Тень над Розовым коттеджем

Алекс Вестфорд

Тень над Розовым коттеджем

Тень над Розовым коттеджем

Алекс Вестфорд

Глава 1. Дом, который не освобождали

К приезду Уитмора с ворот Розового коттеджа сняли табличку «Комната сдаётся». Она лежала в передней краской вниз, и Рид, посторонившись с чемоданчиком, едва не поставил на неё ногу.

— Не туда, — сказала женщина. — Я только что вымыла.

Он поднял чемоданчик. На полу действительно блестела узкая мокрая полоса, остальной коврик оставался сухим. Хозяйка посмотрела на его ботинки, потом на инспектора.

— Миссис Брамвелл. Мне сказали, вы собирались завтра.

— Инспектор Уитмор. Мы говорили по телефону в январе. Теперь другой повод.

— Я понимаю. Я не думала, что вы приехали смотреть шкафы в такой день.

Она отступила, пропуская их, и закрыла дверь. Порыв ветра успел поднять край лежавшей таблички. Рид перевернул её, прочёл и положил к стене надписью наружу.

— Комната была свободная? — спросил он.

— Верхняя. Не его.

Хозяйка ответила сразу. Ростом она была невелика, стояла очень прямо и обеими руками придерживала перед собой сложенный платок. На сером платье не оказалось ни пятна, ни нитки; только у запястья один крючок застегнули мимо петли. Уитмор смотрел на лицо, стараясь не переводить взгляд к этой маленькой неполадке.

За открытой дверью слева кто-то закашлялся. Женщина повернулась туда, словно собиралась сделать замечание, но передумала.

— Дойл здесь. Он всю ночь просидел.

Констебль вышел из столовой. Фуражку держал под мышкой, воротник рубашки был расстёгнут. Он поздоровался и показал на комнату справа.

— Мистер Мортон там. Слейд сейчас придёт, обещал к половине двенадцатого. Вы сначала со мной или с домашними?

— С вами.

Миссис Брамвелл поджала губы. Предложила чай. Уитмор поблагодарил и сказал, что позже. Хозяйка медленно кивнула, словно он отклонил не чай, а нужную часть порядка. Попросила не оставлять переднюю дверь открытой: в комнате наверху ещё топили.

В столовой было холоднее. На круглом столе стояли три чашки и тарелка с крошками; четвёртую чашку поставили отдельно возле бумаги констебля. Под стулом лежал женский шарф. Рид поднял его, хотел спросить, чей, и положил на спинку. Дойл с облегчением сел.

— Умер вчера вечером. Немного после семи. Доктор был. Меня вызвали ещё до этого, потому что он не был уверен, что это обычный желудочный приступ. Слейд хотел, чтобы сохранили лекарства и всё, что осталось после еды.

— Откуда у вас сомнение насчёт лекарств? — спросил Уитмор.

— От доктора. Я сам ничего не определял. Видел человека, которому очень плохо. Потом человека, которому уже не помочь. Между этим успел только узнать, кто здесь был.

Он потёр лицо обеими ладонями и извинился: не привык так разговаривать при старших. Уитмор попросил продолжать. Бумаги констебля выглядели лучше него самого — листы подписаны, время у каждого предмета отмечено, фамилии людей выписаны отдельно.

Пятница, третье февраля. Уитмор направлялся в Хейзелби ещё по декабрьскому запросу, но не этим утром. Местное письмо застало его уже после того, как он выписал себе субботу для поездки. Розовый коттедж больше не был только адресом на листе Элеоноры.

Первый ответ пришёл из Хейзелби вскоре после Рождества. В двадцать четвёртом Брамвеллы здесь не жили: Эдвин служил в другом городе, домом заведовала родственница, Лидия Грэм. Она принимала временных жильцов. Умерла три года назад, бумаги забрала её племянница в Бристоль. В январе Дойл нашёл эту племянницу, послал новый запрос, сходил в коттедж и описал то, что ещё оставалось от прежней обстановки. Часть тетрадей не нашлась, часть хозяйка не хотела отдавать без подробного объяснения. Наконец договорились осмотреть вместе старый шкаф для белья — миссис Грэм иногда держала там переписку.

Теперь Дойл подвинул эту январскую папку к самому краю стола.

— Ваше дело я не бросал, инспектор. Просто вчера уже не до него.

— Вижу. Сейчас расскажите об Эдгаре Мортоне.

Жилец появился осенью, снимал переднюю комнату. Ему было пятьдесят восемь. Прежде работал с фотографиями, подкрашивал снимки, ездил с открытками по приморским лавкам. Последние годы, по его словам, зарабатывал понемногу. Задолженность за комнату началась почти сразу; хозяйка требовала освободить её, жилец отказывался. Показывал частное письмо покойного Эдвина Брамвелла и говорил, что может оставаться столько, сколько захочет.

— Вы это письмо видели?

— Видел снаружи. В руке у него было. Читать он мне не дал. Я приходил в январе по вашему запросу. Он решил, что по поводу выселения, сразу взялся за бумагу. Миссис Брамвелл велела ему не мешать.

— Вчера ссорились?

— Я ещё не собрал всё как следует. Сосед слышал голоса днём, но из своего сада не различил, кто говорил. В доме были хозяйка, племянница, приходящая женщина. Заходил мистер Ральф Брамвелл. Позже жених мисс Кин, мистер Уэллс. Вечером, когда я пришёл, все уже возле больного крутились.

Он перечислил их снова, теперь с тем, что успел записать о времени. Рид слушал, не стараясь немедленно разместить людей по минутам. У констебля ещё не было времени проверить половину ответов.

Дверь столовой открылась без стука. Вошла молодая женщина в тёмной юбке и синем шерстяном жакете. Волосы собраны на затылке; одну прядь она, вероятно, подрезала сама — слишком коротко и не с той стороны. Женщина увидела поднятый со стула шарф.

— Спасибо. Я весь дом обошла.

— Мисс Флора Кин? — спросил Дойл.

— Да. Вы же знаете.

Она сразу пожалела о резкости, но извиняться не стала. Взяла шарф, подержала и опять положила на стул.

— Я не собираюсь уходить. Только хотела найти. Тётя сказала, что вы здесь.

Инспектор представился. Флора посмотрела на его папку.

— Вы про женщину, которая здесь когда-то останавливалась? Или уже про Мортона?

— Сейчас про него.

— Он вам бы понравился. Чужим он всегда нравился.

Дойл поднял глаза. Флора продолжила, торопясь, пока её не остановили:

— Это не значит, будто я рада. Просто когда начнёте спрашивать, все скажут: такой любезный человек. Он умел. Даже когда денег занимал, можно было подумать, что одолжение делает он.

Уитмор спросил, как давно она его знала. С осени. До приезда в коттедж лично не встречались. Мортон говорил, что знал её дядю, иногда вспоминал покойную мать, но о ней говорили многие старые знакомые. Флора уже не помнила, кто действительно бывал в доме, а кто просто слышал имя Ганны.

— Тётя его тоже раньше знала?

— Не знаю. Она сказала, дядя с ним когда-то работал. Вы её спросите. Я так уже ошибалась: тётя говорит «мы», а потом выясняется, что это дядя и какой-то человек двадцать лет назад.

Она попыталась улыбнуться, но усталость оказалась заметнее. Уитмор спросил, была ли она дома вчера днём.

— В конторе работала. За лекарством ходила. Потом принесла и ушла обратно. Я напишу, когда. У нас книга прихода, и другие люди меня видели. Только не надо уже сейчас думать, будто я этим оправдываюсь. Констебль попросил вспомнить, я вспоминала всю ночь.

Рид предложил бумагу. Флора села, положила шарф на колени и спросила, нужен ли полный список её выходов или только вчера. Уитмор ответил: вчера, начиная с утра. Пусть пишет то, что сама помнит; документы проверят отдельно.

Хозяйка появилась с чайником, хотя им пока не требовался чай. Увидев племянницу за столом, остановилась.

— Флоре нужно отдохнуть. Она с ним до последнего сидела.

— Я полчаса назад лежала, тётя.

— Не спала.

— Если сяду сюда, тоже не засну. Хоть напишу.

Ада поставила чайник на подставку. На плечо племянницы положила ладонь. Флора продолжала смотреть в лист, затем аккуратно подвинулась вместе со стулом, и ладонь пришлось убрать.

— Она после вчерашнего не уехала, — сказала хозяйка инспектору. — Отменила всё.

— Я не уезжала, — поправила Флора. — Я собиралась вечером к Эндрю, а утром на работу. В город мы едем в воскресенье. Собирались ехать.

Уитмор спросил, кому принадлежит коттедж. Аде, после смерти мужа. Ральф Брамвелл помогает с денежными делами, но здесь не живёт. У Флоры наверху своя комната; Мортон занимал нижнюю справа. Питался иногда вместе с ними, иногда просил подать отдельно. Это его право, сказала хозяйка, хотя от словосочетания «его право» голос у неё стал суше.

— О письме вашего мужа поговорим позднее, — произнёс инспектор. — Сейчас я хотел бы посмотреть комнату.

Ада кивнула. Сразу взялась за дверь, но Дойл остановил её: лучше он сам. Женщина убрала руку. Прижала её к другой так сильно, что костяшки побелели.

В комнате Мортона пахло слабо протопленным камином, влажной шерстью и чем-то кислым, от чего Рид вспомнил больничный коридор. Окно приоткрыли сверху. Кровать была в глубине, за низкой ширмой. На столике возле неё лежали полотенце, пустой стакан и грелка; в ведре у умывальника ещё стояла вода. Кресло перед камином отодвинули, освобождая дорогу.

Эдгар Мортон лежал на спине под простынёй. Голова чуть повернулась к окну; волосы на виске прилипли. Уитмор посмотрел на лицо и подумал, что живым этот человек, вероятно, умел казаться моложе. Сейчас у губ собрались складки, которые никакой свет не убрал бы с фотографии.

Дойл показал, что успел закрыть и чего не трогал. Вещи на письменном столе оставались как были: коробка с красками, кисти, лупа, фотографии под стеклом. Отдельно лежал открытый конверт. Не выглядел ни вырванным из рук, ни старательно оставленным для полиции.

— Письмо, на которое он ссылался, где?

— Не нашёл. Я бумаги ночью не разбирал. Дверь держал закрытой, хозяйку пустил только взять ещё простыню, при мне.

Уитмор попросил составить полный перечень тех, кто входил после прихода констебля. Здесь ещё не знали, умер ли человек от болезни, от ошибки или от чьего-то действия, а комнаты начинали убирать по привычке раньше любого ответа. Коврик в передней уже вымыли.

На стуле у камина висел сюртук. Из внутреннего кармана выглядывал угол красной обложки. Рид записал положение, но не вытащил без инспектора. Уитмор сперва осмотрел открытое, потом вернулся к стулу. В кармане оказалась небольшая книжка с расходами и несколько листов, сложенных вдвое. Один начинался обращением к Эдвину.

Инспектор показал Дойлу. Констебль покачал головой:

— Не это. То было на толстой бумаге. И подпись Брамвелла внизу. Это, наверное, его собственное.

Листы описали. Уитмор не стал сейчас читать всё подряд над мёртвым человеком. Слейд уже пришёл — в передней послышался голос и тяжёлый стук сумки о стену.

— Опять туда поставили, — сказала хозяйка.

— Я помню, миссис Брамвелл. Сейчас уберу.

Врач вошёл, пожал руки полицейским и сразу спросил, удалось ли отправить сохранённое в город. Дойл ответил, что машина ждёт: хотел дождаться инспектора и закончить перечень вместе.

— У меня два флакона, — сказал констебль. — Не смешивал. Один вы мне дали, второй принесла миссис Данн. Оба описал отдельно.

Слейд кивнул.

— Тогда начнём с того, что мы действительно знаем.

Он открыл сумку, поискал очки и обнаружил их у себя на переносице. Не улыбнулся. Поправил и попросил закрыть за собой дверь.

Глава 2. Два коричневых флакона

Слейд положил на стол записную книжку, но пальто снимать не стал. Сказал, что оставил в приёмной человека с больным ухом: тот приехал издалека и теперь непременно дождётся, сколько бы времени ни понадобилось остальным.

— Поэтому я не буду долго рассказывать вам про свою занятость. Вчера в этом доме умер человек с острым тяжёлым расстройством. Я не удовлетворён объяснением, что он просто съел что-то испорченное.

— Почему? — спросил Уитмор.

Врач рассказал о болях, рвоте, быстро нараставшей слабости. Отвечая на вопросы, Мортон оставался в сознании, сердился и просил убрать из комнаты всех, кто мешает. О том, как помогали, Слейд говорил коротко. Когда дошёл до последних минут, замолчал и перевернул страницу, хотя на ней ещё оставалось место.

— Эти признаки бывают не от одного вещества и не от одного заболевания. Я не могу назвать яд, посмотрев на покойного. Но обстоятельства требуют исследования. Я это сказал констеблю вчера.

— Во сколько вас вызвали?

— За мной пришёл мистер Уэллс. Я приехал около двадцати минут шестого, время после отметил. Когда началось недомогание, пока спрашивайте у домашних. Больной отвечал отрывками. Говорил, что после обеда, потом — что уже за обедом было нехорошо.

Слейд раньше видел Мортона в январе. Тот жаловался на пищеварение, плохо спал, хотел, чтобы врач дал что-нибудь быстро действующее, но менять привычки не собирался. Особенно злился, когда Слейд спрашивал, что и когда он ест. Врач выписал микстуру. Мортон обещал соблюдать указания, а через минуту спросил, не поможет ли она заодно от боли в спине.

— Я отдельно сказал, что это не средство от всего, — добавил доктор. — Не знаю, услышал ли.

Рид спросил, мог ли он принять слишком много. Врач ответил, что эту возможность проверят, как и состав самого лекарства. Подменять проверку привычной фразой о неосторожном пациенте он не хотел.

— Он сообщил вам, сколько выпил?

— Сначала сказал, что как велено. Потом отмахнулся. Миссис Брамвелл уверяла, что принимал обычное лекарство. Племянница принесла новое из аптеки днём. Где стояли бутылки раньше, я не видел.

Дойл вынул из закрытого ящика два отдельных пакета. Уитмор сперва посмотрел записи констебля: кто передал, когда, в чьём присутствии упаковано. На первом значилось, что флакон получен от доктора вечером; на втором — от Бесс Данн позднее, уже после прибытия Дойла. Сосуды не мыли, остатки не переливали.

Коричневые бутылочки оказались похожими, с плоскими боками и коротким горлышком. На обеих аптечная этикетка с синей рамкой. На одной бумага лежала ровно, у другой отставал нижний угол и потемнел край. Надпись «Мистеру Э. Мортону» повторялась. Даты различались: двадцать шестое января и второе февраля.

Слейд указал на свежую этикетку.

— Эту дала мне миссис Брамвелл. Я спросил, что он пил, она принесла из ящика возле кровати. Я сохранил. Взял также стакан и ложку, которыми, по её словам, пользовался больной. Констеблю передал всё отдельно.

— А эту вы прежде не видели?

— Старую? Нет. Когда принесли, я уже занимался телом. Решил, что тоже нужно сохранить. Может быть, действительно допивал прежнюю. Миссис Данн говорила о старых бутылках, но я слушал не всё. Пусть сама повторит.

В свежем флаконе оставалась жидкость. Старый казался пустым, однако на дне и стенках держались следы. Рид наклонился, чтобы прочесть дату, и отступил. Дойл уже собирался снова закрыть пакет.

— Аптекарь здесь?

— Лавка у моста, — сказал констебль. — Нэш. Я вчера велел ему сохранить всё, что осталось от изготовления микстуры, и записи. Не говорил, будто он что-то напутал. Если больного спрашивают, что принимал, до аптеки всё равно дойдём.

Уитмор кивнул и дописал, что материалы нужно отправить без промедления. За дверью ждал водитель. Сержант вышел к нему, объяснил, кому передать и почему нельзя оставлять ящик у случайного дежурного. Вернулся с распиской о приёме пакетов. Слейд подписал собственный перечень и попросил сообщить о результате непосредственно ему.

На вопрос о еде он ответил, что известное нужно сохранить и записать, кто ел то же. Не объявлять каждую тарелку опасной и не пробовать на вкус остатки. Рид подумал, что запрет вроде бы очевиден, но наверняка произнесён не из любви к лишним словам.

Врач пошёл в переднюю. Миссис Брамвелл тут же спросила, когда можно унести тело. Слейд напомнил, что теперь потребуется исследование. Она слушала неподвижно, только платок в её руках свернулся в тугой жгут.

— Я не хочу, чтобы он ещё и после смерти занимал весь дом, — произнесла она. — Простите. Это отвратительно звучит. Но Флора не спала, Бесс боится зайти, а вы говорите — пока оставьте.

— Не оставим надолго, — сказал врач. — Сейчас согласуем перевозку. Только сначала нужно соблюсти порядок.

— Порядок у нас был до его приезда.

Она отвернулась к вешалке, сняла со свободного крючка шапку и положила на полочку. Никто не просил. Слейд, проходя, не стал снова просить её успокоиться. Дойл вышел вслед за ним, оставив дверь в комнату Мортона под наблюдением.

Бесс Данн жила неподалёку. За ней послали, и она пришла с верхней пуговицей пальто, оторванной вместе с ниткой. По дороге зацепила калитку, теперь держала пуговицу в кулаке, не желая потерять. Рид нашёл ей маленький конверт.

— Спасибо. Я потом сама пришью. Мне госпожа сказала, что вы хотите про вчера. Только я сразу скажу: бельё я не кипятила. Доктор велел отставить, я отставила.

Её проводили в столовую. Она села на тот стул, который первым попался, заметила, что рядом лежит хозяйкин платок, и передвинулась. Уитмор спросил, почему принесла констеблю старый флакон.

— Он спросил, что ещё осталось из-под лекарства. Я показала коробку. У нас пустая посуда туда. Я её вчера вечером ставила в кладовую, чтобы утром увезти. Бутылочка была сверху, не надо даже искать.

— Из комнаты Мортона вы её взяли?

— Не при мне её вынесли. Я днём в кухне работала, ходила к прачке. Флора принесла из аптеки пакет. Потом мистер Мортон стал жаловаться. Не сразу при мне — я вернулась, он уже звал. Дальше больше вёдра носила, чем рассматривала, что где.

— Кто мог положить флакон в коробку?

— Кто угодно из дома. Она под кухонным окном стоит. Я и хозяйка, Флора, сам он. Мистер Ральф тоже проходит, когда не хочет через переднюю. Я вам не стану выбирать, лишь бы ответить.

Она раскрыла кулак, вспомнила о пуговице и поправила на столе пустой конверт. Рид указал на него. Бесс наконец положила пуговицу внутрь и, кажется, освободилась для разговора.

К этому дому приходила четыре дня в неделю, обычно с утра. В четверг задержалась: готовили бельё, разбирали старую посуду и собирались пригласить человека посмотреть, не течёт ли желоб у садовой комнаты. Ада жаловалась на сырость, Мортон отвечал, что её покойный муж никогда бы не сдал ему такую комнату. Покойный муж в последние недели участвовал в каждом хозяйственном споре, хотя возразить ему никто уже не мог.

— Мистер Мортон ходил в кухню?

— Ещё как. Особенно если я что-нибудь пекла. Стоит, разговаривает, я через него к плите не проберусь. Себе платок купил — показывает. А у меня кастрюля убегает. Он думает, это работа у меня между разговорами, а не наоборот.

— Вам платил за отдельную работу?

— Иногда. Я рубашки ему сдавала вместе со своими, если просил. Он за это платил. Не каждый раз вовремя, зато не говорил, будто я должна и так, раз комнату убираю.

Она помолчала и добавила:

— Я его не ненавидела. Чтобы у вас не получилось, будто весь дом счастлив теперь. Человек мог быть неприятный, это ещё не всё о нём.

Уитмор попросил отдельно перечислить, что осталось с обеда. Бесс назвала блюда, кому что положили, кто отказался. Сама ела в кухне. Мортон получил ту же еду, что хозяйка, но хлеб и приправы держал у себя. По вечерам иногда пил принесённое из лавки; в четверг, насколько она знала, не покупал. Констебль в другой комнате уже описывал то, что нашёл.

— Бутылку вы точно не мыли?

Бесс покачала головой.

— Вчера не мыла. Там и так посуды с больным хватило. Пришла собирать, доктор говорит — не трогайте. Флора мне всё передала. Я сама к нему не лезла.

В ответе прозвучало что-то, за что Рид зацепился, но инспектор уже спросил о проходе из кухни в кладовую. Сержант записал слова дословно и оставил возле них свободное место.

После разговора Бесс попросила разрешения забрать корзину, оставленную в кухне. Миссис Брамвелл вышла показать, где она. Уитмор попросил пока ничего не выносить из сохранённой посуды. Бесс ответила, что в корзине её вязание, и открыла крышку прямо в передней: клубок, спицы, наполовину готовый рукав, бумажный пакет с печеньем.

Хозяйка увидела пакет.

— Не нужно есть в комнатах, Бесс. Будет крошиться.

— Я в этих комнатах и не ела.

— Я вообще говорю.

Бесс закрыла корзину. У неё дрогнули губы; Рид уже ожидал резкого ответа, но она лишь спросила, требуется ли прийти вечером. Ада сказала: если полиция не против. Получилось, будто решение о пустом доме снова принимали за неё.

Флора до сих пор сидела в столовой над листом. Записала почти страницу, затем исчертила оборот небольшими прямоугольниками. Рид увидел, как она торопливо перевернула бумагу.

— Я не порчу вашу запись, — сказала она. — Просто когда жду, руки сами.

На обороте были окна. Два больших, одно маленькое под самой крышей. В маленьком она успела нарисовать занавеску.

Уитмор прочёл её время. Контору, аптеку, возвращение домой и новый уход. Спросил, почему заносила лекарство сама, а не попросила аптекаря прислать.

— Шла мимо. Тётя сказала, раз всё равно в контору через мост, нужно забрать. Мистер Мортон заказал заранее. Ничего необычного.

— Кому отдали пакет?

— Тёте. На кухонном столе оставила, она рядом была. Сразу сказала, чтобы я вытерла снег с подола. Там было нечто вроде снега. С дождём. Потом я пошла переодевать чулки, пообедала и обратно.

— Его самого видели?

— Мельком. В дверях. Сказал, я зря бегала, ещё прежнее не кончилось.

Уитмор поднял глаза.

— Именно так сказал?

— «Зря спешили, у меня старое ещё есть». А потом тётя спросила про подол. Я уже на неё смотрела.

Рид поставил отметку рядом с ответом Бесс. Не сделал никакого вывода вслух. Два флакона уже уехали в разных пакетах. Теперь нужно было выяснить, что каждый из них делал в доме прежде, чем попал в эти пакеты.

Глава 3. На правах гостя

Ральф Брамвелл появился, когда из дома выносили закрытые ящики с сохранённой посудой. Пропустил одного полицейского, другому придержал калитку, потом сказал Дойлу, что не ожидал увидеть здесь весь приход на колёсах.

— Это не весь приход, — ответил констебль. — Двое из города. Я просил.

— Я образно, Сэмюэл.

— А они с ящиками. Дайте пройти.

Ральф уступил дорогу и, проходя в переднюю, вытер ноги так основательно, что хозяйка не смогла сделать ему замечание. Пальто повесил на свободный крючок. Увидел, что висит слишком близко к чужому, передвинул.

Высокий, с тяжёлой нижней челюстью и выгоревшими усами, он выглядел человеком, которого постоянно считают старше, чем он есть. Уитмор представился. Брамвелл пожал руку, сообщил, что они однажды встречались на разбирательстве о границе выгона. Инспектор не вспомнил, и Ральф заметно потерял к нему часть интереса.

— Я брат покойного хозяина. Ада моя невестка. Помогаю с домом. Насколько могу помочь, когда здесь происходит такое.

— Вчера вы приходили?

— Да. Днём по делам, вечером с Эндрю. Он за врачом ездил. Я хотел посмотреть, не нужен ли ещё кто. Всё, что нужно, оказалось уже занято людьми.

Рид попросил назвать, какие были дела днём. Брамвелл посмотрел в сторону столовой, где сидела Флора.

— Я не хотел бы обсуждать договорённости при ней.

— Я могу уйти, — сказала девушка.

— Не в том смысле, Флора.

— А в каком?

Он поджал губы. Инспектор предложил садовую комнату. Хозяйка сначала сказала, что там не топили, затем разрешила, если ненадолго. Ральф взял со стула портфель и пошёл следом. Флора осталась у окна, глядя на мокрый след, который один из ящиков оставил на ступеньке.

В садовой комнате стоял широкий стол. На половине лежали раскрашенные карточки: мост, мельница, цветочная клумба, надпись с названием гостиницы. На другой половине держали банки и пустые цветочные горшки. Ральф осторожно снял с края стула папку, поставил вертикально возле стола.

— Это Флоры работа. У неё хорошо выходит. Она думает, я не понимаю, но в конторе всегда беру её открытки, когда нужно послать клиенту что-нибудь приличное.

— Она работает у вас?

— В нашем агентстве. Не у меня дома. И получает обычную плату, если вы об этом.

Уитмор ещё не успел подумать об этом, но записал. Ральф сел, закинул одну ногу на другую и долго устраивал портфель на коленях. Внутри что-то мешало застёжке.

Он пришёл в четверг поговорить об освобождении передней комнаты. Ада хотела её вернуть. Флора собиралась замуж; до свадьбы думали кое-что переделать, чтобы супруги могли некоторое время жить здесь отдельно, не входя в кухню через весь дом. Самого Мортона уже попросили съехать. Он отказался и потребовал передать вопрос поверенному.

— Покойник был в своём праве, раз хотел, чтобы бумагу посмотрели, — сказал Ральф. — Я этого не отрицаю. Но видеть в нём обманутого жильца тоже не нужно. Он специально говорил так, чтобы Ада выглядела жестокой женщиной, которая выгоняет больного на улицу.