Людоед

— Галлюцинации, навязчивые мысли были когда-нибудь?

— Нет.

— Агрессия неконтролируемая, приступы ярости?

— Нет, никогда.

— Жестокое обращение с животными в детстве замечали за собой?

Матвей на долю секунды задержал дыхание, ровно настолько, чтобы не сбить ритм, и ответил так же спокойно, как на все остальные вопросы:

— Нет. У нас кот был, я его любил.

Врач черкнул что-то в карте и перешёл к следующему пункту, даже не подняв глаз. Никто никогда не спросит про сарай за домом, про верёвку, про рыжую шерсть под ногтями, которую он потом долго отмывал в холодной воде. Никто не узнает про ночи под кроватью, про запах ремня, про слово «выродок», вбитое в него, как гвоздь в доску. Всё это осталось в другом городе, в другой квартире, в другой жизни — той, которая заканчивалась сегодня, в этом кабинете с пожелтевшими стенами и графиком дежурств на двери.

Направление на обучение ему выдали через полчаса, тонкий листок с печатью, который он сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман, туда, где раньше прятал синяки под рубашкой. Выйдя на крыльцо отдела, он остановился на верхней ступеньке, щурясь от июльского солнца, и впервые за много лет ощутил внутри не привычную тяжесть, не ком в горле, не желание стать меньше, незаметнее, прозрачнее. Было тихо. Спокойно, как бывает перед грозой, когда воздух густеет, а птицы замолкают, зная то, чего ещё не знают люди.

Он спустился по ступеням на тротуар и посмотрел на город — на крыши пятиэтажек, на школьный двор за углом, где когда-то Сорокин бросил его шапку в лужу под общий хохот, на окна их с матерью квартиры, едва различимые отсюда за деревьями. Этот город годами учил его бояться: боли, крика, чужих кулаков, собственного заикания, собственного отражения в зеркале. Теперь, стоя на крыльце с направлением на обучение в кармане, Матвей подумал, что город этот ещё не знает, чему он научился в ответ.

Форма станет первым инструментом. Жезл, кобура, портупея — не конец пути, а лишь начало, первая ступень лестницы, по которой он теперь будет подниматься медленно, терпеливо, так же терпеливо, как когда-то терпел удары ремнём. Пусть мать по-прежнему зовёт его выродком и ублюдком. Пусть Воронова проходит мимо, не узнавая. Это больше не имело значения. С этого дня бояться будут его, и каждый, кто однажды посмеётся над ним снова, заплатит за весь смех, накопленный за семнадцать лет, с процентами.

Он застегнул пуговицу на вороте рубашки, поправил папку под мышкой и пошёл домой — неторопливо, с прямой спиной, впервые в жизни не оглядываясь, не ожидая удара в спину.

Глава 2

(19 августа 2001года, Пермский край)

Август выдался душным и длинным, словно в нём не тридцать дней, а триста. Он длился и длился, словно испытывал терпение жителей этого провинциального города и ожидая, когда они начнут против него протестовать.

Жара стояла третью неделю, асфальт на Советской плавился так, что каблуки вязли, а в дежурке РОВД кондиционеров отродясь не водилось — только вентилятор на подоконнике, который гонял по комнате не воздух, а запах чужого пота и перегоревшей в пепельнице – консервной банке, бумаги.

Олег сидел за столом без кителя, в одной рубашке с расстёгнутым воротом, и курил уже третью сигарету подряд, листая талоны сводок за ночь. Пот выступил под подмышками, на спине и воротнике рубашки. Дежурный принёс заявление, бросил на стол без особого почтения — такая же бумажка, как сотня других.

— Коваленко Алина Сергеевна, двадцать семь лет, — прочитал Олег вслух, скорее для себя. — Не вернулась с работы позавчера вечером. Муж заявил сегодня утром.

Карточка пропавшей без вести была «тощая»: адрес, место работы — главный бухгалтер на мясокомбинате, машина — «Тойота Камри», новая, муж купил полгода назад то ли в кредит, то ли выиграл в карты, а может сама купила, этого в заявлении не уточнялось. Олег перевернул листок, ища хоть что-то ещё, но там была пустота, какая обычно бывает в делах, где самого дела пока нет — есть только тревога одного человека, не разделённая остальным миром.

— Третья за полгода, — сказал Сергей, не поднимая головы от своего стола. Он разбирал папки, составлял стопки, и голос у него был тот самый, будничный, каким в милиции говорят о покойниках и о недостаче бензина — без разницы в интонации. — Помнишь ту, в мае, с «девяткой»? Нет, вру, у неё «Ауди» была. И ещё одна до этого, в марте, на «Вольво». Твою мать, опять что ли? Опять эта сволочь?? Или группа сволочей. Хреновая статистика, Олег, началась!

— Прекрати, Серёга! — не отрываясь от кроссворда, бросил Кирилл. Он единственный в комнате умудрялся сохранять свежую рубашку даже в такую жару, за что Олег его по-доброму презирал. — Бабы от мужей бегают, вот и вся твоя статистика. У Коваленко этой муж, небось, кулаками машет почём зря, она собрала чемодан и к маме в соседний город подалась. Через неделю вернётся как ни в чём не бывало!

— Может, и так, и дай Бог, чтобы именно так, слово в слово! — согласился Сергей, но согласие прозвучало неуверенно, будто он сам себе возражал. — Только странно, что все три женщины — на хорошими тачками. Небедные девки или их мужья. Бедные мужья не гоняются с заявлениями в тот же день. Бедным, бывает, по неделе плевать, куда жена делась.

Олег возразил:

- Материальное благо здесь может и не при чём. Главное, какая атмосфера в семье. Есть ли любовь, понимание, уважение. Если есть, то не важно в бедности или богатстве, как говорится. Будут искать сразу и очень настойчиво!

Олег затушил сигарету в жестяной банке из-под частика в томате, которая служила в отделе пепельницей ещё с прошлого начальника, и посмотрел на карточку снова. Старший лейтенант уголовного розыска Олег Чёрный видел за год работы в уголовном розыске десятки таких заявлений: сбежавшие жёны, загулявшие любовницы, девчонки-эскортницы, которые однажды просто решили, что устали быть чьей-то собственностью. Девяносто процентов из ста находились сами, без всякой милиции, через неделю-другую объявлялись на пороге родни или возвращались домой с повинной. Статистика была на стороне спокойствия нервов.

И всё же что-то царапало.

— Где видели машину в последний раз? — спросил он у дежурного.

— У торгового центра, на выезде из города, — ответил дежурный, который так и стоял у двери, не уходя, будто ждал реакции. — Соседка видела, как Коваленко туда заезжала вечером, часов в семь.

— А потом?

— А хрен его знает. Домой не приехала, на работу вчера не вышла, телефон не отвечает.

Олег встал, подошёл к окну. Внизу, на раскалённом асфальте двора, стояла служебная «Волга», вытертая, с облупившейся серой краской на крыле, та самая, на которой они в прошлом месяце возили пьяного дебошира в вытрезвитель и до сих пор не могли вывести запах блевотины с заднего сиденья. Машина была старая, медленная, но в такую жару она казалась благословением — хотя бы потому, что в ней были открывающиеся окна, в отличие от новых «Жигулей», где форточку намертво заклинило ещё при царе Горохе.

— Съездим, глянем, — сказал он, не оборачиваясь. — Может, и правда к маме уехала. А может, и нет.

— Да чего там смотреть, Олег, — вздохнул Кирилл, откладывая газету с кроссвордом. — Торговый центр как торговый центр, камер там не работают, только дед-охранник на входе, который и свою фамилию через раз помнит. Да и, честно говоря, у меня плохое предчувствие. Опять «глухарь» маячит.

— А ты посиди тут, со своими предчувствиями, подумай о новом «глухаре2 и о премии, которой точно не будет, кроссворд свой дорешай, — беззлобно ответил Олег. — Мы с Серёгой сами прокатимся.

— Да ладно тебе, — Кирилл тут же поднялся, поправляя рубашку, будто его и вправду задело, что без него. — Я ж не говорю, что не поеду. Я говорю, что толку с этого будет с гулькин нос и финал понятен.

Втроём они спустились во двор, и Сергей, усаживаясь за руль, первым делом включил вентилятор на панели, который загонял внутрь салона тот же горячий воздух, что и снаружи, только с запахом бензина вдобавок.

— Если и правда к маме уехала, — сказал Кирилл, устраиваясь сзади и вытягивая ноги, — то нам за эту поездку премию выпишут. «За оперативное раскрытие».

— Сжатым воздухом тебе премию выпишут, — хмыкнул Сергей, выворачивая машину со двора. — Когда её вообще, последний раз давали??

— Да уж, я и забыл, — Кирилл закурил, пустив дым в приоткрытое окно. — Просто мечтать не запрещено и не вредно. Вот я мечтаю, чтобы меня перевели в паспортный стол. Сидишь, штампы ставишь, никто тебя под пули не гонит. Из маньяков и уродов, только, бабки из соседних дворов и дедушки с тапиками.

— Так иди! Кто тебя держит? — буркнул Олег, глядя в боковое окно, как мимо тянутся дворы, бельевые верёвки, детвора у колонки с водой.

— Жена, кто ещё! — ответил Кирилл. — Говорит, опером хоть какой-то авторитет, а в паспортном какой авторитет?

Олег не слушал дальше, пропускал мимо ушей привычную перепалку, которая сопровождала их на каждом выезде уже второй год — не потому что было неинтересно, а потому что знал заранее каждую реплику наизусть. Он смотрел на дорогу, думал о карточке в кармане, о главбухе с мясокомбината, которая, может, сейчас уже пьёт чай у матери в соседнем городе и смеётся над переполохом, устроенным её мужем.

«Волга» выехала на трассу, и жара ударила в лобовое стекло так, что асфальт впереди дрожал и плыл, как в бреду.

***

Торговый центр «Орбита» встретил их тем же запахом, что и все такие заведения в этом городе: горячим асфальтом, плавленым сахаром из палатки с мороженым и чем-то неуловимо тухлым из мусорных баков за углом. Охранник на входе, дед лет шестидесяти пяти с одышкой и повязкой «Охрана» на рукаве, которая была ему велика раза в полтора, сразу признал фотографию.

— Была, как же, — сказал он, разглядывая снимок Коваленко так, будто от этого зависела его премия. — «Камри» эта, чёрная, новая совсем, я ещё удивился, думаю, кто ж такую на наш «пятачок» парковки загоняет, тут же поцарапают быстрее, чем успеешь припарковаться.

— Во сколько уехала? — спросил Олег, доставая блокнот.

— Да около восьми, может, чуть позже. Я как раз смену заканчивал, думал уже домой. Одна была, без мужика, без подружек всяких. Села и поехала, спокойно так, не торопилась вроде.

— Может, ещё кто-то был на парковке?

Охранник почесал затылок под форменной фуражкой.

— Так у нас камера на въезде. Всё должно было записаться.

— Не ври нам, дед! — сказал Сергей с интонацией человека, который знает всё на этом свете.

Дед вздохнул.

— Не работает она, — и развёл руками, будто извиняясь. — Второй месяц уже. Я рапорт писал, начальству передавали, обещали мастера прислать. Сюда никто не едет чинить, у нас же не Москва.

Олег молча кивнул, записывая это в блокнот не потому, что это было важно, а по привычке фиксировать каждую деталь, про которую потом будут спрашивать объяснений. Камера не работает — дело привычное, в этом городе половина техники работала через раз, а вторая половина не работала вообще. Писали рапорта, рапорта пылились в папках, а жизнь шла своим чередом. Похуизм, одним словом.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо.

Все трое пошли вдоль обочины, туда, где начиналась трасса, выходящая из города в сторону садовых товариществ. Жара к этому часу спала чуть-чуть, но асфальт ещё дышал теплом, и воздух дрожал над дорогой, как над сковородкой. У ларька с минералкой и сигаретами, в тени брезентового навеса, сидела продавщица, обмахиваясь газетой «Труд» вместо веера.

— «Камри» чёрную, красивую, позавчера вечером видели? — спросил Сергей, облокотившись на прилавок.

Женщина, полная, в выцветшем ситцевом халате, прищурилась, вспоминая.

— Видела, как же не видеть. Тут много машин ездит, но эта новая была, блестела аж. Чёрная, как у Президента. Её ещё инспектор тормознул, вон там, у поворота.

Олег поднял взгляд от блокнота.

— Какой инспектор?

— Обычный, гаишный, — пожала плечами продавщица. — Молодой такой, невысокий, вроде, в фуражке, которая на ушах висела!

Женщина хихикнула и продолжила:

— Поправлял её постоянно. Стоял вон там с полосатой палкой, останавливал машины. Ну и её остановил, постояла она пару минут, он документы вроде смотрел.

— Приметы какие-нибудь запомнили? Рост, лицо?

— Да какие там приметы, — она усмехнулась, будто вопрос показался ей смешным. — Я ж не в упор на него смотрела, товар продавала. Сейчас «минералка» холодная нарасхват, сами знаете по такой жаре! Молодой, говорю, щуплый вроде, фуражка не по размеру. У нас тут три поста на трассе этих, всех разве упомнишь. Тормозят через одну машину, план у них, что ли, какой.

Олег записал это коротко, двумя строчками: «остановлен инспектором ГИБДД, пост на выезде, свидетель приметы не помнит, фуражка не по размеру». Деталь была проходная, из тех, что в сводке занимают одну строку и забываются сразу после — на этой трассе гаишники останавливали машины десятками в день, план по протоколам никто не отменял, премии за «палки» давали исправно. Если бы каждую такую остановку записывать как зацепку, в деле было бы по сто страниц на одну пропавшую женщину.

— Больше ничего не заметили? Может, ещё кто рядом стоял, вторая машина какая? Может за неё кто-то поехал сразу?

— Не, не видела. Я ж говорю — у меня своя работа.

Сергей, пока Олег дописывал что-то в блокнот, усмехнулся, глядя на раскалённую трассу и спросил:

— А потом что было? Ну, проверил документы и что? Отпустил? Может в свою машину пересадил?

Женщина покачала головой.

— Не видела я. Уж, простите! Отвлеклась на покупателя.

Больше свидетелей не нашлось. Они прошли ещё метров триста вдоль обочины, туда, где асфальт заканчивался и начиналась грунтовая дорога, уходящая в сторону садовых участков, где в выходные копошились пенсионеры с лопатами.

— Ну что, — сказал Сергей, глядя на пыльную дорогу, убегающую к горизонту, — похоже, к маме она точно не поехала. Мама-то в другую сторону живёт. А куда?

Олег не ответил. Он стоял у поворота, где заканчивался асфальт, и смотрел на пустую дорогу так, будто она могла что-то рассказать, если смотреть достаточно долго. Солнце садилось за дачными крышами, красное и тяжёлое, как отёк.

***

Коваленко нашли через два дня, в лесополосе за садовыми участками, метрах в двухстах от того поворота, где асфальт переходил в грунтовку. Нашёл её пенсионер, выгуливавший собаку, — псина увела хозяина с тропинки в кусты, и дальше он уже сам не помнил, что говорил по телефону в дежурную часть, только что голос у него срывался и в трубку он матерился вперемешку с молитвами, хотя до этого, как потом выяснилось, в церковь ходил раз в год, на Пасху, освятить кулич.

Олег приехал одним из первых. Эксперты сворачивал рулетку, фотограф щёлкал вспышкой, выхватывая из тени то, что лучше бы оставалось в тени. Всё вокруг было залито чем-то бурым, похожим на кровь, будто человек взорвался в разные стороны. Алина Коваленко лежала на спине. Рядом лежала голова с разрезанным до ушей, ртом. Тело было обнажено и истерзано ужасным образом.

Олег зажмурил глаза. Он не мог привыкнуть к этому, хотя видел уже подобное в трёх прошлых случаях.

Он подошёл к эксперту-криминалисту и спросил:

- Рассказывай, что тут произошло? — словно он был Господом и всё знает.

Тот покачал головой т ответил:

— Этот рассказ не каждый выдержит, Олег!

Он потёр лицо двумя руками, словно приводя себя в чувство и сказал:

— Смерть наступила в результате обезглавливания. Предположительно, судя по краям раны на шее, голову отрезали перочинным ножом, знаешь, такой маленький, красный швейцарский. Когда он отрезал ей голову она была ещё жива. Нога левая сломана тупым, гладким предметом, скорее всего бита. Ей же она была изнасилована в традиционной и в извращённой форме. Язык отрезан, внешние половы органы были откусаны. Можно попробовать сделать слепок зубов. Рот разрезан от края до ушей.

— Подожди! Ты сказал голову отрезали перочинным ножом? Но это невозможно. Как он перепилил шейные позвонки? Перочинным ножом это невозможно!

— Один удар, всё той же битой по шейным позвонкам! Перелом оскольчатый. Такой может быть при сильном ударе тупым предметом, когда мелкие куски костной ткани разлетаются в разные стороны. Я тут нашёл несколько.

— Изнасилована битой?

— Да! Судя по кровавым сгусткам на земле, которые я обнаружил и следах на теле! Уверен, что вместо внутренних органов… там месиво!

Олег глубоко втянул воздух носом, словно его тошнило.

— А что с глазами? Почему так выпучены?

— Это нормальная реакция организма на ужасную, непереносимую боль, когда голову отрезают ещё живому человеку.

Олег обхватил голову руками и отошел, не веря до конца в то, что услышал. Кирилл проводил его взглядом и покачал головой. Потом подошёл и тихо сказал:

— Машину нашли. «Камри» её, в трёхстах метрах, на съезде к бывшей ферме. Стоит ровно, в кустах даже не поцарапана. Ни аварии, ничего. Как будто сама туда заехала и заглохла.

Олег вернулся и присел на корточки у тела, не касаясь, только разглядывая. Он уже видел покойников — за семь лет в розыске насмотрелся достаточно, чтобы не чувствовать тошноты от вида, только усталость, тяжёлую, как мокрая шинель. Но здесь было что-то другое. Он не сразу понял, что именно, а потом его осенило: отсутствие случайности и шаблона, к которым уже привык. Хуже всего было то, что при таком ужасном убийстве не было никаких следов.

Олег спросил медэксперта:

— Что с отпечатками? Со следами? Хоть что-то есть?? И где её одежда??

Тот покачал головой и сказал:

— Ничего, Олег! Я не знаю, как так возможно! Может он был в скафандре и противогазе, но иначе я это объяснить не могу. Ни отпечатков пальцев, ни слюней, ни следов ног, ни капли пота, ни спермы, ты понимаешь? Если бы я верил в паранормальные существа, то сказал бы, что он не из этого мира! Одежду тоже не нашли. Возможно, унёс с собой.

— А что ты там говорил про укусы?

Эксперт подошёл к трупу и показал на грудь, потом на влагалище.

— Вот, посмотри! Вот эти следы — это не нож, не щипцы! Это зубы! Он откусывал по куску грудь, укусив по несколько раз одну, потом другую. А потом и… внешние половые губы!

— И куда делось то, что он откусил?

Эксперт пожал плечами и осторожно предположил:

— Может… съел? Мы ничего из кусков тела не находили.

Олег тряхнул головой.

— Да ну, на хер!! И ты хочешь сказать, что всё это время она была жива?? Как это возможно??

— Не знаю! Может, под наркотиками, под алкоголем, может без сознания от болевого шока, но жива! Я сейчас возьму анализы и скажу точно.

Сергей, слыша всё, что сказал медэксперт.

— Вот тварь!

— Это точно, не человек! — согласился Кирилл и присел рядом, разглядывая примятую траву, залитую кровью там. — Знаешь, что ещё странно? Я маршрут патрулей на этом участке знаю — сам год назад тут посты расставлял, когда ещё в «патрульке» служил. В этот час, в это время дня, когда произошло убийство, если верить экспертам, именно здесь, поста не было. Маршрут меняют раз в неделю, расписание не для посторонних, оно в журнале дежурного лежит, и то не в открытом доступе.

Он замолчал, как будто сам испугался того, что сказал. Олег поднял голову.

— Продолжай.

— Да я к тому, что место выбрано не случайно. — Кирилл пожал плечами, но взгляд у него был уже не тот, рабочий, прежний — а напряжённый, как у человека, который сам у себя что-то спросил и не хочет отвечать. — Либо повезло, либо знал.

Сергей стоял чуть поодаль, курил, глядя на суету экспертов. Он слышал разговор и, когда Кирилл замолчал, затянулся глубже, выпустил дым вбок, не в сторону тела.

— А если это кто-то из наших? — спросил он негромко, будто в раздумье, — из тех, кто с постами знаком…

Он не договорил. Кирилл махнул рукой, будто отгонял муху, и отвернулся к машине.

— Да ну, бред. Мало ли кто расписание подсмотреть мог. У нас эти журналы на каждом посту валяются, их пол города видело.

Олег ничего не сказал, только достал блокнот, тот самый, потёртый, с треснувшим корешком, и записал три строчки убористым почерком, который сам иногда с трудом разбирал: «знает график постов, знает слепые зоны, работает чисто, без следов, изувер». Больше писать было нечего — ни отпечатков, ни волокон, ни свидетелей. Преступление выглядело так, будто его совершил человек, который точно знал, куда не придёт милиция в ближайший час, и этого было достаточно, чтобы задать вопрос, но пока недостаточно, чтобы на него ответить.

Эксперты закончили, тело увезли в чёрном пакете на носилках, бригада снялась и уехала следом за двумя машинами, подняв пыль с грунтовки. Кирилл и Сергей тоже пошли к «Волге», договариваясь о чём-то рабочем — кому ехать к мужу, кому к матери Коваленко. Олег остался один у края лесополосы, там, где трава была примята и уже начала выпрямляться, стирая отпечаток тела.

Он смотрел на эту бурую, вытоптанную проплешину и чувствовал то, чему не мог подобрать названия — не страх, не жалость, а что-то вроде холода в затылке, какой бывает, когда понимаешь, что где-то за спиной стоит человек, а ты его не видишь. Он тогда ещё не знал, что этот холод станет привычным спутником на годы вперёд, что он будет просыпаться с ним по ночам и засыпать с ним же, что это чувство переживёт его карьеру, его брак и его веру в то, что справедливость — не просто слово из устава. Он просто стоял и смотрел на траву, слушая, как где-то за дачными участками лает собака, и думал, что всё это ему очень не нравится.

***

Кабинет начальника отдела пах табаком и хлоркой, которой дежурная уборщица драила линолеум перед планёрками, будто это могло что-то изменить в работе розыска. Олег разложил на столе три картонные папки, выцветшие от времени и размноженные бесконечными копиями протоколов, и подвинул их ближе к начальнику, как подвигают карты в игре, где уже проиграл, но доиграть обязан.

— Коваленко, Самохина, Дегтярёва, — сказал он, тыча пальцем в каждую фамилию по очереди. — Три дела за полгода. Все за рулём иномарок, все возвращались с работы вечером, все в районе окраин. Почерк один и тот же: ни следов борьбы на дороге, ни свидетелей, тело находят через день-два в лесополосе или у садовых участков. Все тела изуродованы до неузнаваемости, Коваленко ещё и изнасилована, рот у жертв разрезан от уха до уха. Голова отрезана. В последнем случае – перочинным ножом! Это не совпадение, товарищ подполковник. Это система. Нужно объединять дела.

Начальник РОВД, грузный мужик с одышкой и привычкой барабанить пальцами по столу, когда ему не нравилось то, что он слышит, слушал молча, пока Олег не дошёл до главного.

— И ещё одно, — продолжил Олег, понижая голос, будто от этого версия звучала бы менее дико. — Преступник знает графики постов ГАИ и ППС. Знает слепые зоны патрулирования. В двух случаях из трёх место преступления совпадает с часом, когда там точно нет наряда. Это не прохожий с улицы такое угадывает. Это или наша информация «утекает» через стукача, или человек сам из органов.

Барабанная дробь пальцев прекратилась. Начальник откинулся на спинку кресла, и кресло протяжно скрипнуло, будто тоже было недовольно.

— Ты понимаешь, что говоришь, Чёрный? — произнёс он медленно, с нажимом на каждое слово, как учитель, объясняющий тупому ученику очевидное. — Ты сейчас бочку катишь на своих же коллег. На ГАИ, на милицию, на весь личный состав отдела. Думаешь, у тебя есть на это основания? Одна догадка про графики постов? Ты исполняешь обязанности начальника отдела уголовного розыска и не должен строить розыск на догадках!

— Это не догадка, это факт...

— Факты у тебя в блокноте, а не в деле! — отрезал начальник, и ладонь его хлопнула по столу так, что папки подпрыгнули. — У нас три трупа и ноль улик. Вот это факт! Ты предлагаешь мне объявить, что убийца — мент? Да меня с таким рапортом начальство из области по стенке размажет, а тебя первого спросят, откуда у тебя такая фантазия? Ты это серьёзно хочешь написать в сводку?

— Товарищ подполковник, вспомните дело «Лесополоса»? Там Чикатило насиловал и убивал детей. Тоже тянули, не объединяли дела, пока московская группа не приехала и матку не вывернула!

Леонид Петрович махнул рукой на Олега.

— Помню.

Начальник РОВД перекрестился, то ли от того, что вспомнил это дело, то ли от того, что не хотел, чтобы это случилось в его районе.

Олег молчал, глядя на собственные папки, разложенные веером, бесполезные теперь, как карты крапленой колоды. Петрович наконец сказал:

— Ладно, три дела объединить в один розыск по неустановленному лицу. Без версии про своих. Работайте по стандарту: опрос, экспертиза, ориентировки. И без этой, как её, без самодеятельности, Олег, мне проверка из области на хрен тут не нужна.

***

В коридоре пахло хуже, чем в кабинете — старой краской и перегоревшей лампой дневного света, которая мигала над головой, как нервный тик. Сергей дожидался у окна, курил в форточку, хотя курить в здании запрещалось, но на это все давно закрывали глаза.