От Онеги до Непрядвы

Александр Корнилов

От Онеги до Непрядвы

Часть 2.

Глава 4.

Немного найдется пейзажей, способных сравниться по красоте с зимним хвойным лесом. Особенно если это не жидкий вторичный, а реликтовый, ни разу не вырубленный, где огромные ели в полтора обхвата устремляются в зимнее небо. Зима превращает лес и все вокруг в некую волшебную страну, где все сверкает неестественной чистотой. Снег только в песнях белый, а так – то золотистый под полуденным солнцем, то розоватый на закате, то густо синий в тени, сверкает в погожий день тысячами блестков. Редкие снежинки, кружась, медленно опускаются на землю в ясную погоду – это ветерок, гуляющий по вершинам деревьев, роняет их вниз. На открытых местах снег мягок, пушист, легко разлетается даже от взмаха руки. Под деревьями, в недоступных ветрам местах, слежался и затвердел. Там, под еловыми ветвями, каждая из которых размером с деревце, всегда тень, если не сказать – полумрак, тишина даже при небольшом ветерке.

Но уж если разгуляется непогода, пойдет из серых , низко висящих туч густой снег, а того пуще – налетит ветер, закружит метель – тут еловый лес станет родным домом: – укроет от ветра и снегопада, даст лапник на подстилку, чтобы не лежать на снегу, даст сухие, смолистые сучья на костер и лишайник –«дедову бороду» на растопку. Лишь бы припасов хватило пересидеть вьюгу. А уж до чего же хороши зимники – прямые, по сравнению с летними петляющими проселками, ровные – хорошо и в санях, и верхом, и на лыжах.

Вот как раз на лыжах и пробиралась ватага по зимнику, не спеша, но и не медля. Благо, деревни тут были, а, значит, и какие-никакие путники и проходили, и ездили, то есть не по целине надо было бежать и тащить поклажу, поскольку каждый второй тянул за собой чунки*, нагруженные необходимым. Ибо не смерды и не охотники шли – люди воинские, коим приходится побольше поклажи с собой брать. Видно было, что ватажники были привычны к таким переходам, да и вел их опытный предводитель – брат каргопольского князя Глеба Федор. С ним – семеро его дружинников, тех, которые с ним не раз и не два и в полюдье за данью, и на ловы хаживали, медведей из берлог поднимали да лосей на рогатину брали. Бывали молодцы и в стычках с лесными татями, коим не указ княжеская власть, умели и убивать, и в живых оставаться. Кроме них шли с князем двое братьев Савичевых – Андрей и Данила, бродники, оказавшиеся сложными путями в Каргополе и как бы на княжьей службе. Правда, князь своего почти одногодка Андрея скорей за друга считал, чем за послужильца, да Андрей и сам шею не гнул перед князем, хотя вежество соблюдал, особенно в городе и на людях. С бродниками шли двое новгородцев из купеческой охраны, взятые в полон, а после расспроса и крестного целования – на службу. Оба – бывшие ушкуйники, знающие цену и жизни, и воле. Выживут молодцы в опасном походе, да не подведут – ждет их по возвращении серебро да воля. Ну а не даст Бог – за правое дело, за Русь да Веру головы сложат, а не за мзду из рук супостатов. Оба – не юноши уже, четвертый десяток только-только, но разменяли. Уже не прельщают ни удалые походы, ни кровавые битвы, ни лихая гулянка, в которой пропивается добыча. Пора успокоиться и осесть где ни то, в новгородских пределах, стать своеземцами или мелкими торговцами, жениться, завести детей, чтобы было кому в старости позаботиться о бывших ушкуйниках. Оба стрижены в кружок, бородатые, похожи как братья – Ефим и Михалко. А проводником идет человек нездешний, с восходной стороны пришедший охотник Парыга. Пришел к ним на реку Вычегду* человек от ушкуйных атаманов с Хлынова, принес весть недобрую, дескать идет татарский отряд в сторону Поонежья, взбулгачить местную чудь, чтобы напали чудины на Каргополь-город, да в Белозерье набегом сходили. Не пойдут тогда князья местные на Москву по зову князя Дмитрия Ивановича дабы вместе с ним супротив Мамая выстать на рать. А сила у северных князей, ежели совокупить, немалая выйдет, хороший полк. Да и воины у них справные, не раз уже под рукой московского князя на войну хаживали. Вот и послали вятшие* люди с Вычегды Парыгу в Карогполь, благо матушка его родом с тех мест. Конечно, на Вычегде народ вольный, Новгороду дани дает, только здесь, на границе русского языка, острее ощущается то, чего не могут уразуметь в менее суровых местах. Ощущается уже и сейчас общность обычаев и Веры, того, что потом назовут Русским Миром. Потому и пошел Парыга в дальний путь, прошел заснеженными лесами, не испугался ни одиночества, ни чудских лиходеев. Да и помогали ему русичи из тех мест, коими он шел.

Когда каргопольские дружинники да бродники повязали литовских людей, под видом охраны купца прибывших в Каргополь, объединившихся с новгородскими наймитами, коих литовский подсыл* из Новгорода такоже с купеческим обозом отправил, и собравшихся навстречу татарскому отряду идти, то допросили тех, кого удалось взять живыми. Из пятерых двое погибли, а остальные все обсказали: – новгородцы по доброй воле, а главного, литовского подсыла Егора, пришлось и заставить, слегка попортив ему внешность. Он после знакомства с раскаленным наконечником рогатины рассказал все, может даже и присочинил еще, но главное – назвал место, где чудские вожди ждут татар. Да и не только татары идут в отряде, а и всякого языка люди. Егора после допроса добили (уж шибко изворотлив, как бы не ушел) и отправили часть дружинников и Никона с Данилой в город за справой воинской, ибо дело становилось нешуточным. Никон остался дома, помогать князю Глебу молодых дружинников к походу готовить, а Данила, успев-таки повидаться с Анной и получив обещание ждать его из похода, увел к ловчей избе небольшой обоз из санок, нагруженных бронями, щитами, запасом снедным* и ратным. Когда обоз дошел, князь и повел ватагу далее, на Рягово, а там уж решать – как дальше идти, ибо был путь и лесом, и рекой. Малюта места эти знал неплохо и на закате вывел ватагу в Рягово. Там устроили дневку, помылись в бане, выспались в тепле и сели с ряговскими мужами обсудить – как идти на Няндомский кряж и далее, на Мошинские озера. Выпив немаленькую корчагу пива, сошлись во мнениях, что идти кружным путем, по рекам Волге, Нименьге и Няндаме и далеко, и не столь удобно, ибо реки быстрые, перекатов много, а на них лед ненадежен. Пойдут лесами на Конду, острожек на той же Нименьге. А там уж видно будет – как дальше. С Конды до Няндамы недалече, день пути, да и то потому, что горы начнутся. Есть места, где и спрямить можно по льду озера Борового, на коем русичи вроде поселились. А для надежности и облегчения десяток мужей ряговских пойдет с князем до Конды. Все – охотники, да и с чудью воевать доводилось.

Наутро наскоро помолившись в местной церкви, тронулись дальше. Шли таким же порядком, только двое – Малюта и еще один ряговский охотник шли впереди. Места были еще ровные, в основном замерзшие болота, но на открытых местах впереди уже отчетливо видны были горы, поросшие лесом.

– Это еще не горы, – пояснял ряговский охотник Востряк, вот за Кондой горы будут – ой-ёй-ёй какие, каменистые, даже лес на них не везде.

– Высокие? – спрашивали каргополы*.

– Сами видите, не маленькие. А меж гор – озера да протоки. Есть и речки малые.

Каргополы, живущие в относительно равнинной местности, да и бродники-степняки дивились. Для них это были почти настоящие горы, правда, они и были таковыми в те времена, более шестисот лет назад.

Первую ночь заночевали в лесу, с таким расчетом, чтобы к Конде выйти в середине дня, не напугать жителей появлением отряда. Однако, ушедшие снова вперед Малюта и ряговчанин вернулись неожиданно быстро и принесли тревожную весть:

– вокруг поселка собралось с полсотни чудинов и вроде как пытаются ворота ломать. В Конде мужей примерно вполовину меньше, потому чудь вела себя уверенно, полагая все-таки ворваться внутрь и поживиться чужим добром. Потери, конечно, будут, но вождь находников справедливо считал, что это только увеличит долю выживших. Нападения чудины ниоткуда не ждали, поэтому когда приступили с бревном и большими щитами к воротам, залп из самострелов с тыла явился для них полной неожиданностью. А когда из леса вылетело на лыжах полтора десятка русичей, больше половины которых были в кольчугах и шлемах, лесовики растерялись. Зато не растерялись кондовские – стали стрелять из луков по бросившей щиты толпе. А тут и князь с ватагой ударил прямо на лыжах в рогатины. Охотничьи лыжи, подбитые мехом, позволяют устойчиво чувствовать себя даже на льду, а на снегу и подавно, поэтому ударили не снимая лыж, накололи с десяток врагов и выхватили мечи и топоры, кто не успел выдернуть рогатину из тела убитого. Бой закипел с новой силой, тем более, что ворота распахнулись, и кондовские мужи в упор стали стрелять, метнули копья и ударили в топоры. Не та уже была чудь, что в прежние времена, не встала грудью, а кинулась врассыпную, стараясь вырваться из смертоносных клещей. Андрей с Данилой, поигрывая саблями, срубили по чудину и успели перехватить мужа в плохонькой кольчуге и волчьей шкуре вместо плаща. Он и вооружен был мечом, коим и попытался сразить Андрея, но тот вдруг рыкнул, сплеча рубанул… половина чудского меча улетела куда-то в снег, а с левой Андрей ударил противника в лоб, и тот, оглушенный, отлетел на пару шагов и остался лежать неподвижно. Убегающие чудины горестно завопили, стали бросать на снег топоры, копья и луки и вставать на колени, нагнув головы. Да их и осталось-то меньше десятка.

Князь вытер меч о чей-то меховой плащ и, вложив в ножны, подошел к сдавшимся. Жестом указал на лежащего:

– Поднимите и растормошите.

Двое дружинников разом подхватили оглушенного и вздернули на ноги, а третий принялся бить его по лицу, приводя в чувство, только голова моталась. Двое-трое сдавшихся дернулись было, но их остановили рогатины, упертые в грудь. Вождь дернулся и попытался вырваться, но держали его крепко.

– Очухался, чудо лесное? – весело поинтересовался князь, – или до проруби сволочить да макнуть, дабы остудить? Развоевался, щенок!

И правда, вождь был совсем молод, весен восемнадцати-девятнадцати, не больше. Да и остальные не производили впечатления матерых таежных волков, так, перволетки.

– Аз есмь князь, мое право – судить и рядить, решить и вязать, – начал князь, – а потому слушайте все. Мужи кондовские, – князь повернулся к местным: – поведайте, пошто чудины вам обиду чинить возжелали и сколь убытку принесли?

– Исполать тебе, княже, – вперед выступил крепкий муж лет за сорок, в наполовину седой бороде, – аз есмь староста посельский Марко, и за всех отвечу, что урону в людях никакого тати нам нанести не возмогли, только сожгли три зарода сена да прибили до смерти трех добрых собак у охотника нашего.

Стоящий рядом молодой парень кивнул, а староста продолжил:

– Обид промеж нас года три не было, с той поры, как у мельника чудин дочку умыкнул. Правда, взял в жены честь честью, вено* привез и повинился. Мельник с братьями да работниками его родне на свадьбе рожи набили – тем и кончилось.

– Так, – подвел итог монологу старосты князь, – теперь ты – указал он пальцем на чудина, – как звать, кто таков, пошто обиду людям чинить хотел? Скажешь, или по другому спросить?

– Я Илокас, сын вождя и вождь, – парень выпрямился и, несмотря на перенесенные побои, постарался выглядеть гордо и независимо.

– Ясно, а пошто напали на Конду? – князь как бы и не заметил попытки Илокаса ответить с вызовом.

– Это наша земля, – ответил снова с вызовом Илокас, – здесь хозяева мы, а не рюсся*, скоро мы прогоним вас с нашей земли.

– Ты не сын вождя и не вождь, ибо не может быть вождь настолько глуп. Разве не русичи принесли вам железо и научили делать из него много полезных вещей? Разве не русичи научили вас строить теплые избы, чтобы вы не болели от того, что живете в чумах и землянках? Разве не русичи учат вас растить репу и капусту, чтобы вы не голодали зимой? И за это ты хочешь воевать с русичами? Разве ты не знаешь закон – где прошли топор, соха и серп русича – там его земля. Так было, так есть и так будет.

– А зачем ваш черный шаман уговаривает нас отречься от наших богов и поклоняться вашему распятому Богу? – выдал неожиданный аргумент Илокас.

– Скажите, воины народа чудь, – вдруг обернулся к пленникам князь, – все ли ваши дети доживают до возраста мужества? Не приносили ли кого-то из ваших родичей в жертву богам? Не уносили ли детей в голодные зимы в лес?

Чудины потупились и смолчали

– Что же вы молчите, или вы не воины, а трусливые бабы? – князь ждал ответа, и один воин не выдержал:

– Да, мою сестру принесли в жертву духам озера, чтобы лучше ловилась рыба, – выговорил он на ломаном русском языке. Второй воин горестно махнул рукой:

– Нашего первенца пришлось отнести в лес, шаман сказал, что еды не хватит до весны.

– Вот! – князь торжественно поднял палец вверх, – а ведь именно шаманы против того, чтобы вы учились жить как русичи, А разве не говорил вам тот, кто учил вас новой Вере, что наш Бог уже принес жертву, причем неслыханную. Как подлинно великий муж, он принес в жертву себя! За всех нас! Ибо сказал Он, что все, кто уверует в Него, равны перед ним и Его Отцом. Чем же вам не нравится Бог русичей? Или ваши священные деревья вырублены? Или ваши священные камни зарыты в землю?

– Но про камни черный шаман вашего Бога говорил – закопайте. Или, когда будем строить дом вашего Бога, положите их под углы, – возразил упрямый Илокас.

– Так, – спокойно ответил князь, – соединится через эти камни эта земля с нашим Богом, который станет и вашим. А теперь скажи, Илокас, сколько семей остались без мужчин? В каких семьях будут оплакивать павших?

– Мы не оплакиваем наших воинов, мы воздаем им честь!

– Какая же честь – глупо умереть по прихоти своего … даже не вождя, а его безтолкового сына, который не смог убить ни одного врага, а погубил четыре десятка своих? Воины народа чудь! Я, князь каргопольский и брат князя каргопольского, отпускаю вас. Виру за ущерб мужам Конды выплачу сам, дабы не отягощать беду, постигшую ваше селение. И мой вам сказ: – когда придете в свое селище – выберите себе другого вождя, ибо ваш теперешний вождь глуп, раз не смог воспитать достойного сына. И прогоните шамана, который мешает вам жить в мире с русичами. А отважного Илокаса, – князь вложил в эту фразу максимум сарказма, – зовите отныне Илокас Обломок, в честь его сломанного меча. Я все сказал, идите. Стойте! За то, что отпускаю вас ныне, ваш новый вождь должен сразу прийти в Конду и поклясться в вечном мире. Если до моего возвращения не произойдет сего – со всеми местными русичами пойду на вас походом. А вот теперь – ступайте.

Чудины уныло побрели на полночь, даже не думая прихватить что-то, принадлежащее своим убитым соплеменникам. Сын вождя шел вместе со всеми, но вокруг него образовалась пустота.

В Конде ватагу встретили приветливо, но за спасителей не приняли, надеялись, видать, сами отбиться. Однако, к обеду созвали и стол накрыли богато, не пожалели припасов. После такого обеда в путь пускаться как-то тяжело было, поэтому решили заночевать, а заодно и в бане попариться, ибо впереди селений русичей вроде не ожидалось. Однако, только поднялись из-за стола, как дозорный прибежал и сообщил, что с восходной стороны идет ватага – человек с десяток, на лыжах, с копьями и щитами . Марко пошел глянуть и через некоторое время привел с собой рослого и светловолосого воина в куяке и с мечом на поясе.

– Вот с деревни Бережная, что на восходном берегу здешнего озера, староста Митрий Боровик десяток своих привел, как дым увидали с гор.

Князь и все остальные внимательно разглядывали нового человека. Судя по длинному лицу в предках у него были люди народа емь, последнего осколка Великого переселения народов, и по сей день живущего к северу от реки Моши. Славились емчане воинственностью и непокорностью, те роды, которые жили у Ладожского озера, только великий Александр Невский смог привести к покорности

– Что, не нравлюсь? – емчанин сказал это на чистом русском языке, слегка усмехнувшись, – Марко, пошто за стол не зовешь? Али нам не по чину с князем за одним столом сиживать?

– Господь с тобой, Митрий, я и так рад, что ты своих привел, правда, припоздал маленько, мы с помочью княжьей сами управились, – слегка подтрунил гостя Марко, – я к тебе да бережновским – со всем уважением. Садитесь, кому где любо, гостюшки.

Вот то – дело, – Митрий уселся напротив Князя, вокруг него в строгом порядке расселись его воины, все русичи.

– Отведайте, гостюшки, хлеба-соли, да по чаре пива выпейте,

– похоже, Марко опасался, как бы емчанин не нагрубил князю и гостям. Однако, гости выпили по чарке пива и принялись за еду.

– Не серчай, Марко, – снисходительно молвил Митрий, – пока с горы углядели охотники дым у вас, пока до деревни добежали, пока собрались…озером скоро шли, а гору одолевали подоле. Много ваших побито?

– Миловал Господь, все живы, даже не поранен никто.

– Князь подсобил? – спросил было Митрий, но тут в беседу вмешался сам князь:

– Ты бы, человече, поздоровался сперва с нами, али вежества у вас нету вовсе?

– Т ак мы – люди простые, в лесу живем, пню кланяемся,

– рассмеялся Митрий, – откуль нам вежества набраться?

– Ты, староста, никак за малого меня принял? – вкрадчиво осведомился князь, но тут Андрей негромко кашлянул в кулак и спросил:

– Ты в какой могиле свой меч выкопал, мужик*?

Все замерли, а кто ел – поперхнулся – сразу два оскорбления: -назвать мужа мужиком и усомниться в том, что меч приобретен честным путем…ох как черевато такое емчанам говорить! Даже сам Митрий замер на несколько мгновений, показавшихся всем такими долгими! Наконец емчанин шевельнулся и внимательно посмотрел на Андрея, удовлетворенно кивнул, признав не трепло, попусту мелющее языком, а воина, готового за свои слова ответить.

– Нет, не выкопал, отцов это меч, а отцу от деда достался. Дед, мыслю, его с убитого свея снял. И я не мужик, а муж вольный. Ежели же ты, человече, не веришь – то мой меч тому порукой.

– Добро, Митрий Боровик, зовут меня Андрей Савичев, бродники мы, а у князя – на службе. Моя сабля в чистоте твоем мечу не уступит, однако, негоже в дому сие испытывать, выйдем во двор.

– Выйдем, – спокойно кивнул Митрий, и весь честной народ повалил из избы на улицу.

Неизвестно как, но весть о поединке стремительно облетела Конду, народ набежал и заполнил двор перед домом старосты до отказа, оставив только круг, уже очерченный на снегу золой. Даже на ограде уже сидели, словно воробьи, любопытные.

Поединщики вошли в круг. Митрий поигрывал мечом, с вызовом поглядывая на Андрея, а тот спокойно встал напротив и ждал сигнала начинать. Князь вышел к кромке круга.

– Аз есмь князь, потому спрашиваю – замиряться не думаете?

– Хм..неет! – ухмыльнулся Митрий и вопросительно взглянул на Андрея

– Он не хочет, – Андрей кивнул в сторону Митрия, обращаясь к князю, – значит, бьемся.

– Бой! – громко скомандовал князь.

Оба поединщика пошли по кругу, не спеша сближаться. Митрий крался пригнувшись, весь напряженный, как готовая к прыжку большая рысь. Андрей же не переменил позы, так и шел с саблей, положенной на плечо, только не видно было, как двигаются его ноги: – не идет, а плывет. Крякнул от восхищения самый опытный из княжеских дружинников, глядя на его походку. И то ли от резкого звука, то ли поймав момент, Митрий прыгнул вперед, ударил мечом по сложной траектории, сам крутанулся, и меч, описав хитрую фигуру в воздухе, полетел в шею Андрея, но в последний момент Андрей слегка повернулся, и меч со звоном столкнулся с его саблей, метнувшейся навстречу. Отбив удар, Андрей продолжил движение по кругу, но Митрий не стал ждать, а свирепо атаковал, нанося стремительные удары справа-слева-снизу-сверху…но везде меч встречался с саблей, стоял непрерывный звон, летели искры… Андрей вдруг отшатнулся от атакующего противника, тот радостно бросился вперед… сабля взмыла в воздух и приземлилась в левую руку Андрея, описала дугу, и меч Митрия взлетел вверх, выбитый из руки, а сабля плашмя огрела емчанина по скуле так, что тот не устоял и рухнул на бок.

Над двором зависла мертвая тишина…но тут Данила и Малюта радостно вскричали: – Слава! Их поддержали ушкуйники и ряговские охотники, а потом, отстав на секунду, грянули дружинники. Только кондовские и люди Митрия молчали. Тут Митрий зашевелился, сел, помотал головой и вопросительно глянул на князя. Князь же взглянул на Андрея, а тот, держа саблю на плече, подошел к емчанину.

– Чего уселся, вставай. Или еще хошь биться?

– А силен ты, однако, Андрей Савичев, – восхищенно молвил Митрий, – меня отец учил мечом играть, лучше меня тут и нет никого, а ты вон как… – он не договорил и начал вставать. Встал, отряхнулся от снега и вновь обратился к Андрею:

– Какой выкуп за мою голову спросишь?

– Ты князя не уважил, вот ему и вира с тебя, – Андрей уже стоял рядом со своими – Данилой и Малютой. Малюта был вне себя от восторга, ибо считал Андрея своим учителем и переживал за него, а Данила вдруг подумал: « А я бы так смог?» и слегка загрустил от чего-то.

Митрий подошел к князю, положил перед ним на землю свой меч и поклонился в пояс. Не выпрямляясь, заговорил:

– Прости меня, княже, характер мой такой, задираю людей почем зря. Спаси Христос за науку. Назначь мне, безпутному, виру за обиду.

– Князь не может быть обижен смердом, – громко ответил князь, – пока есть у него друзья и дружина. Потому и виру тебе, безпутному назначаю такую – путь, пойдешь с нами на восход до Погоста на Мошинском озере. А зачем идем – по дороге узнаешь. Ныне же оставь нам одного своего, показать дорогу, а сам ступай домой и готовься. Назавтра мы до вас дойдем, с нами и пойдешь. А сейчас – всем разойтись. Дело к вечеру, поужинать надо и спать. Выйдем рано, как светать начнет.

Позже, сидя за ужином, князь спросил Марко:

– Скажи-ка, староста, а что, опасаетесь вы этого Митрия? Вон как замерли, когда Андрей его побил.

– Есть такой грех, княже, – со вздохом согласился Марко, – шибко он грозен да задирист. Что не по его – сразу за меч или в драку. И народ у него такой же. Оно и хорошо, что молодец твой в снегу его повалял, глядишь, спеси и убавится.

Когда уже собрались вставать из-за стола, Марко спросил:

– А не можете вы с братом, княже, нас под свою руку взять да ряд тут учинить? Поставили бы градец малый, да и сел бы ты в нем княжить.

– Нет, – отвечал с сожалением князь, – земля эта новгородская, не допустят ихние бояре такого нашего своеволия. По Онеге-то вниз ходим – косятся, а тут град срубить…нет.

Ночью князю вдруг приснилось, как будто он и вправду ставит городок на месте Конды, да не деревянный, а каменный, как божьи дворяне* на землях своего Ордена.

Рано-рано князь поднял ватагу, позавтракали, простились с Марко и следом за проводником двинулись через перевал. Когда поднялись на вершину, где гулял свирепый ветер, оглянулись назад. Вроде, пока шли, горушка и не шибко высокой казалась, а отсюда, с гребня, Конда игрушечной виделась. Благо спуск с перевала был пологим, да и проводник вел их по вчерашней лыжне, так что задолго до полудня выкатились лыжники на лед озера, по крутым высоким берегам которого росли сосны. Пройдя поприща* три, дойдя до конца мыса, увидели на мысу избушку, а рядом часовенку. Свежая лыжня от часовни вела в ту же сторону, что и их.

– Ушел в деревню отец святой, – указал на след от лыж провожатый, оставленный по уговору Боровиком, – видать, благословить вас собрался.

– Откуда он тут, в здешних палестинах* объявился? – заинтересовался князь.

– Да пришел годов пяток тому назад, облюбовал этот мыс, сам и келью, и часовенку срубил. Мы ж люди крещеные, пришли, дай, дескать, поможем, а он отказался.

– А кто вас крестил-то?

– Так с Рягова поп иной раз до нас приходил раньше, раза по три на год, и окрестит, и обвенчает, и панихиду отслужит, ежели помрет кто. Ну а как отец Борис до нас пришел – так всего один раз был. Молвил: – ныне я спокоен, воссиял и в здешних краях свет Христовой Веры, – проводник явно постарался в точности пересказать слова священника, ибо говорил медленно, как бы вспоминая слова.

– А откуда сей достойный муж пришел?

– Монах-то? Да Бог ведает, баял, что какой-то игумен его отправил, дескать, иди ищи место себе. Вот он и нашел. Грибы-ягоды собирает, рыбу ловит. Хлебушка и у нас мало, но мы ему от всей деревни муку даем, да и репу с капустой с наших репищ*. И вот что дивно, княже – ест мало, мяса али молока не принимает вовсе, а силы – как у троих.

– Неужто столь силен?

– Вестимо. Наш Боровик хотел как-то его обороть в шутку. Он отказался, ясное дело, так Митрий его в охапку схватил и повалить хотел. Да отец Борис ловко извернулся, поднял Митрия и оземь приложил. А потом встал на колени и просит простить за ради Христа.