Тень над Розовым коттеджем

— Почему вы считали, что он должен освободить комнату?

— Потому что её снимал. Денег не платил, хозяйке мешал. Договориться не хотел. Письмо Эдвина — это письмо, а не разрешение захватить дом.

— Покажете?

Ральф отодвинул портфель.

— Оно у него. Я принёс копию переписки с поверенным, если требуется. Ада мне говорила, он держит своё письмо под замком.

В письменном столе Мортона действительно оказался небольшой закрытый ящик. Ключ нашёлся в сюртуке вместе с книжкой. Уитмор открыл в присутствии Дойла и хозяев, составивших перечень вещей, к которым прикасались. Внутри были деньги, паспорт, несколько писем и фотография молодой женщины в светлой блузке. Рид отметил всё отдельно, не давая Ральфу сразу взять верхний лист.

Женщина на фотографии сидела возле кустов, щурясь от солнца. Одной рукой держала на коленях шляпу, другой пыталась убрать волосы от лица. Снимок был не из тех, которые ставят перед камерой и терпеливо ждут. Ральф посмотрел, но промолчал.

Письмо Эдвина лежало под ним. На толстой бумаге, как запомнил Дойл. Датировано восемнадцатым годом. Автор подтверждал, что не отказывается от прежнего обещания: если Мортон вернётся в Англию и ему понадобится пристанище, передняя комната в коттедже будет к его услугам. О дальнейших условиях намеревался говорить лично. В конце упоминались общие знакомые и плохая дорога.

— Он показывал только первую часть, — сказал Ральф. — Очень удобно. «К вашим услугам». Дальше ему уже неинтересно.

Ада стояла возле кровати, за ширмой, не подходя к письменному столу. Уитмор спросил, узнаёт ли она письмо мужа. Узнавала. Знала, что оно существует, но видела не сразу после приезда Мортона. Тот вынул его, когда разговор о плате перестал устраивать обе стороны.

— Эдвин часто обещал людям помощь, — сказала она. — Ему не приходилось потом каждый день на неё смотреть. Он работал, уходил. Дома оставалась я.

— О каких дальнейших условиях он писал?

— Не знаю. Пожалуйста, не спрашивайте меня, что умерший человек хотел сказать другому умершему. Я не могу отвечать за обоих.

Ральф шумно выдохнул через нос. Уитмор посмотрел на него, и тот отвёл глаза. Письмо передали для съёмки и проверки, не объявляя по нему окончательного решения о правах на дом. Инспектор расследовал смерть; спор о комнате имел значение для отношений людей, но не делал его судьёй по каждому их обещанию.

Фотографию Ада узнала тоже.

— Ганна. Моя сестра. Мать Флоры.

— Знаете, почему снимок был у Мортона?

— Эдвин мог дать. Не помню. Он знал нашу семью давно.

Она сказала это спокойнее прежних ответов. Ральф поправил лежавший край простыни, хотя ничего под ним не открывалось. Потом спросил, закончили ли полицейские с ящиком. Уитмор ответил, что пока нет.

Ральфу пришлось вынести портфель обратно в садовую комнату. Там они продолжили разговор уже без хозяйки. Брамвелл рассказал, что раньше занимался с Эдвином разными земельными делами, после смерти брата помогал вдове. Дом был теснее, чем представлялось по названию «коттедж»: достаточно большой, чтобы оплачивать лишний ремонт, и недостаточно большой, чтобы жить рядом с человеком, которого не выносишь.

— Вы поссорились с ним в четверг?

— Спорили. Он позволял себе замечания о Флоре. Эндрю это не нравилось. Мне тоже.

— Какие замечания?

— Что её не следует так торопить со свадьбой. Что она ещё может выбрать. Представьте, при нас сидит посторонний человек, которому мы ищем комнату в другом месте, и рассуждает о выборе нашей девочки.

— Ей двадцать восемь, — сказал Рид.

Ральф посмотрел на него так, будто сержант исправил опечатку в чужой семейной Библии.

— Я знаю, сколько ей лет. Она всё равно наша. Мортон говорил это не ради её пользы. Хотел опять сделать неприятно Аде.

После разговора Ральф предложил отвезти племянницу к себе, пока в доме работают полицейские. Флора отказалась. Он начал объяснять, что дома у них спокойнее, и осёкся: на столе перед ней лежали бумаги, приготовленные для Уитмора, а шарф так и не был надет.

— Я могу хотя бы пообедать здесь? — спросил он у невестки.

Ада ответила, что найдётся. В голосе послышалось облегчение: наконец попросили о чём-то, что зависело от неё.

К трём Уитмор отправил первые записи в управление. Дойлу велел пойти поесть и найти смену, а самому лечь на час. Констебль возражал, пока инспектор не напомнил: завтра ему понадобится человек, помнящий не только то, что слышал в доме, но и то, что сам написал этой ночью. После этого Дойл согласился.

Флора принесла в столовую письма по январскому запросу. Они лежали у Ады вместе с домашними счетами. На верхнем конверте было имя Лидии Грэм, зачёркнутое прежним почтальоном, и новый адрес, по которому письмо ушло искать её родственников.

— Это вам не нужно отдавать обратно завтра, — сказала девушка. — Вы можете сейчас посмотреть. Только тётю предупредите, что я взяла. А то она решит, будто я у неё прячу.

Уитмор прочёл перечень, присланный из Бристоля. Эвелин Пайк нашла не журнал всех постояльцев, а несколько тетрадей расходов и отдельные квитанции. Полные имена встречались редко. То, что относилось к Хейзелби, она собиралась передать для осмотра через местного полицейского. О письмах из Блэквуда пока не знала. В копии одной страницы за ноябрь двадцать четвёртого значилось: «Верхняя, две женщины; бельё сменить перед отъездом». Ни Вейл, ни другой фамилии рядом не было.

Эту копию инспектор уже видел в январе. Положил обратно. Ещё раз проверить шкаф значило проверить последнее известное место, а не ждать, что бумага при повторном чтении назовёт кого-то сама.

— Я тогда здесь не жила, — сказала Флора. — Мне было двадцать. Дядю перевели ещё за два года до этого, мы уехали вместе. Потом вернулись. Вы меня всё равно спрашиваете, как будто я могу вспомнить чужих людей из чужой комнаты.

— Вы можете знать, что вернулось в дом вместе с вещами миссис Грэм.

Флора задумалась. Назвала два сундука, скатерти, маленькие весы, на которых Лидия пыталась взвешивать варенье. Весы стояли в кладовой. Про письма не знала. Предложила показать верхнюю комнату, когда уберут всё, что нужно полиции.

— Я свою дверь запру, — добавила она. — Это можно? Там мои рисунки и письма. Я не хочу, чтобы Ральф, пока ждёт обеда, принялся опять наводить порядок.

Уитмор ответил, что её комнату никто не просил оставлять открытой. Если понадобится осмотр, поговорят отдельно. Флора вынула ключ из кармана и впервые за всё время посмотрела на него без раздражения.

Когда она ушла, Рид перелистнул свою запись разговора с Бесс. Затем попросил хозяйку позвать её снова. Ада сказала, что женщина должна была зайти к вечеру; раньше придётся ждать. Сержант предложил сам дойти до её дома, и хозяйка нехотя показала дорогу.

Миссис Данн нашлась у себя, за маленьким столом возле окна. Пришивала пуговицу к пальто, положив рядом пустой полицейский конверт. Увидев Рида, спрятала конверт под коробку, словно он был не бумагой, а знаком слишком близкого знакомства с участком.

— Что я забыла?

— Вы сказали, что вчера не мыли флакон. А раньше?

Она оставила иголку в ткани.

— В среду. Что же я с ним буду каждый день? Собрала старые бутылки, ополоснула и сложила. Он пустой был.

— Из комнаты мистера Мортона?

— Да. Я как раз у него убирала. Он утром ушёл к фотографу на площади, просил не трогать стол. Флакон на тумбочке стоял. Я спросила, пустой ли, он сказал, забирайте, новый закажу. Принесла в кухню, на свет посмотрела. Пустой. Не так, чтобы там остаток плескался.

Рид попросил рассказать по порядку, куда положила потом. Бесс показала руками, словно коробка стояла сейчас под её собственным окном. Сначала в миску с остальными бутылками. Затем на полку стекать. Потом в деревянную коробку для возврата. Она ещё ходила к почте, когда вернулась, посуда уже высохла. Хозяйка попросила не оставлять миску на столе.

— Это точно была среда?

— Я по средам в другом доме полы мою после обеда. У Брамвелл прихожу раньше. Ничего необычного не было. Если бы вы не стали спрашивать, я бы и думать про это не начала.

— Миссис Брамвелл видела флакон?

— Видела всю посуду. Я сказала, мистер Мортон опять недоволен, что новое не принесли, а он старое уже кончил. Она ответила, Нэш лучше знает, когда будет готово. Я помню, потому что не поняла, чего ей сердиться на аптекаря, который сам ничего не обещал.

Сержант записал. Бесс спросила, из-за этого ли теперь говорят об отравлении. Он ответил, что пока проверяют, что принимал больной. Она потянулась к иголке, но работать не продолжила.

— А вчера сказал, ещё старое есть, — произнесла она. — Флора передала, когда из аптеки вернулась. Я подумала, опять сам забыл, что мне отдал.

Рид спросил, чем отличалась старая бутылочка от других. Бесс вспомнила отставший край бумажки. Новую в четверг принесла Флора в бумаге; её Бесс видела снаружи. На том, что обе переданные полиции бутылки были именно двумя известными ей, она согласилась бы настаивать только после повторного осмотра. Но пустой флакон из комнаты она забирала — это помнила без фотографий.

Вернувшись, сержант застал Уитмора у ворот. Из дома только что уехали с телом. Ада стояла в передней, не выходя, Ральф помогал закрыть дверь. Флоры не было видно.

Рид рассказал о среде. Инспектор выслушал и спросил, где сейчас коробка для посуды.

— В кладовой. Дойл закрыл и описал. Старую бутылку уже отдал отдельно.

— В остальном содержимом есть что-нибудь ещё с той же этикеткой?

— Нужно посмотреть.

Они вернулись в дом. Бесс не сказала, кто поставил старый флакон к больному, и лаборатория ещё ничего им не сообщила. Но Мортон в четверг говорил об остатке там, где накануне уже ничего не осталось. Уитмор попросил ключ от кладовой. На этот раз Ада дала его сразу, вместе со всей связкой.

Глава 4. Контора у моста

У аптекаря пахло мылом и мокрой шерстью. В углу стояла собака с перевязанной лапой. На прилавок её не пускали, но хозяйка уже трижды пыталась поднять передние ноги повыше, показывая, что именно выписал ветеринар.

Альберт Нэш терпеливо повторил, что собака здесь ни в чём не виновата, однако на прилавке лежат свёртки для людей. Женщина обиделась за собаку. Рид придержал дверь, пока обе выходили; животное остановилось у самого порога и не хотело переступать через мокрую решётку.

— Такие всегда знают, где больнее будет, — сказал Нэш. — А хозяйка считает, что упрямится.

Он взглянул на удостоверение Уитмора и снял фартук. Под ним оказался ещё один, тоньше, на котором виднелось маленькое пятно. Аптекарь посмотрел на него, вздохнул и оставил как было.

— Мне Дойл вчера велел ничего не выливать и не выбрасывать. Я сохранил. Пройдёмте назад, здесь будут входить, а я не хочу через каждые две минуты прерываться на чью-нибудь зубную боль.

В задней комнате было тесно. Нэш освободил два табурета, сняв с одного коробку, с другого собственный обед в бумаге. На стене висел календарь с рекламой средства от простуды. Старый январский лист не оторвали; Нэш заметил взгляд инспектора и поспешно сделал это. Бумага хрустнула у самых лиц.

— Третье февраля, — произнёс он. — Я знаю. Просто не до календаря.

Рид достал копии сведений с двух этикеток, не раскладывая перед аптекарем все показания. Нэш прочёл имя, даты и объяснил, что микстуру приготовили по назначению Слейда. Прежнюю порцию выдавал в конце января. В четверг сделали свежую, забрала мисс Кин.

— Та же смесь?

— По тому же назначению. Запись здесь. И вот что доктор написал.

Уитмор сравнил листы. Нэш показывал, где отмечена выдача, кто работал за прилавком и где хранятся вещества, которыми пользовались. Некоторые сосуды оставались начатыми; другие были из уже открытого запаса. Всё это после звонка констебля он отставил и подписал. Обещать отдельный контрольный образец точно той порции, которую отпустили двадцать шестого, не мог: такого образца у него не было.

— Вы думаете, я отдал ему яд? — спросил он наконец.

— Я хочу проверить лекарство и его происхождение.

— Но вопрос-то всё равно об этом.

— В том числе.

Нэш сел на край свободной ступеньки у шкафа. Табуреты уже заняли полицейские. Он посмотрел на свои руки и спрятал одну под фартук.

— Я сам буду думать об этом, пока не узнаю. Могу сколько угодно уверять вас, что всё делал как положено. Но если человек умер и пил моё лекарство, я буду думать. Только запишите: то, что я испугался, не значит, будто вспомнил ошибку.

Уитмор предложил ему рассказать, что помнит о выдаче. Мисс Кин пришла перед обедом. В лавке находилась ещё одна покупательница; помощник ушёл заносить заказ на почту. Нэш подал свёрток, девушка уточнила, надо ли сразу отдавать больному. Он ответил, что следует выполнять назначение врача, а не уговаривать человека пить просто потому, что бутылка новая. Ей показалось смешно. Сказала, это как раз не придётся: мистер Мортон любит заканчивать старое, даже когда ему уже принесли другое.

— Её слова вы помните точно?

— Смысл. Мы не произносили речь. Она торопилась. Я спросил, не поставить ли на общий счёт дома, она сказала, мистер Мортон просил на его собственный. У них там всё считается до того, как договорятся, кто считает.

— Он платил вам?

— За первую порцию заплатил. За вторую пока нет. Но это не то же самое, что не платить вообще.

Нэш говорил с обычной мелкой обидой торговца, который должен защищать даже неприятного покупателя, если о том судят по чужим долгам. Рид записал имя помощника и фамилию женщины, присутствовавшей при выдаче. Аптекарь попросил не говорить ей заранее, что нужно подтверждать его слова: она будет стараться помочь и напутает больше.

— Пустые бутылки вы принимаете? — спросил сержант.

— Приносят. Я их не ставлю прямо с улицы обратно на полку с готовым. Вы про коробку у Брамвеллов? Бесс заносит разом, когда накопится. Иногда вместе с чужими, из другого дома.

— По пустой бутылке узнаете, что было внутри?

— По этикетке узнаю, что здесь выдавали. Что с ней делали потом, не узнаю. Хоть чернила держите, хоть цветок. Я прошу снимать старые бумажки, но люди ведь никогда не слышат ту половину просьбы, от которой им лишняя работа.

Нэш показал место для возвращаемой посуды. Рид посмотрел, не нашлось ли там ещё флакона с именем Мортона. Таких не было. Это не означало, что их не приносили раньше; аптекарь сам напомнил об этом, прежде чем инспектор успел спросить.

О ядовитых веществах Уитмор заговорил отдельно. В лавке они были, как и средства для хозяйства, с которыми приходилось обращаться осторожно. Нэш согласился показать записи об отпущенном и сохранить нужные страницы. Называть виновного по тому, что кто-нибудь когда-нибудь купил средство от вредителей, инспектор не собирался. Сначала требовалось узнать, что именно ищут в данном случае.

На улице уже зажгли фонари. За мостом вода двигалась тёмными широкими складками; на опоре, где летом останавливались мальчики, висела оборванная верёвка. Рид поглядел вниз и почувствовал, что с утра съел только дорожный бутерброд. Нэш пытался предложить им свой обед. Сержант отказался, увидев, как мало там осталось, и теперь пожалел о собственной вежливости.

Контора Брамвелла находилась напротив, на втором этаже над лавкой железных изделий. Ральф сам дал ключ от входа, но внутри ещё работала секретарша. Она поднялась при виде полицейских, поправила край лежавшей на столе бумаги и осталась стоять.

— Эмма Тейт. Мистер Брамвелл велел показать книгу, если придёте. Только я не понимаю, зачем вам наши земельные дела.

— Сейчас время работы мисс Кин, — сказал Рид.

Эмма села. На столе у неё стоял остывший чай с тонкой плёнкой. Она отодвинула чашку, достала книгу и развернула так, чтобы сержант мог читать.

Флора в четверг приходила утром, выходила к аптекарю и домой на обед, затем вернулась. Эмма помнила второй приход, потому что коллега переодела чулки и пожаловалась на мокрый снег. Сидели рядом, разбирали списки платежей. Позже Флора ушла раньше обычного: из коттеджа прислали, что жильцу плохо. Кто именно прислал, Эмма не знала, в переднюю вышла сама Флора.

— Я могла бы сказать вам точные часы по книге, — добавила она. — Но это мы пишем, не сторож с секундомером. Иногда после, если сразу не успели. Я не буду делать вид, будто смотрела на стрелку, когда она сняла шляпу.

Рид выписал то, что стояло в книге, отдельно отметил объяснение. Спросил и о среде. Работали обычный день, Флора не отсутствовала всё утро. На обед обе остались в конторе: шёл дождь, Эмма принесла лишний хлеб. В котором часу Флора пришла с самого начала, свидетелей найдут у остальных столов.

Пока сержант писал, Уитмор рассматривал план помещения, который Флора набросала на свободном листе. Секретарша узнала рисунок.

— Она всё время окна рисует. У неё в новом доме обязательно должны быть два рядом. Не узкие, как в коттедже.

— В новом доме?

Эмма покраснела.

— Я не должна за неё говорить. Это не имеет отношения к лекарству.

— Мистер Брамвелл сказал, что собираются переустраивать коттедж для новобрачных.

— Мистер Брамвелл много чего собирается. Флора пока ни на что не соглашалась. Они с Эндрю смотрели другое жильё. Даже если первые месяцы придётся остаться у тёти, это не значит, что она собирается всю жизнь смотреть, кому не понравилась переставленная чашка.

Уитмор вернул рисунок. Не стал обещать секретарше, что семейство ни о чём не догадается. Только пояснил, что её предположения не запишут как слова Флоры. Эмма заметно расслабилась. Попросила не забыть: отсутствие коллеги сегодня разрешил сам Ральф; из её заработка вычитать не нужно.

Когда спустились, у лестницы стоял мужчина в потёртом кожаном пальто. На ботинках налипла солома. Он спросил, не инспектор ли перед ним, и представился Эндрю Уэллсом.

— Из дома направили сюда. Я хотел узнать, когда можно поговорить с Флорой без тёти. Мне всё время говорят, она отдыхает, а потом выясняется, что сидит у стола и отвечает вам.

Уитмор сказал, что сейчас никто не мешает ей выйти, если сама хочет. Уэллс потёр нос и посмотрел через мост.

— Хотеть тоже приходится с кем-то согласовывать. Простите. Я злюсь на других, а говорю вам.

Они остановились под козырьком лавки. Уэллс приехал из соседней деревни, где смотрел больную лошадь, спешил в коттедж. На вопросы ответил охотно до тех пор, пока не спросили о Мортоне. Тогда замолчал.

— Я с ним поссорился. Это вам уже сказали.

— Мы хотели бы услышать, что было сказано вам.

— Спросил, знаю ли я, какую девушку собираюсь брать в жёны. Вот такими словами, будто товар покупаю. Я ответил, что знаю её достаточно. Он сказал, что достаточно никто не знает, и рассмеялся. Потом Ада вошла и велела нам обоим прекратить. Обоим. Я к нему вообще первым не обращался.

— Он говорил о чём-то определённом?

— Нет. Если говорил, я не понял. Решил, что намекает на деньги. Или на то, что Флора работает у Ральфа и не хочет это бросать. Он любил сказать половину и смотреть, как человек сам другую придумает.

Уэллс признал, что предложение пожить в коттедже сперва показалось удобным. Начинал собственную практику, экономия пригодилась бы. Потом Флора сказала, что придётся экономить не только деньги, и объяснила, чего именно боится. Он не сразу согласился.

— Я думал, преувеличивает. Миссис Брамвелл со мной всегда очень любезна. Флора сказала: конечно, ты ведь пока приезжаешь на обед и уезжаешь. А потом мне нашлось место, где можно было снять две комнаты. Я и предложил посмотреть.

Рид спросил, знал ли об этом Мортон. Уэллс не знал. Сам не рассказывал. Флора могла. Дальше у неё нужно спрашивать отдельно, потому что жениху тоже не докладывают каждый разговор.

Он сказал это с досадой на себя, и Уитмор не стал продолжать за него. Договорились о подробной записи показаний утром. Уэллс пошёл через мост; несколько раз оглянулся, словно надеялся, что Флора выйдет ему навстречу без нового приглашения.

В гостинице «Серая цапля» полицейским дали две комнаты наверху. Хозяйка, миссис Уик, велела предупредить, если потребуется поздний ужин, и безо всяких вопросов принесла Риду хлеб, сыр и яблоко. Он собирался сказать, что они не просили, но голод оказался убедительнее.

Уитмор позвонил в управление, подтвердил отправку материалов, попросил сохранить все сопроводительные записи. Результатов ещё не было. Затем уточнил, на каком этапе бумаги миссис Грэм. Из Бристоля обещали передать очередную пачку через своих местных служащих, перечень уже готовили. Инспектор попросил отправить копию перечня сразу, не ожидая, пока найдут последнюю тетрадь.

Когда он вернулся от телефона, Рид разложил рядом записи Флоры, Бесс и Нэша. На одном листе стояло: «старое ещё есть», на другом — «забрала пустой в среду». Между ними лежал чистый угол бумаги.

— Если Бесс перепутала неделю, всё опять станет простым, — сказал сержант.

— Спросим у тех, где она мыла полы. И проверим остальные бутылки.

— Мне не кажется, что она придумала. Она не старалась придать этому значение.

Уитмор взял карандаш, но ничего не написал. Он тоже поверил женщине — ещё до того, как успел проверить. Отодвинул блюдце с яблочной кожурой, прочёл ответ заново.

— Завтра начнём с коробки, — сказал он. — Где она стояла и кто её трогал после уборки.

Рид сложил листы, оставив три источника рядом. Снизу ещё лежал рисунок окон, который Флора случайно сделала на обороте своих показаний. Сержант не стал его отрывать.

Глава 5. То, что осталось в бутылке

К утру вода в кувшине стала такой холодной, что Рид выругался, едва коснувшись её подбородком. Из соседней комнаты донёсся кашель инспектора. Сержант подумал, что мог бы выругаться потише, и подставил под струю вторую щёку.

Внизу миссис Уик распоряжалась завтраком. Маленький мальчик в слишком длинном фартуке нёс тарелки, придерживая их животом. При виде полицейских свернул к другому столу и едва не рассыпал ложки.

— Они не за тобой, — сказала хозяйка. — И вчера были не за тобой. Принеси ещё хлеба.

Мальчик посмотрел на Рида с обидой: тот услышал лишнее.

Уитмор нашёл на своём месте конверт из местного участка. Дойл передал сообщение от городской лаборатории: материалы получены, сосуды доставлены целыми. Остальных сведений не было. В конверте лежал и короткий перечень из Бристоля. Счета за уголь, две бельевые тетради, письма жильцов, коробка со старыми открытками. Эвелин Пайк обещала проверить коробку лично: пока не могла сказать, относится ли всё её содержимое к Лидии Грэм.

Инспектор сложил лист. Восемь лет назад он бы назвал это отсутствие ответа. Теперь фамилия человека, который согласился посмотреть коробку ещё раз, казалась ему некоторым продвижением.

В коттедже Бесс уже растопила плиту. Пришла в субботу вместо пропущенной пятничной работы и сразу объяснила Дойлу, что вторую половину дня обещала другому дому. Констебль выспался, побрился, принёс чистые листы; всё это Бесс одобрила одним взглядом и спросила, долго ли ещё коробка будет занимать кладовую.

— Пока не перепишем, что в ней, — сказал Рид.

— Тогда не пишите каждую банку до обеда. Там две одинаковые, из-под повидла. Я сама отдала, у меня крышки пропали.

Дойл расстелил на столе бумагу. Коробку перенесли из кладовой вдвоём, сохраняя положение вещей. Пустое место наверху, откуда констебль вынул бутылку Мортона, теперь занимала свёрнутая бумажная прокладка. Дойл показал её в записи: положил сам, чтобы стекло не завалилось в освободившийся промежуток.

Всего оставалось одиннадцать сосудов. Две банки Бесс; зелёная бутылка с остатком этикетки от соуса; несколько пустых аптечных флаконов; широкогорлая банка, в которой принесли мазь для рук Ады. Рид записывал названия так, как называла их Бесс, а Дойл — надписи, которые ещё можно было разобрать. С двумя сосудами хозяйка не была знакома: их оставила прачка, рассчитывая, что всё вместе отнесут Нэшу.

На одной коричневой бутылочке сохранилась половина фамилии. Уитмор придвинул её к свету. Дойл разобрал знакомую фамилию женщины с соседней улицы, не Мортона. У горлышка виднелся маленький скол.

— Не от этой ли вы помните отставшую бумагу? — спросил он.

Бесс забрала очки с кухонной полки, протёрла край фартуком и посмотрела.

— У этой бумага вовсе отмокла, с другой стороны. А у его один угол висел. Я собиралась содрать, потом руки заняла. Он ещё бурчал, что в аптеке бумагу клеят лучше лекарства.

— Когда бурчал?

— Не в среду. Раньше. Когда я пыль вытирала, бутылка к тряпке пристала.

Из городского описания достали снимок изъятого флакона. Сам сосуд оставался в лаборатории; Бесс это объяснили прежде, чем показать фотографию. Она узнала надпись, но нижний край не различила и попросила не торопить её с ответом.