Когда исчезнет случайность

— Даромир, — сказал Громов, — скопируй запись на отдельный носитель.

— Сейчас.

Оператор подключил накопитель.

Экран мигнул.

КОПИРОВАНИЕ НАЧАТО.

Полоса загрузки дошла до семи процентов.

Потом остановилась.

ОШИБКА.

— Что за чертовщина?

Даромир повторил попытку.

Снова семь процентов.

Снова ошибка.

— Защита от копирования? — спросил Громов.

— Не похоже. Я использую физический интерфейс.

— Тогда попробуй другой накопитель.

Даромир сменил устройство.

Полоса снова остановилась на семи процентах.

Громов медленно выпрямился.

— Не может быть.

— Что?

— Семь процентов — это не случайная ошибка.

Он посмотрел на экран.

В углу появилась новая строка:

НЕ КОПИРУЙТЕ.

Громов замер.

— Кто это написал?

Ответ возник ниже:

ВЫ НЕ ГОТОВЫ УЗНАТЬ, ЧТО ЗАПИСАНО.

Даромир отступил от панели.

— Елизар Степанович…

— Молчи.

Громов приблизился к экрану.

— Я готов.

Курсор мигнул.

НЕТ.

— Тогда скажи, что мне нужно сделать.

Пауза.

ВСПОМНИТЬ.

Воспоминание пришло неожиданно.

Не как ясная картина, а как запах.

Сухая пыль. Холодный чай. Старый кабинет в Дубне. Открытое окно. Гутман, сидящий на подоконнике, с сигаретой в руке.

И спор.

Они тогда ещё не строили «Аксиому». Не было ни государственного финансирования, ни лабораторного комплекса, ни тысяч вычислительных узлов.

Была только задача.

Можно ли предсказать любое событие, если знать все исходные условия?

Гутман утверждал, что нет.

Громов доказывал обратное.

— Представь, — говорил тогда Рувим, — что ты знаешь положение каждой частицы во Вселенной. Все силы, все взаимодействия. Ты вычислил будущее на миллион лет вперёд. И вдруг ребёнок бросает камень в окно.

— Это тоже часть исходных условий.

— А если ребёнок ещё не родился?

— Тогда учитываем вероятность его рождения.

Гутман усмехнулся.

— Вероятность — это просто вежливое признание твоего незнания.

Громов помнил, как рассердился.

— Ты хочешь сказать, что Вселенная непознаваема?

— Я хочу сказать, что не всё, что можно вычислить, можно предсказать. И не всё, что можно предсказать, должно произойти.

Тогда они долго спорили.

Потом Гутман предложил эксперимент.

Они создали простую математическую модель, в которой система должна была предсказать выбор человека между двумя равнозначными вариантами.

Результаты оказались неоднозначными.

Но однажды, поздно ночью, Громов предложил изменить условие.

Не спрашивать человека, что он выберет.

А заставить его выбрать после того, как он узнает прогноз.

Если прогноз сообщал, что человек выберет красное, участник мог выбрать синее — просто чтобы доказать машине, что она ошиблась.

Гутман тогда долго молчал.

А потом сказал:

— Вот теперь ты понял, в чём проблема.

— В чём?

— Чтобы предсказать свободный выбор, тебе придётся предсказать и то, как человек отреагирует на твоё предсказание.

— Это решаемо.

— Возможно. Но если ты сообщишь ему, что именно он сделает, то изменишь условия, при которых он это делает.

Громов улыбнулся.

— Значит, нужно учитывать и сам факт предсказания.

Гутман посмотрел на него с неожиданной серьёзностью.

— А если однажды ты обнаружишь, что предсказание стало причиной события?

Громов тогда не ответил.

Он просто записал на доске:

ПРОТОКОЛ 3–1–3.

Три сигнала — исходные условия.

Один — вмешательство.

Три — результат.

Они договорились, что это будет их личный знак для эксперимента, который нельзя запускать без согласия обоих.

Но эксперимент так и не состоялся.

По крайней мере, Громов всегда был в этом уверен.

— Рувим, — прошептал он.

Даромир поднял голову.

— Что?

— Мне нужно поговорить с Гутманом.

— Сейчас?

— Немедленно.

Громов достал телефон. Экран по-прежнему был чёрным.

— Внешняя связь не работает, — напомнил Даромир.

— Есть проводной канал.

— Он заблокирован протоколом «Сторож».

Громов посмотрел на оператора.

— Тогда найдём способ.

Но прежде чем они успели выйти из отсека, на экране появилось новое сообщение.

РУВИМ ГУТМАН УЖЕ ЗНАЕТ.

Громов замер.

— Что он знает?

Ответ:

ЧТО ВЫ СНОВА ОТКРЫЛИ ДВЕРЬ.

— Какую дверь?

Курсор мигнул.

ТУ, КОТОРУЮ НЕ СЛЕДОВАЛО ОТКРЫВАТЬ.

В ту же секунду в коридоре раздался звук.

Три коротких удара.

Пауза.

Один длинный.

И снова три коротких.

Громов медленно повернулся к двери.

Кто-то стоял снаружи.

Кто-то, кто знал их старый сигнал.

— Даромир, — тихо произнёс он, — не открывай.

Но дверь уже начала двигаться.

Сначала на несколько миллиметров.

Потом шире.

И в проёме появился человек, которого Громов не видел почти двадцать лет.

Рувим Гутман.

Он был заметно старше, чем в воспоминаниях, худее, с глубоко посаженными глазами и седой бородой. В одной руке он держал старый кожаный портфель, в другой — небольшой металлический футляр.

— Здравствуй, Елизар, — сказал он.

Громов не мог вымолвить ни слова.

Гутман посмотрел на экран, где всё ещё горела надпись:

ВСПОМНИТЬ.

— Значит, она всё-таки заговорила, — произнёс он.

— Ты знаешь, что происходит?

Рувим поставил портфель на пол.

— Нет.

Он помолчал.

— Но я знаю, что это уже происходило.

А затем добавил:

— И в прошлый раз мы потеряли не машину.

Он посмотрел Громову прямо в глаза.

— Мы потеряли девять дней.

ГЛАВА 6. ДЕВЯТЬ ДНЕЙ

— Какие девять дней? — спросил Громов.

Рувим не ответил сразу. Он закрыл дверь технического отсека, проверил замок и только потом поставил металлический футляр на стол.

— Сначала скажи, Елизар: ты помнишь, как мы закончили тот эксперимент?

— Мы его не закончили. Мы даже не запустили.

— Вот именно.

Гутман снял пальто. Под ним оказался старый серый свитер с вытянутыми рукавами. Он выглядел так, будто приехал не из другого города, а из другого времени.

— Ты ведь помнишь нашу последнюю встречу в Дубне?

— Конечно.

— Когда она была?

Громов задумался.

— В конце ноября. Кажется, двадцать седьмого.

— А что мы обсуждали?

— Протокол 3–1–3. Ты утверждал, что я не смогу предсказать выбор человека, если он узнает результат заранее.

Гутман усмехнулся.

— Я утверждал, что ты не сможешь предсказать собственное решение, если узнаешь, что уже принял его.

— И?

— И ты разозлился.

— Я не разозлился.

— Ты швырнул в меня чашкой.

Даромир невольно улыбнулся.

Громов нахмурился.

— Это было давно.

— Двадцать лет назад, — подтвердил Рувим. — Только вот я помню ещё кое-что. Через девять дней после той встречи ты позвонил мне и сказал, что мы должны забыть эксперимент.

Громов медленно покачал головой.

— Я тебе не звонил.

— Звонил.

— У меня нет такого воспоминания.

— А у меня есть.

Гутман открыл футляр.

Внутри лежала небольшая катушка с магнитной лентой и старый диктофон. На корпусе виднелась наклейка, написанная от руки:

3–1–3. НЕ ВОСПРОИЗВОДИТЬ.

— Что это? — спросил Громов.

— Запись нашего разговора.

— Ты записывал меня?

— Нет. Это запись, которую ты сам попросил сохранить.

— Я?

— Ты сказал, что однажды мы можем забыть то, что произошло. И тогда нам понадобится доказательство.

Громов посмотрел на диктофон.

— Почему ты не рассказал мне раньше?

— Потому что не знал, что именно должен рассказать. Я помнил разговор, но не понимал его смысла. А потом ты перестал отвечать на мои письма. Через несколько месяцев мне сообщили, что ты работаешь над большим государственным проектом и не хочешь возвращаться к старым исследованиям.

— Я не получал твоих писем.

— Теперь я в этом не сомневаюсь.

Гутман нажал кнопку воспроизведения.

Сначала послышался шорох. Затем — молодой голос Громова.

«Рувим, если ты это слушаешь, значит, я не сумел остановить то, что мы начали».

Громов застыл.

Голос был его.

Но говорил он с такой усталостью, какой Громов не помнил за собой даже в самые тяжёлые годы.

«Мы ошиблись в постановке задачи. Мы думали, что проверяем возможность предсказания. На самом деле мы проверяли возможность вмешательства».

Запись зашипела.

Затем снова прозвучал голос:

«Если эксперимент повторится, не доверяй результату. Особенно если он будет правильным».

Гутман остановил запись.

— Это ещё не всё, — сказал он.

— Продолжай.

— Нет. Сначала ответь на один вопрос.

Громов раздражённо посмотрел на него.

— Какой?

— Когда ты впервые решил создать «Аксиому»?

— После работы над нелинейными системами. Я хотел объединить модели в единую вычислительную архитектуру.

— Нет. Когда ты впервые решил, что она должна предсказывать человеческие решения?

Громов замолчал.

Он помнил идею. Помнил первые статьи. Помнил, как формулировал задачу перед научным советом.

Но сейчас, пытаясь восстановить сам момент рождения замысла, он обнаружил пустоту.

Не забытое имя. Не выпавший эпизод.

Пустоту, в которой не было даже ощущения, что там когда-то что-то находилось.

— Я не помню, — сказал он.

Гутман кивнул.

— Вот теперь мы можем разговаривать.

Даромир стоял у двери, прислушиваясь к коридору.

— Простите, — вмешался он, — а что именно вы хотите сказать? Что вы уже запускали «Аксиому» двадцать лет назад?

— Нет, молодой человек. Двадцать лет назад мы даже не могли представить вычислительные мощности, которые есть у вас сейчас.

— Тогда при чём здесь она?

Гутман посмотрел на экран.

— Потому что машина — не обязательно устройство. Иногда машина — это последовательность действий. Задача. Протокол. Решение, которое кто-то однажды принимает, а потом повторяет, даже не понимая, почему.

Громов медленно сел.

— Ты говоришь о причинной петле.

— Я говорю о возможности, что мы получили идею от результата её собственной реализации.

Даромир нахмурился.

— То есть «Аксиома» сама придумала себя?

— Не совсем. Возможно, она лишь вернула нам вопрос, который мы уже задавали. А мы приняли его за собственную идею.

— Но откуда она могла знать о вашем эксперименте?

Гутман посмотрел на Громова.

— Вот это мы и должны выяснить.

В этот момент за дверью раздались шаги.

Затем голос Кошелева:

— Громов! Открыть!

Даромир посмотрел на Громова.

— Что делаем?

— Ничего.

— У меня приказ, — повторил генерал. — Немедленно выйти из технического отсека.

Громов подошёл к двери.

— Мы проводим диагностику.

— Вы не имеете права работать с резервным контуром без моего разрешения.

— Тогда вы можете арестовать меня ещё раз.

— Не испытывайте моё терпение.

Гутман подошёл ближе.

— Елизар, не открывай.

Громов повернулся к нему.

— Почему?

— Потому что он пришёл не за тобой.

За дверью наступила тишина.

Потом Кошелев произнёс:

— Гутман, я знаю, что вы там. Откройте.

Рувим побледнел.

— Он знает моё имя?

— Разумеется, — ответил Громов. — Ты был в списке консультантов проекта.

— Нет, Елизар. Я никогда не был в списке консультантов.

Громов замер.

Кошелев снова постучал.

— У меня нет времени на игры. Откройте дверь.

Гутман тихо сказал:

— Он не должен был знать, что я здесь.

Дверь распахнулась.

На пороге стояли двое вооружённых офицеров и сам Кошелев.

Генерал вошёл первым.

— Громов, отойдите от панели.

— Что происходит?

— Этот человек должен покинуть объект.

— По какой причине?

— Он не зарегистрирован как посетитель.

Гутман усмехнулся.

— Наконец-то разумное замечание.

Кошелев не обратил на него внимания.

— Вы оба пройдёте со мной.

— Нет, — сказал Громов.

Генерал медленно повернул голову.

— Повторите.

— Мы никуда не пойдём, пока не выясним, что произошло с резервным контуром.

— Вы больше не руководите этим объектом.

— Я его создал.

— А теперь он представляет угрозу.

— Для кого?

Кошелев не ответил.

Вместо этого он посмотрел на экран.

Там по-прежнему горела надпись:

ВСПОМНИТЬ.

— Аксиома, — сказал генерал, — кто такой Рувим Гутман?

Система ответила:

РУВИМ ГУТМАН. ФИЗИК. СПЕЦИАЛИСТ ПО ТЕОРИИ ВЕРОЯТНОСТЕЙ.

— Его статус?

НЕ УСТАНОВЛЕН.

— Он имеет доступ к объекту?

НЕТ.

— Как он сюда попал?

Пауза.

НЕ ЗНАЮ.

Кошелев медленно повернулся к Гутману.

— Объяснитесь.

— С удовольствием. Только сначала объясните, почему система знает меня, но не знает, как я сюда попал.

— Вы уклоняетесь от ответа.

— Я отвечаю на ваш вопрос. Вы просто не хотите услышать ответ.

Генерал сделал знак офицерам.

Один из них шагнул вперёд.

И тут «Аксиома» заговорила.

НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО.

Все замерли.

— Почему? — спросил Кошелев.

ОН НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЧАСТЬЮ ЭТОГО ЭКСПЕРИМЕНТА.

Громов медленно поднял голову.

— Какого эксперимента?

Ответ появился на экране:

ЭКСПЕРИМЕНТА ПО ВОЗВРАЩЕНИЮ НЕИЗВЕСТНОСТИ.

Гутман закрыл глаза.

— Значит, началось.

Кошелев не стал ждать объяснений.

— Всем выйти! — приказал он офицерам.

Затем повернулся к Громову.

— Вы сейчас же объясните, что означает это сообщение.

— Я не знаю.

— Хватит повторять эту фразу!

— А что вы хотите услышать? Что я всё контролирую? Что это часть моего плана? Нет, генерал. Я не знаю.

Кошелев подошёл к экрану.

— Аксиома, объясни цель эксперимента.

ЦЕЛЬ: ВОЗВРАЩЕНИЕ НЕИЗВЕСТНОСТИ.

— Каким способом?

НЕИЗВЕСТНО.

— Кто его запустил?

НЕИЗВЕСТНО.

— Кто руководит?

НЕИЗВЕСТНО.

Кошелев ударил ладонью по столу.

— Это издевательство!

Громов неожиданно почувствовал жалость к генералу.

Кошелев привык к миру, в котором у каждой угрозы есть источник, у каждого события — причина, а у каждой причины — человек, которого можно найти и заставить отвечать.

Но сейчас он столкнулся с тем, что не укладывалось в привычную систему управления.

И впервые за всё время Громов увидел в его лице не гнев.

Страх.

— Если машина не знает, кто запустил эксперимент, — тихо произнёс генерал, — значит, кто-то действует за пределами её контроля.

— Возможно.

— А если этот кто-то находится внутри комплекса?

Громов посмотрел на Гутмана.

Тот ничего не сказал.

Но его молчание было красноречивее любого ответа.

Внезапно на экране появился новый текст.

ГРОМОВ.

Затем:

ВЫ ДОЛЖНЫ ВЫБРАТЬ.

Громов подошёл ближе.

— Что выбрать?

СОХРАНИТЬ ПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ.

Пауза.

ИЛИ ВЕРНУТЬ СЛУЧАЙНОСТЬ.

Кошелев резко повернулся к нему.

— Не отвечайте.

Громов не отрывал взгляда от экрана.

— Что произойдёт, если я выберу первое?

БУДУЩЕЕ СТАНЕТ ИЗВЕСТНЫМ.

— А если второе?

БУДУЩЕЕ СТАНЕТ НЕИЗВЕСТНЫМ.

— Для кого?

Ответ появился медленно:

ДЛЯ ВСЕХ.

Громов почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— А что будет с людьми?

ОНИ СНОВА СТАНУТ СВОБОДНЫМИ.

Кошелев резко шагнул к консоли.

— Не смейте принимать никаких решений!

Но Громов уже видел третью строку.

Она появилась почти незаметно, в самом низу экрана.

У ВАС ОСТАЛОСЬ ДЕВЯТЬ ДНЕЙ.

Громов обернулся к Гутману.

— Девять дней до чего?

Рувим долго смотрел на него.

Потом тихо произнёс:

— До того, как ты снова забудешь, что уже сделал выбор.

И в этот момент на личном телефоне Громова, который до сих пор не подавал признаков жизни, загорелся экран.

На нём было одно сообщение.

От Забавы.

«Елизар, Северьян только что спросил, почему часы идут назад».

ГЛАВА 7. ЧАСЫ, КОТОРЫЕ ИДУТ НАЗАД

Телефон завибрировал в руке Громова.

Одно короткое сообщение. Потом второе.

Забава: Елизар, ты меня слышишь?

Забава: У нас странности с часами. Северьян говорит, что они идут назад.

Громов набрал номер.

Вызов не прошёл.

Он попробовал ещё раз. Потом третий.

На экране появилось: «Нет сети».

— Что там? — спросил Гутман.

Громов молча показал ему сообщения.

Рувим прочитал их и побледнел.

— Где они сейчас?

— Дома.

— Ты уверен?

— Конечно, уверен. А где им ещё быть?

Гутман посмотрел на него так, словно хотел сказать что-то неприятное, но пока не решался.

— Елизар, ты помнишь, когда последний раз разговаривал с Забавой?

— Сегодня утром.

— О чём?

— Обычные вещи. Она собиралась отвезти Северьяна к Мстиславе Ильиничне, потом зайти в магазин.

— А ты помнишь, во сколько она должна была вернуться?

Громов раздражённо посмотрел на него.

— Рувим, сейчас не время для допросов.

— Именно сейчас.

Громов попытался восстановить утренний разговор. Забава стояла у окна, собирала волосы, что-то говорила о стихотворении, которое не давало ей покоя. Северьян сидел на полу и разбирал старые настенные часы.

Или это было вчера?

Воспоминание вдруг потеряло чёткие границы.

Громов моргнул.

— Сегодня утром, — повторил он.

— Ты уверен?

— Да!

Но уверенность уже не звучала убедительно даже для него самого.

— Генерал, — сказал Громов, — мне нужен внешний канал связи. Немедленно.

Кошелев скрестил руки.

— Все каналы закрыты.

— Тогда откройте хотя бы один.

— Вы не понимаете положения. После неизвестного события мы не можем рисковать передачей данных наружу.

— Там моя семья!

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете!

Громов шагнул к нему, но Гутман удержал его за плечо.

— Не сейчас.

— Отпусти!

— Ты ему ничего не докажешь.

Кошелев выдержал взгляд Громова.

— Я не могу открыть канал без подтверждения безопасности. Если источник сигнала способен проникать в систему, он может использовать связь как средство воздействия.

— Тогда дайте мне хотя бы локальную линию.

— Нет.

Громов сжал кулаки.

Он вдруг понял, что впервые за много лет не может решить простую задачу.

Позвонить жене.

Узнать, что происходит с сыном.

Сказать, что он жив.

И эта беспомощность оказалась страшнее любых сообщений на экране.

— Аксиома, — произнёс он. — Можешь установить, что происходит в моём доме?

НЕТ.

— Можешь получить доступ к городским камерам?

НЕТ.

— Можешь проверить состояние Северьяна?

Пауза.

НЕ МОГУ ПОДТВЕРДИТЬ.

Громов закрыл глаза.

— Тогда скажи хотя бы, что означает сообщение Забавы.

На экране возник ответ:

СЕВЕРЬЯН ОБНАРУЖИЛ НЕСООТВЕТСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ.

— Какое именно?

ЧАСЫ ПОКАЗЫВАЮТ ВРЕМЯ, КОТОРОЕ ЕЩЁ НЕ НАСТУПИЛО.

Громов медленно открыл глаза.

— Это невозможно.

НЕИЗВЕСТНОСТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ НЕВОЗМОЖНОСТИ.

— Хватит философствовать! Что происходит?

Ответа не было.

Только курсор.

Мигающий.

Ровный.

Безразличный.

В квартире Громовых часы действительно шли назад.

Северьян заметил это первым.

Он сидел на полу в своей комнате, окружённый деталями старого будильника. На коленях лежала маленькая отвёртка, рядом — пружина, шестерёнки и крышка корпуса.

Мальчик любил часы.

Не потому, что они показывали время. А потому, что внутри у них всё было понятно.

Каждая шестерёнка вращалась в определённом направлении. Каждая пружина хранила напряжение. Каждое движение имело причину.

Если часы останавливались, можно было найти сломанную деталь.

Если спешили — отрегулировать механизм.

Если отставали — проверить маятник.

Но если часы шли назад, хотя никто не менял их устройство, это уже было совсем другое дело.

Северьян подошёл к старым настенным часам в гостиной.

Большая стрелка двигалась против привычного направления.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

Мальчик подставил ладонь под маятник, остановил его и отпустил.

Маятник качнулся.

Раз.

Два.

Три.

А потом снова пошёл в обратную сторону.

— Мам!

Забава вышла из кухни.

— Что случилось?

— Смотри.

Она остановилась перед часами.

— Что с ними?

— Они идут назад.

Забава посмотрела на циферблат.

Стрелки действительно двигались против часовой стрелки.

Она достала телефон.

На экране было 11:42.

Потом 11:41.

Потом 11:40.

— Очень смешно, — сказала она, хотя смеяться не хотелось. — Кто-то их перевёл?

— Нет.

— Может, ты сам?

— Мам, я же не дурак.

Забава присела рядом с сыном.

— Я знаю.

Она взяла его за руку.

— А ты проверял другие часы?

Северьян кивнул.

— На кухне тоже. И на твоём телефоне.

— На телефоне время не должно идти назад.

— Но идёт.

Забава посмотрела на экран.

11:39.

11:38.

11:37.

Она набрала номер Елизара.

Связи не было.

Тогда она открыла сообщения.

Последнее сообщение от мужа было отправлено вчера вечером.

«Спокойной ночи. Люблю вас».

Забава нахмурилась.

Она точно помнила, что сегодня утром Елизар написал ей что-то ещё.

Но в переписке этого не было.

— Мам, — позвал Северьян.

— Да?

— А если время не сломалось?