклоном принял дар и молвил:

– Спаси тя Бог, красна девица, и вас, – он поднял голову и обвел взглядом народ, – люди добрые, Православные. Зело отрадно, что и тут прорастает корень русский.

Князь передал каравай Андрею, отломив кусочек, посолил из солонки и принялся с видимым удовольствием жевать. Так же поступил Андрей, передав каравай дальше. Всем досталось.

– Ну а ныне, княже, пожалуй с дружиной ко мне на подворье, хлеба-соли исть*, народ просит. Да и негоже гостей без угощения отпускать, – Митрия было не узнать, куда только и подевался вчерашний грубиян и задира!

– Ну коли мир просит… – и князь скомандовал: – веди, показывай дорогу.

Деревня произвела хорошее впечатление: -дома-кошели высокие, дворы огорожены тыном в два человеческих роста, внутри между домов открытое пространство, то есть все как положено для удобства обороны. И мужи тут были рослые, а не коренастые, как в Конде. Столы были расставлены прямо между домов, однако, Митрий повел князя и дружину к столу, стоящему у крыльца его дома. Там и расселись князь, бродники, старший из ряговских охотников, дружинный десятник, отец Борис, сам Митрий и тот муж, что стоял с ним рядом. Из избы вышла высокая женщина с блюдом рыбы, и сразу стало ясно – чья дочь подавала хлеб-соль, до того обе были похожи. Митрий подал знак, и второй местный муж разлил по чарам пиво. Когда отец Борис встал и, прочтя молитву, благословил трапезу, поднялся князь и поднял чару:

– Спаси вас Христос, люди добрые. Да воздаст вам Всевышний за привет ваш да доброту!

Встали все, в том числе и за другими столами, подняли чары и ковши и гаркнули «едиными усты»*:

– Здравы будьте, вои Православные!

Выпили и принялись закусывать.

Потом с ответным тостом встал Митрий, потом – другие, короче, застолье из обеда превратилось в пир, так что пришлось снова ночевать под крышей.

Андрей, не любивший хмельного, пил в основном квас, и это не ускользнуло от внимания монаха отца Бориса, который тоже остался ночевать в деревне. Поэтому, когда почти все уже спали, а Андрей вышел на воздух из душной избы, следом вышел и монах.

– Не спится, сыне?

– Не спится, отче. В дивные места меня с родичами Господь попустил попасть.

– Зрю я, сыне, в тебе силу не только телесную, но и духовную. Не задумывался ли о духовной стезе?

– Отче, я – надежда нашего рода, бачко во мне наследника видит. Как я могу мирскую стезю оставить? Да и любо мне воином быть, Много врагов у Руси и у Веры Христовой, так что…

– А разве те же ляхи или свея – не Христиане?

– Отче, – усмехнулся Андрей, – испытывал нас не тебе чета человек, не нашел в нас изъяна. Ты про троицкого игумена Сергия слыхал?

– Ты, сыне, с ним знаком? – в сильнейшем волнении вопросил отец Борис, – давно ли сие было?

– Да года еще нет, прошлой осенью мы в заимке у обители жили. Отче Сергий нас испытывал, потом наставлял. А что за дело – не обезсудь, отче, не мой секрет.

– Да ведаю яз, грешный, что отче Сергий и мирским делами не гнушается, кои на укрепление Веры, а , значит, и Руси надобны. Князь спрашивал – откуль я сюда попал, так вот, от отца Сергия я послан. Отец игумен велел идти на полночь, сколь смогу. Вот я и шел, а тут решил остановиться. Ибо место сие не будет пусто.

– А не воином ли был, отче, пока постриг не принял?

– Истинно, сыне, воином в дружине Смоленского князя.

– Видел я у Сергия в обители и боярского роду иноков, и ушкуйников. Как-то Сергий сумел их всех воедино свести.

– А не зрел ли ты, сыне, инока Александра?

– Так он с нами и был все время, как бы наставник.

– Как он, здрав ли?

– Здрав, при Сергии ближником. И еще Родион, тож, видать, из бояр.

– Ослябя – имя ему в миру было. Такоже добрый воин был.

– Ты и его знал? А ушкуйника Фому Кацибея не…

– Нет, видать тот после меня пришел. Тоже иноческий чин принял?

– В охоронцах монастырских.

– Вона как! Воистину сильна молитва отца Сергия, коли таких людей на путь праведный наставляет. Да и ранее знал я про это. Скажи-ко, а вы насовсем в Каргополь перебрались, али мыслите уйти, завершив дела свои?

– Насовсем, отче. Бачко и мать сюда перевез из Белоозера. Вот вернемся – будем подворье ставить, лес годный куплен.

– От меня, сыне, передай отцу благочинному в Каргополе поклон и просьбицу малую, дабы поискал среди воинских людей таких, кто захочет и заможет в эти места переселиться. Сам зришь – Митрий да Чекан…

– Что еще за Чекан?

– Да с вами за столом сидел, пиво разливал. Он тут после Боровика лучший и по богатству, и по всему. Так вот, народ они крепкий, но уж излиха* своевольный, а унять некому. О прошлом годе вместях с чудью да весью на Рягово в набег собирались, насилу унял.

– Сказать – скажу. Только земля тут не наша, новгорочка, – нарочно с новгородским произношением ответил Андрей, – восхочут ли благочинный да князья на такое дело идти. В Конде ихний староста и вовсе звал князя на княжение к ним в село, князь отказался. Прости, отче, пойду почивать, скоро утро. Благослови.

– Благослови тя Господь на сон грядущий, сыне.

С утра после молитвы и завтрака встали на лыжи, отец Борис благословил, и с места двинулись в гору. Гора – по местным меркам не гора, а седловина между двух вершин, однако с непривычки к такому ландшафту упарились, пока поднялись. Оглянулись – а вроде и недалеко ушли.

– Ништо, – усмехнулся Митрий, – вниз зато катиться легче да веселее.

Так и вышло бы, но за спуском виднелся еще подъем, а уж за ним – горы такие высокие, каких никто еще не видел. Лес на них росло совсем ничего, только в седловинах да по краям некоей поляны.

– То озеро, а не поляна, – пояснил Митрий.

Полдень застал на вершине горы, которую обойти было невозможно, ибо склоны были крутые, а кое-где из-под снега выглядывали здоровенные каменные лбы. Спуск и вправду был крут, а за ним высилась и вовсе огромная гора с очень крутым подъемом.

– Ну вот, – вздохнул Митрий, – Нянда*. Тут и озер много, и камней, а горы…в эту поднимемся, – он махнул рукавицей в сторону вершины – а там полегче на день пути. Правда, назавтра на землю Валто* вступим. А он не любит рюсся, – засмеялся Боровик. Князь и Андрей переглянулись.

– Значит, полюбит, – с улыбкой ответил князь, а Андрей кивнул.

– Ну-ну, – вновь усмехнулся Боровик.

Гору пришлось обходить с полночной стороны, там она была не столь крута, хотя пологий подъем тянулся долго. Внизу была неширокая речка, местами незамерзающая из-за невеликих, но бурных порогов с перепадом по высоте. Когда подъем вроде бы закончился, оказалось, что вершина высокой горы осталась сзади. Князь даже посетовал, что не удалось глянуть с такой высоты.

Сели прямо на санки перекусить, не разводя огня сжевали по пирогу с рыбой, недолго отдохнули и с тоской посмотрели вперед, где вновь виднелся подъем. Был он не крут и покрыт лесом, однако по высоте как бы и не выше, чем обойденная крутая гора. До сумерек поднялись на плато, где оказалось длинное, тянущееся поперек склона озеро. Пересечь его не составило труда и, поднявшись на высокий берег, решили готовиться к ночлегу. Нарубили лапника на подстилки, развели костры. На одном поставили котел с водой, на другом в котле варилась негустая каша с волокнами мяса. Санки составили в полукруг, прикрывшись со стороны противоположного склона. Когда съели кашу и запили кипятком с брусничным листом, Боровик прокашлялся и обратился ко всем:

– Слушайте все, и ты, княже. Выставьте крепкий дозор да не худо бы и брони вздеть, коли с собой. Спать в железе, вестимо, холодно, да от чудской стрелы беречься надобно. Внизу опять озеро, завтра по нему побежим на полночь и на восход до малой речки, обогнем горку, что впереди. Невысока, а все лучше по ровному бежать. Вот там, у восходного склона, где за речкой новая горка будет, на той горке и сидит этот Валто. Народу у него немного, да народ порато* злой. Могут в ночь и до нас добежать да поглядеть. Дым от костров наверняка ихние охотники видели. Валто про нас или узнал, или вот-вот узнает. Так что молодые захотят удаль показать – стрельнуть али стащить что.

– Добро, – кивнул князь, – в дозор по двое встанем, Андрей, уряди.

– Княже, у меня да у Данилы с Малютой тоже желание есть удаль показать, а заодно и «языка» имать, чтобы назавтра с этим Валто гутарить было о чем, – ответил Андрей.

– Делайте, – кивнул князь.

Бродники порылись, посмеиваясь, в своей поклаже, вытащили веревку, Данила скинул полушубок и надел поддоспешник. То же сделали Андрей и Малюта. Оба полушубка вставили в самый большой, Андреев, сверху нахлобучили шапку и разместили под деревом это чучело так умело, как будто нс санках сидит и дремлет охоронец. Приставили к нему щит и рогатину, привязав их к дереву. Князь, дружинники и остальные только головами покачали, глядя, как Андрей с Данилой маскируют веревочную петлю возле приманки. Когда все было готово, Андрей поставил дозорных с самострелами так, чтобы их было не видно, пока не подойдешь на пару шагов. Затем распределил очередность несения дозора.

В костер уложили рядом три бревна, такой костер будет тлеть всю ночь и давать тепло. Все, кто не в дозоре, улеглись вокруг костра на лапник – спинами к огню. Так теплее. Вскоре все заснули, кто-то даже захрапел.

Свет луны в белом пространстве, казалось, высвечивает все вокруг, не оставляет неосвещенных мест, тем более, что от ельника на соседней горке лагерь отделяло неширокое озеро, на котором укрыться ну совсем негде. Но не новички в дозоре, умелые воины, выжившие во многих лесных походах и стычках с чудью, весью и разбойниками. Видят они, как набежало облачко на луну, как вместе с его тенью заскользила по снегу, покрывающем озерный лед, еще одна тень. Не прямо к лагерю, а в сторону, прикрываясь тенью облака, где на берегу кусты можжевельника. Там и нырнула тень в куст. Видели все это дружинники, поэтому стояли не шевелясь и ждали. Вот тень очень медленно появилась над кустами на склоне, так же стала перемещаться между елей, надолго замирая у каждого дерева. Уже можно было рассмотреть, что не тень, а чудский охотник, правда, без копья и лука, с одним ножом крался к посаженному на санки под деревом «спящему». Внимательно прислушался, замерев у соседнего дерева, затем скользнул вперед, схватился за ратовище копья …и вдруг взмыл вверх ногами в воздух, повис и закачался на высоте человеческого роста. В ту же секунду из-за санок выскочили Данила и Малюта, а за ними ушкуйники Михалко и Ефим со взведенными самострелами, заняв позиции для стрельбы слева и справа от саней. Данила нащупал веревочный узел на суку ели и отвязал. Подвешенный мешком рухнул на землю, и на него тут же навалился Малюта. Несколько мгновений – и пленник связан, во рту рукавица. В костер подбросили сухих еловых веток, и при свете рассмотрели молодого чудина, явно охотника. – Ну что? – спросил князь Андрея, – сейчас спрашивать будем или утра дождемся?

– Невыспавшимися останемся, княже, – ответил Андрей, – давай привяжем татя к дереву до утра, а сами доспим. С утра, пока каша варится, поспрошаем. А ежели кто из ихних полезет выручать – мужи стрелять будут.

На том и порешили. Новичков тут не было, поэтому уснули спокойно, не обращая внимания на происшествие, все, кроме дозорных.

Утром, пока ряговские варили кашу на всех, князь с Андреем, используя Малюту как толмача*, попробовали расспросить пленника, но тот молчал. Предложение Данилы допросить под пыткой князь отверг.

– Ничем он нам не навредил, а и путного ничего не скажет. Так что впрягите его тащить чунки, только руки свяжите. А дойдем до этого…как его?

– Валто, – подсказал подошедший Боровик.

– Валто, – повторил князь, – там увидим, что с ним сделать.

После завтрака так и поступили, впрягли парня в санки и, спустившись на лед, двинулись намеченным маршрутом. Идти по льду было нетрудно, только чувство открытости, незащищенности тревожило. Потому и шли не приближаясь к противоположному берегу, но кто их знает: – вылетят на лыжах и начнут стрелы метать. Можно, конечно, из самострелов и луков ответить, но ведь попятнать успеют кого-нибудь, а раненые хоть и свои, но обуза. Так что шли повесив щиты на спину, в бронях и шлемах. Охотники и ушкуйники шли укрывшись за доспешными, только Боровик смело шагал впереди. Правда, на нем была куртка с железными пластинами – куяк, но назвать ее доспехом можно было лишь с большой натяжкой.

Обогнули уже в полдень холм, перешли речку шириной в две косых сажени, текущую из озера. Боровик показал старую бобровую плотину, по ней и переправились, не замочив лыж, однако, не одни они ходили по ней. Были и следы ног, и лыжня. За речкой снова маячил широкий то ли холм, то ли и вовсе низкий перевал, поросший ельником. Тропа, натоптанная через плотину, скрывалась в ельнике и была заметно шире, чем до плотины.

– Други, – остановил ватагу князь, – идем сторожко, не зеваем, глядим по сторонам. Доспешные – вперед, за ними санные, а сзади – охотники и ушкуйники. С Богом! – и перекрестясь тронулись вперед. Вскоре ельник укрыл ватагу от тех, кто мог бы следить за ними с озера. Тропа, скорее зимник, пролегал и между деревьями, и по небольшим полянкам, поросшим по опушкам высокими кустами вереска. Дружинники шли молча, стараясь не шуметь, но все-таки совершенно внезапно выскочил впереди на тропу чудин с луком и пустил стрелу. Вжик…и Андрей, поймав ее, переломил, отбросил в сторону и погрозил стрелку кулаком. Тот развернулся и бросился обратно в кусты, а ватага продолжила путь. Впереди в стороне от тропы торчал громадный камень, сажень в ширину и в рост человека в высоту. Из-за него и выскочил еще один чудский воин и с криком метнул копье…которое без труда поймал Данила, тут же метнувший его обратно…попал! Чудин заорал и держась за себя пониже спины, бросился бежать. Князь укоризненно взглянул на Данилу:

– Зачем?

– Княже, да я в полсилы, пугнуть только, – улыбнулся тот.

На довольно широкой поляне горел костер. У костра сидели двое. Один – рослый, крепкий муж весен сорока с гаком, одетый в замшевую рубаху, плащ из медвежьей шкуры и кожаные штаны. На голове – кожаная лента, расшитая бисером, удерживала длинные, ниже плеч, черные волосы, обильно тронутые сединой. Рядом с ним, прислоненный к дереву, стоял почти круглый деревянный щит, раскрашенный фигурками людей и зверей, и крепкая даже на вид секира. Чуть в стороне от вождя (сразу видно – вождь!) сгорбившись сидел худой старик, закутанный в меха лисиц и рыси, с отполированным прикосновениями рук посохом выше его роста, украшенным затейливой резьбой и повязанными на него ремешками и ленточками. К верхушке посоха крепился роскошный хвост чернобурой лисы. Вокруг стояли воины – человек двадцать. Были и опытные мужи, но в основном – молодежь моложе двадцати весен. У всех были копья и щиты, за поясами – топоры и палицы. Половина опиралась на луки – лучшие стрелки. У тех, кто постарше, на кожаные и замшевые рубахи были нашиты костяные пластины. Железных доспехов не было вовсе, да и копья с топорами у половины были каменные. Про палицы и говорить не стоило – деревяхи. Странно было, но в первом ряду, возле вождя стояла рослая дева крепкого, если не сказать могучего телосложения. В мужской одежде, на спине висит щит, в руке – железная рогатина, на поясе в украшенных ножнах – внушительный нож-косарь. Длинные светлые волосы распущены, стянуты ремешком-оголовьем.

– Ты говорил с духами? – спросил вождь у старика, явно шамана.

– Да, могучий, говорил. Духи помогут нам победить рюсся, и мы станем богаты и сильны, завладев их оружием. Так что не сомневайся, вождь, веди в бой воинов! – шаман, говоривший сперва спокойно, перешел на крик, – духи с нами!

Но тут на поляну выскочил молодой чудин, бросился к вождю:

– О вождь, я стрелял в рюсся, но их воин поймал мою стрелу рукой, поломал и погрозил мне! – встревожено выкрикнул он, – я никогда не видел…

– Ты трус, Вейкко, – выкрикнул шаман, твой лук слаб, а рука не тверда, поэтом…

Но тут на поляну, шатаясь и оставляя кровавый след, вышел еще один охотник, доковылял до вождя и упал. С усилием поднял голову и заговорил:

– Я метнул в рюсся копье, но рюсся поймал его, а когда я побежал – метнул обратно…я ранен…кровь текла…

– Только труса ранят в спину! – заорал шаман и пнул воина, – ты не воин, ты…

Но тут на поляну вышли русичи, остановились напротив воинов чуди. Вперед шагнул молодой красавец в сверкающей кольчуге и красной шапке, отороченной соболем. Вскинул руку раскрытой ладонью вперед в знак приветствия и заговорил звучным приятным голосом:

– Здрав буди, вождь Валто. Мы слышали о тебе, что ты не только храбр, но и мудр. Хорошо ли ты понимаешь язык русичей?

– Я понимааю твой языык, рюссяя, – ответил вождь с акцентом, – зачеем ты пришеел и привел стоолько воиноов? Мы не нападали на ваас.

– Мы шли к Мошинскому погосту по нашим делам. Ведомо нам, что дурные люди придут в эти края давать вашим главам родов дурные советы – напасть на Каргополь-город и на деревни русичей. Это плохой совет. Мы сильны, у нас воины в железных бронях, погибнет много ваших воинов, и в ваши стойбища придет голод. Некому будет добыть мясо и наловить рыбы. Поэтому мы идем навстречу плохим людям, чтобы не пустить их в наши края.

– Какое вам, рюсся, дело до нас? – закричал шаман, – мы сами знаем, как нам жить и кого слушать! Все зло от вас, от того, что вы пришли на наш землю! Вождь, прогони их! Духи! Помогите! Нам!

Вождь нагнулся, подхватил секиру и щит, приготовился скомандовать, но тут князь снова заговорил:

– Стой, вождь, не дай случиться непоправимому. Если не хочешь жить сам, то зачем обрекаешь на смерть мужей своего рода? Пусть Бог рассудит, – князь снял и передал Андрею пояс с мечом, нагнулся и стянул с себя кольчугу, затем снял поддоспешник, оставшись в одной синей шелковой рубахе. Затем взял у своего десятника Власа боевой топор и щит.

– Поединок! – воскликнул он, грохнув топором по умбону* щита, – выходи, храбрый Валто. Если победишь меня – мы отдадим тебе наши доспехи, если нет – пропустишь нас миром, оказав гостеприимство.

– Таак! – Валто крутанул секиру и вскинул ее вверх, – таак и буудет!

– Победа – это когда один из нас упадет, так? – спросил князь.

– Таак! – кивком подтвердил Валто, – я готов!

– Бой! – рявкнул Влас, и поединщики задвигались: – шаг влево – шаг вправо, поигрывая топорами. Воины-чудины наблюдали за бойцами, а ватажники – за чудинами. Они ни секунды не сомневались в победе своего князя, но опасались какой-нибудь каверзы от противников. И не зря: – шаман вдруг взвыл дурным голосом и, замахнувшись посохом, дернулся вперед, но метко пущенный рукой Данилы щит отнес служителя культа в толпу воинов, где тот и затих, лежа на снегу.

Князь, однако, ни на мгновение не отвлекся, продолжая играть топором, но тут Валто бросился вперед и принялся остервенело рубить щит своего противника, надеясь либо разбить его, либо отбить руку, державшую щит. Но ни то, ни другое он сделать не успел: – князь краем своего щита зацепил секиру вождя, поддернул вверх и влево…и топорище княжеского топора впечаталось Валто в лоб. Он рухнул как подкошенный, князь победно вскинул вверх руку с топором, ватага радостно взревела, а дева, уставя рогатину, метнулась на князя. Однако, стоявший сбоку молодой дружинник прыгнул вперед, сбоку схватился за ратовище рогатины, повернул железком вверх, зацепив подтоком ногу девы и уронил ее на снег. Та выпустила рогатину и, вскочила уже с ножом в руке, но дружинник и тут не сплоховал, а ловко перехватил запястье и вывернул руку так, что нож выпал, а дева вскрикнула от боли. Чудины разом качнулись вперед, но наведенные луки и самострелы, уставленные рогатины охладили горячие головы, тем более, что ни шаман, ни вождь не могли командовать, все еще находясь без сознания.

Первым пришел в себя вождь, сел, помотал головой и, не вставая, снизу вверх поглядел на князя, который так и стоял с топором в руке перед поверженным противником.

– Пошто не добил? – морщась, хрипло спросил Валто.

– Зачем? Наш Бог не велит убивать побежденного. И ты мне не враг.

– Я бы убил.

– Ты думаешь о сегодняшнем дне, а я – о будущем. Сегодня мы сразились, я победил. Но ты – храбр и мудр, твой род уважает тебя. Будь другом, если не мне, то храброму Боровику, твоему соседу. Вместе вы станете сильнее, твой род будет жить.

– А Боровик…это…

– Митрий, подойди, – позвал князь, и когда тот подошел, спросил: – обиды на вождя Валто у тебя есть?

– Да какие обиды, княже, так, маленько…

– Готов с ним замириться, договориться о порубежье и отныне помогать друг другу?

– Чем он мне поможет? Разве прикроет наше селище, коли с восхода какой супостат набежит.

– Вот! А ты научишь их пахать и репу растить, чтобы не голодали.

– Добро, – и Боровик протянул все еще сидящему Валто руку:

– вствай, что ли, соседушка.

– Ха-ха-ха-хо-хо-хо! – загрохотала ватага, а вместе с ними и те из чудинов, кто понимал речь русичей.

– Поднимите шамана и отнесите в его жилище, – распорядился Валто, – а вы, соседи, разделите с нами пищу в знак мира и дружбы.

Вскоре вокруг котлов расселись вперемежку ватажники и чудины. Князь достал из саней заветную баклагу, этак на полведра емкостью, перед едой ее пустили по кругу, а пустую князь тут же подарил Валто. Все принялись за еду. Когда первый голод утолили, начали завязываться разговоры с теми из чудинов, кто знал язык русичей. Впрочем, понимали почти все.

– А скажи-ко, дядя, – обратился молодой држинник, который остановил деву с рогатиной, к немолодому уже чудину с русским топором за поясом, – что за притча – дева с оружием? Чья дочь или жена?

Чудин солидно рыгнул и выразительно посмотрел на парня. Тот догадливо кивнул, порылся в поясной сумке и протянул чудину железный гвоздь в пол-пальца длиной. Чудин взял, прокашлялся и вполголоса пояснил:

– То доочь вождя нашегоо, Виена зовуут. А с оружием…был у нее жениих, сильный молодоой охотниик, но с Моши-реки наскочила шаайка емчаан, вот в бою с ними он и погииб. С той поры ноосит она его оруужие и учится у воиноов, чтобы убиить троих емчаан и отомстиить.

– А хороша дева, – мечтательно промолвил дружинник и стал смотреть на нее, явно любуясь, – всем взяла – и ростом, и дородством, наверное и умом не обделена Дева вскоре заметила молодца, вдруг покраснела и потупилась, теребя руками ножны своего косаря. А и то сказать – парень хоть куда, выше ее на полголовы, в плечах просторен, в поясе узок, толстые запястья выказывали недюжинную силу. Добрая улыбка да светлые, вьющиеся волосы говорили о веселом, незлобливом нраве. Однако же, в ближники к князю неумеху или труса не возьмут. К том же вспомнилось прикосновение его жесткой, теплой и сухой руки, когда отнимал нож, и дева покраснела еще больше, отвернувшись, дабы отец не заметил.

Слова, отмеченные звездочкой.

Чунки –деревянные санки.

Вычегда – приток двины. Собственно, после впадения Вычегды, река называется уже Северная Двина.

Вятшие – лучшие, авторитетные.

Подсыл – засланный.

Снедный – съестной, продуктовый.

Каргополы – именно так называют и поныне себя коренные жители Каргополя, а отнюдь не каргопольцы.