Читать книгу Тайный Блэквуд. Дела инспектора Уитмора. Первый сезон. Книги 1–10 (Алекс Вестфорд) онлайн бесплатно на Bookz (20-ая страница книги)
Тайный Блэквуд. Дела инспектора Уитмора. Первый сезон. Книги 1–10
Тайный Блэквуд. Дела инспектора Уитмора. Первый сезон. Книги 1–10
Оценить:

3

Полная версия:

Тайный Блэквуд. Дела инспектора Уитмора. Первый сезон. Книги 1–10

Ниже было ещё: «Девочка не останется маленькой. Когда придёт время, я отвечу сам, и ты мне этого не запретишь».

Рид перестал переворачивать книжку. Уитмор посмотрел на подпись в конце черновика, затем на другие письма, написанные Мортоном. Наклон, крупная петля буквы, то же нетерпеливое сокращение последних слов. Пока этого хватало, чтобы разбирать лист как его бумагу, не как уже удостоверенное свидетельство.

— Эдвин ему ответил про переднюю комнату, — сказал Рид. — И про условия при встрече.

Инспектор положил копию рядом с письмом Эдвина. Совпали месяц и год. Черновик не был ответом на найденное письмо: по смыслу Эдвин уже знал просьбу о пристанище, а теперь предлагал договориться лично. Между двумя людьми существовал разговор, от которого остались эти обрывки.

Рид перечитал строчку о девочке.

— Флора была ребёнком в восемнадцатом. И Ганна — её мать.

Уитмор кивнул. Он уже подумал о том же и успел представить, как Ада услышит вопрос. Это было неприятное опережение: он начинал готовиться к её ответу прежде, чем спросил о самом Мортоне.

Другие листы из сюртука оказались ценами на открытки и двумя старыми адресами заказчиков. В открытом конверте с письменного стола сохранился счёт за печать. Конверт был надорван небрежно, одна цифра из суммы перенесена в красную книжку. Спрятанного письма или угрозы в нём не нашлось.

Из ящика, который открывали вчера, Дойл достал связку корреспонденции. Большая часть касалась заказов и долгов; письма держались под одной бечёвкой без сортировки. Самое тонкое было вложено в сложенный рекламный лист. Бумага надорвалась на сгибе, чернила побурели. Подпись — «Ганна».

Инспектор прочёл его молча. Женщина спрашивала, получил ли Эдгар прежнее письмо. Сообщала, что Флора стала узнавать шаги Ады на лестнице, а при незнакомых прячется за юбку. Дальше говорила о собственной усталости, о деньгах на жильё, которых снова не прислали. «Не пиши мне, что надо набраться терпения. Я не могу рассчитаться терпением». Дата стояла в конце: март 1905 года.

Рид прочитал после него. Внизу Ганна просила ответить прямо: намерен ли он приехать хотя бы ненадолго. Не обещать снова, если не приедет.

В письме не было слова «дочь». Это отсутствие не уменьшало того, что оба полицейских поняли из него; но Уитмор видел, как легко было бы теперь истолковать всякую домашнюю ссору в пользу готового ответа. Он велел снять копии обоих листов и отдельно спросить о почерке Ганны. Им предстояло говорить с Флорой. Пять минут назад вопрос казался вопросом о прошлом; теперь у него было лицо молодой женщины, которая рисовала окна на обороте показаний.

Дойл вернулся от телефона. Листер принимал до полудня; подтвердить что-либо без разговора с инспектором отказался, но обещал сохранить всё, что касалось Мортона. Рид посмотрел на часы. Можно было поехать сразу, однако сначала следовало закончить с кухней: Бесс уже дважды появлялась в передней, надевая пальто и снова снимая.

Уитмор отвёл её в сторону и спросил, знала ли она Ганну Кин.

— Я тут четыре года работаю. Ганна давно умерла. Мне только Флора про неё говорила.

— А про своего отца?

Бесс удивилась.

— Что с ним? Он тоже умер, кажется. Я у девушки не выпытывала.

— Мортон упоминал его при вас?

Она помедлила.

— Про отца — нет. Он про мать говорил. Один раз Флора платье подшивала в садовой комнате. Он сказал, что у неё пальцы такие же, как у Ганны. Она спросила, хорошо ли он её знал. Ответил: лучше всех, кого ты можешь здесь спросить. После этого миссис Брамвелл позвала его в переднюю. Больше я не слышала.

— Давно это было?

— После Нового года. Как раз рукав у меня был начат. Точнее не скажу.

Ада спускалась сверху. Бесс застегнула пальто и больше не прибавила ничего. Хозяйка спросила, не забыли ли о бельевом шкафе: раз собирались смотреть в субботу, нужно посмотреть сегодня, она освободила верхнюю комнату.

Уитмор сказал, что придёт после обеда. Спросил, где Флора.

— Пошла к Эндрю. Я не стала удерживать.

— В котором часу вернётся?

— Она не сказала. Вероятно, ещё не привыкла предупреждать, если выходит с утра.

Ада стояла у перил; деревянный шарик под её ладонью блестел от многолетнего прикосновения. Внизу Дойл собирал бумаги Мортона в папку. Хозяйка следила за этим, чуть подавшись вперёд.

— Всё это придётся читать кому-то ещё?

— Часть — да.

Она убрала ладонь.

— У мёртвых тоже остаётся личная жизнь, инспектор.

Уитмор не ответил сразу. Из кухни вышла Бесс, подняла со стула свою корзину и попрощалась с хозяйкой. Только когда за ней закрылась дверь, он спросил:

— Вы знали, что Мортон сохранил письмо вашей сестры?

Ада взглянула на папку, потом на него.

— Он сохранял всё, что могло ему пригодиться.

Это прозвучало устало, почти буднично. Она взяла скатерть с подоконника и стала разворачивать её на освобождённом столе. Сначала прикрыла середину, потом натянула край на ту сторону, где только что лежали чужие письма.

Глава 6. Ганна на фотографии

Уэллс снимал для приёма переднюю часть дома возле рынка. На двери висела табличка, а под ней — лист с часами, исправленными от руки. Пока Уитмор читал, изнутри кто-то повернул ключ и крикнул, чтобы подождали: собака сорвалась с привязи.

В щель высунулся узкий рыжий нос. Рид придержал дверь коленом. Из глубины коридора донёсся смех Флоры, затем раздражённый голос пожилой женщины:

— Он при мне никогда так себя не ведёт.

Пёс опять толкнул дверь. Рид опустился на корточки, подождал, пока хозяйка прицепит поводок, и лишь тогда вошёл. Флора держала разорванную бумажную упаковку. Эндрю собирал с пола что-то рассыпавшееся и выглядел несчастнее больного животного.

— Я тебе говорила не класть на край, — сказала Флора.

При виде инспектора она перестала улыбаться. Скомкала бумагу, попробовала расправить её обратно.

— Ещё нужно что-нибудь подписать?

— Сейчас нет. Можно поговорить с вами отдельно?

Она посмотрела на Эндрю. Тот выпрямился, задев головой открытую дверцу, сердито потёр затылок. Флора чуть было снова не рассмеялась. Уитмор пожалел, что пришёл именно в эту минуту.

Для разговора нашёлся маленький кабинет за приёмной. Там стояли два стула и большой стол с резаной клеёнкой. На подоконнике сохла пара перчаток. Флора взяла одну, чтобы сесть, потом положила обе на стопку газет. Инспектор остался у двери, давая ей выбрать место самой.

— Мы прочли письма мистера Мортона. Одно написано вашей матерью.

— Моей матерью?

— Да. А вы знали, как он с ней познакомился?

Флора покачала головой. Сказала, что жилец рассказывал о приморском городе, где работал молодым, и однажды упомянул Ганну. Тётя объяснила потом: знакомый прежних лет, знал всю семью. Флора больше не спросила. Она сердилась на Мортона за то, как он разговаривал с Эндрю, и не хотела ещё одной беседы, в которой он задаёт вопросы, а отвечает сам на что-то другое.

Уитмор положил перед ней фотографию, вынутую из отдельного конверта. Спросил, видела ли она этот снимок прежде.

— Нет. У меня есть другой. Там она сидит очень прямо, рука на спинке стула. Тётя велит беречь от света.

Здесь Ганна смеялась, убирая волосы со лба. Лицо было чуть смазано движением; ретушёр не стал его поправлять. Флора коснулась ногтем тёмного пятнышка на траве, словно хотела понять, не появилось ли оно на бумаге позже.

— Она была моложе меня, правда?

— Вероятно. Даты на снимке нет.

— Я всё время представляю её старше. В доме всегда говорят: твоя покойная мать этого бы не одобрила. А мне двадцать восемь.

Она оглянулась на дверь и подвинула фотографию к себе.

Инспектор спросил, что ей рассказывали об отце. Флора подняла глаза, сразу насторожившись.

— Вам это зачем?

Он не успел ответить.

— Я знаю, что в моей записи о рождении нет его имени. Знаю давно, мистер Уитмор. Тётя не хотела показывать, потом бумага понадобилась. Мне неприятно, когда начинают издалека, как будто я разобьюсь прямо на стуле.

— Мы нашли основания думать, что вашим отцом мог быть Мортон.

Флора продолжала смотреть на него. Потом опустила взгляд на фотографию; губы разомкнулись, но ни одного слова не получилось.

В соседней комнате женщина всё ещё жаловалась Эндрю, что пёс ведёт себя дурно только здесь. За стеной заскреблись когти. Инспектор подумал, что следовало найти другое место, хотя теперь никакое место не показалось бы подходящим.

— Он вам это написал?

— Прямого признания в прочитанных письмах нет. Есть письмо вашей матери к нему. Она пишет о вас и просит прислать деньги, спрашивает о его приезде. В его старом черновике к Эдвину говорится о Ганне и о девочке, которой он намеревался когда-нибудь ответить сам. Мы ещё проверяем остальные сведения.

Флора сжала край стула.

— Я думала, мой отец умер.

Она сказала это почти с удивлением. Затем уточнила: умер далеко отсюда, ещё когда она была маленькой. Фамилии ей не называли; Ада говорила, что отец уехал прежде рождения дочери, никогда не вернулся и давно не может ничего для неё сделать. Когда Флора в пятнадцать лет спросила, умер ли он, тётя ответила утвердительно.

— Именно так ответила? — спросил Уитмор.

— Да. Я помню, потому что потом было стыдно. Я хотела знать, не пришлёт ли он когда-нибудь денег. У девочки из школы отец вернулся с подарками. Мне казалось, если мой ещё жив, то может и мне что-нибудь привезти. Я не о нём думала, я хотела новую шляпу.

Она отпустила стул и стала тереть ладонь другой ладонью.

— Потом перестала думать даже о шляпе. Только злилась, когда меня жалели. Наверное, вам это не нужно.

Уитмор спросил, остались ли письма матери. Флора ответила: несколько у тёти; у неё самой две записки, переданные позже. В одной Ганна благодарила Аду за присланное бельё, в другой просила приехать. Последнюю Флоре дали уже взрослой. Всё надеялась, что сумеет что-то вспомнить, если будет её перечитывать.

Инспектор показал копию мартовского письма, оставив оригинал в папке. Флора узнала похожие завитки, но не взялась удостоверять чужой почерк. Попросила прочесть полностью. Уитмор подождал.

Она дважды вернулась к началу, потом задержалась на строках о деньгах.

— Он не приехал?

— Пока не знаем.

— Если приехал, тётя бы мне сказала. Она всегда говорила, кто помогал и кто нет.

Ещё через минуту Флора спросила, можно ли ей оставить копию. Уитмор разрешил. Она сложила лист вдвое, но фотографию не тронула.

— А это?

— После того как закончим с описанием, постараемся вернуть вам, если не возникнет других требований к вещам Мортона.

— Я могу подождать.

Она сказала слишком быстро. Инспектор хотел объяснить, что сделают ещё один снимок, однако Флора уже встала.

— Тётя знает, что вы сюда пришли?

— Знает, что мы собирались поговорить с вами. О наших находках я её спросил, но ответов ещё не получил.

— Я сама спрошу.

Уитмор предупредил: разговор коснётся и расследования, им ещё понадобятся отдельные показания обеих. Флора выслушала, не перебивая, и повторила, что пойдёт сама. Она не просила разрешения.

Он оставил ей время привести себя в порядок и вышел в приёмную. Эндрю проводил клиентку, повесил на гвоздь ремешок и, увидев лицо инспектора, вытер руки о полотенце ещё раз.

— Что случилось?

— Она сама решит, что вам рассказать. Мне пока нужно уточнить ваше посещение коттеджа в четверг.

Уэллс поморщился. Ему казалось, что они меняют тему нарочно. Всё же ответил: приехал ненадолго перед дневными вызовами, хотел сказать Флоре о двух комнатах. Думал застать её до возвращения в контору, но пришёл раньше обеда. Флоры ещё не было.

Рид достал книжку.

— Вошли через переднюю?

— Через заднюю. Я там обычно оставляю грязные ботинки. Миссис Брамвелл была в кухне. Сказала, Флора придёт позже.

— Кто ещё был?

— Мортон в своей комнате. Я слышал, как он звал. Не стал заходить: после нашего разговора мне не хотелось опять с ним ссориться.

Эндрю вышел, никого больше не увидев. Ральфа в тот раз не было. Бесс могла уйти к прачке или работать наверху; сказать не мог. Часы у хозяйки не смотрел, своих в тот день не носил — отдал чинить ремешок.

— Долго вы пробыли в кухне?

— Две-три минуты. Во всяком случае, мало. Она наливала что-то из коричневой бутылочки, я не хотел мешать. Взяла ложку, ушла к нему. Я сказал вслед, что зайду вечером.

Уитмор попросил описать бутылочку.

— Аптечная. С синей бумагой. Я решил, лекарство. Почему?

— Вы видели надпись или дату?

— Нет. Она держала её к себе. Нижний угол бумаги отклеился, миссис Брамвелл ногтем его пригладила. Это я помню, у меня самого на столе этикетки отходят от сырости. А что написано, не читал.

— Жидкость вылила в ложку при вас?

— Да. Она стояла по другую сторону стола, я у двери. Не знаю, полную или нет, я на неё не смотрел всё время. Мортон позвал опять. Она сказала, что несёт, и ушла.

— Вернулась с той же ложкой?

— Я ушёл раньше.

Рид записал ответ без добавления. Уэллс глядел то на него, то на инспектора и наконец спросил, не считают ли они, что он должен был зайти следом. Уитмор сказал, что сейчас выясняют порядок событий. Этого оказалось мало: ветеринар принялся объяснять, почему не хотелось попадаться Мортону.

Его прервала Флора. Она вышла с застёгнутым пальто, держа в руке перчатки. Подошла к Эндрю, что-то сказала ему тихо. Он сперва не понял; наклонился ближе, затем отступил на полшага.

— Ты уверена?

— Нет. Я поэтому и иду домой.

Он хотел пойти с ней. Флора отказалась, но попросила прийти позже. Эндрю, уже взявшийся за пальто, опустил руки.

Полицейские задержались. Уэллс показал свою запись четверговых вызовов: сначала рынок, потом ферма за восточной дорогой. До коттеджа заехал между ними. Записи делал вечером; точное время не проставлял. Рид переписал имя фермера и мальчика, который в тот день привёл телёнка. Бесс собирались отпустить вовремя; сержант решил сперва застать её по дороге, а уже потом идти на рынок.

Когда Уитмор вошёл в Розовый коттедж, верхняя дверь была закрыта. За ней негромко разговаривали женщины. Дойл остановил его жестом: Флора просила несколько минут, после чего позовёт.

Инспектор остался внизу. В столовой пахло крахмалом. На новой скатерти стояла одна чашка, возле неё — тарелка, накрытая другой тарелкой. Дойл спросил, нужно ли пригласить Ральфа. Уитмор пока отказался.

Сверху донёсся голос Ады, чуть громче прежнего:

— Я была там. Тебя ещё не было, когда он уехал. Я всё это видела.

Затем голос Флоры, почти неразличимый. Уитмор отступил от лестницы. Не хотел записывать случайно услышанные слова, как будто сам проводил допрос, но забыть их уже не мог.

Флора позвала через несколько минут. Они сидели в её комнате; Ада на стуле возле двери, племянница на кровати. На покрывале лежала синяя коробка. В ней письма, несколько лент, старый медальон, маленькая белая перчатка, явно детская. Уитмор увидел всё это одним взглядом и остался у порога, пока его не пригласили сесть.

— Тётя говорит, что он мой отец, — сказала Флора. — Вы можете её спросить при мне.

Ада смотрела на коробку.

— Нечего было начинать с незнакомыми людьми. Ты могла бы просто спросить меня.

— Я спросила тебя, умер ли он. Давно. Ты сказала, умер.

— В ту пору я сама не знала, что с ним. Он исчез. Для Ганны его не было, когда она нуждалась в помощи.

— А осенью ты знала.

Ада подняла голову.

— Осенью он явился с письмом Эдвина. Я велела ему уехать. Он не уехал. Ты бы хотела, чтобы я рассказала тебе об этом человеке прежде, чем поняла, зачем он пришёл?

Флора отвернулась к окну. Уитмор попросил Аду назвать то, что она знала о Ганне и Мортоне. Та сперва отвечала отрывисто, будто каждое слово полагалось извлекать отдельным вопросом; потом стала говорить свободнее.

Ганна познакомилась с ним у моря. Он тогда работал в фотографической мастерской, собирался уезжать, обещал вернуться. Не вернулся. Сестра ждала письма неделями, а когда помощь всё-таки приходила, оказывалась меньше обещанной. Ада принимала её к себе, затем та опять снимала жильё неподалёку: не хотела стеснять семейных. Флора родилась в 1904 году. В записи Ганна не назвала отца, потому что он не собирался признать ребёнка так, чтобы это чего-нибудь от него потребовало.

— Она вам это сказала? — спросил инспектор.

— Да. Не однажды. И писала. Письма сохранились.

Ада взяла верхний конверт из коробки, но Флора забрала его у неё.

— Это моё. Здесь другие.

Женщина убрала руку. Сказала, что принесёт нужные письма из своей комнаты. Вернулась с небольшой пачкой, стянутой тесёмкой. Уитмор просмотрел даты, попросил разрешения взять для копирования те, где Ганна называла Мортона. Флора настояла, чтобы ей тоже дали прочесть.

В одном сестра просила Аду не писать ему снова о свадьбе: после последнего письма он вообще перестал отвечать. В другом, уже после рождения ребёнка, сообщала, что назвала девочку Флорой, как собиралась, и не станет менять имя из-за его внезапного недовольства. Почерк совпадал с тем, что инспектор видел утром. Адресат сохранил конверты, почтовые даты ещё можно было разобрать.

Уитмор спросил, знал ли Эдвин. Ада кивнула. Помогал с жильём, позднее забрал девочку в дом после смерти Ганны. В восемнадцатом Мортон прислал ему просьбу о комнате: после войны собирался вернуться, ссылался на старую близость. Эдвин не любил его, но считал, что тот всё-таки должен получить возможность когда-нибудь поговорить с дочерью. Ада не хотела этой встречи.

— Мы спорили. Он отослал письмо без меня. Я узнала уже потом.

— Вы переписывались с Мортоном после этого?

— Не я. Муж, может быть. Я не знаю всего, что он писал.

— А когда Мортон приехал, вы условились не говорить Флоре?

Ада посмотрела на племянницу.

— Я попросила его не говорить сразу. Он согласился. Потом начал угрожать, что расскажет по-своему. При людях, за столом, как угодно. Он не умел сделать ничего по-человечески.

Флора долго молчала. Потом спросила, говорил ли он так в среду или четверг.

— Он говорил это всё время.

— Тётя, я спросила про среду.

— В среду тоже. Что именно ты хочешь услышать?

Девушка встала с кровати, положила коробку на стол. Уитмор заметил, что она перестала тереть ладони.

— Я хочу услышать то, что ты отвечаешь. Не то, что я должна хотеть.

Ада дёрнулась, будто собиралась подняться, но осталась сидеть. Внизу кто-то позвонил в дверь; Дойл открыл. Из передней донёсся бас Ральфа, и хозяйка привычно повернула голову к лестнице.

Флора закрыла свою коробку. Уитмор попросил о коротких отдельных разговорах позднее и сказал, что пока заберёт только письма с согласия владелицы. Ада кивнула, попросила расписку. Он составил её тут же.

В дверях Флора коснулась его рукава.

— Я не знала, — сказала она. — Даже когда он сидел напротив и я думала, как бы скорее убрать со стола. Теперь мне кажется, должна была догадаться. А тогда просто хотела выйти из комнаты.

Уитмор посмотрел на её руки, на краску возле ногтя. Ни одного слова, которое стоило бы сказать, он не нашёл сразу.

— Вы могли выйти, — ответил наконец.

Она убрала руку. Когда он спустился, Ральф уже ждал в столовой. Снял перчатки, положил рядом с собой и спросил, что полиция наговорила девушке. Уитмор велел Дойлу пригласить его в садовую комнату: этот разговор теперь тоже нельзя было откладывать.

Глава 7. День возвращаемой посуды

Бесс Рид догнал возле булочной. Она уже успела купить батон, а теперь стояла, не выходя из дверей, и пересчитывала сдачу. Продавец держал за прилавком маленькую записную книжку. Оба делали вид, что второй не имеет к их подсчётам отношения.

— В среду? — переспросила Бесс. — У миссис Картер. Я вам вчера говорила. Вы бы лучше к ней сходили, она любит рассказывать.

Рид сказал, что сходит. Попросил сперва уточнить, когда вымытую посуду сложили в коробку и выносили ли её из дома до четверга.

— В среду я ушла, коробка осталась под окном. В четверг вечером сама перенесла в кладовую. Стали бегать за водой, два раза ногой зацепили. До аптеки не донесли, потому что я на пятницу оставляла.

— А обычно относите по пятницам?

— Если наберётся. И если мне по пути. Нэш не помрёт без трёх бутылок до следующей недели.

Бесс опять глянула на монеты. Рид замолчал, дав ей закончить. Продавец наконец откашлялся и сообщил, что в прошлый раз не хватило двух пенсов. Бесс перестала считать, открыла сумку и положила деньги отдельно на прилавок.

На улице она шла так быстро, что сержанту пришлось прибавить шаг.

— Не нужно было за мной входить. Теперь вся очередь решит, что я ему не платила.

— Я не знал.

— Никто ничего не знает, а потом рассказывают. У нас такой посёлок.

Она остановилась возле изгороди, поправила батон в корзине. Рид спросил, могла ли пропустить ещё один флакон в комнате Мортона. Бесс ответила сердито: могла пропустить что угодно в его ящиках, она их не обыскивала. Но на столике стояла одна коричневая бутылка, и её Мортон отдал пустой. Сержант попросил назвать всё, что он оставил на виду.

Бесс перечислила чашку, блюдце, ложку, банку с приправой, собственный хлеб. Воды в кувшине было мало; она принесла свежей. Мортон собирался на площадь, потому что фотограф обещал показать отпечатки. Спросить у фотографа можно: фамилия на вывеске, другой мастерской в Хейзелби нет.

— После того как вы помыли флакон, он заходил в кухню?

— Не при мне. Я его за дверью слышала, когда он пальто надевал. Потом ушёл. А я как раз стекло ополаскивала.

Слова немного сузили утреннюю среду, но Рид видел впереди целый день, вечер и следующее утро. Он мог расставить людей по часам и всё же не уследить за маленькой бутылкой. Бесс сказала, что больше ждать не может, и он отпустил её.

Миссис Картер жила над бакалейной лавкой, которую теперь держал её сын. Дверь открыла в фартуке, с мукой на локте; сержант опасался попасть во второй хозяйственный спор за утро. Однако женщина, услышав о среде, сама пригласила его наверх.

— Бесс полы мыла. Я велела коврик поднять, а там от сырости пятно. Во вторник я как раз сказала сыну, что пахнет, он ответил: тебе кажется. В среду пришлось мебель двигать.

Она показала пятно, потом сына, занятого в лавке. Тот подтвердил, что переносил шкафчик после обеда. Бесс пришла, когда они уже поели; кончила при свете лампы. По дороге забрала для хозяйки свёрток внизу, сын записал его в расход. Рид переписал строку, затем спросил сына, оставался ли тот в лавке всё время. Оказалось, после обеда отлучался к поставщику.

Дальше он дошёл до фотографа. Мортон действительно приносил несколько старых видов, хотел договориться об открытках. В среду заходил за пробными отпечатками, нашёл их неготовыми и ругался. Фотограф запомнил день благодаря заказу на школьный снимок: детей снимали утром, после обеда доставали лишние стулья из соседнего зала. До обеда ли ушёл Мортон, уверенно не сказал. Повторял, что никаких лекарств ему не давал, хотя Рид об этом ещё не спрашивал.

В аптеке стояла очередь из двух человек. Нэш попросил сержанта подождать у бокового прилавка. Его помощник, худощавый молодой человек по имени Тобиас Финч, выносил из подсобки свёртки. При виде книжки Рида положил один на весы, потом торопливо переложил подальше от них.

Разговаривали за прилавком, после ухода покупателей. Финч помнил Флору: вернулся с почты, она стояла у двери, держа пакет. У неё с подола капало. Нэш попросил принести бумагу, чтобы не промочила упаковку. Молодой человек обернул пакет вторым листом и помог перевязать. Дата на аптечной этикетке ему не запомнилась; флакон был новый, вынесенный хозяином из рабочей комнаты.

— Она его разворачивала?

— Зачем? Было и так видно, что бутылка. Я только поверх обернул. Мисс Кин сказала спасибо и пошла домой.

Нэш назвал другую покупательницу, миссис Селби, которая в тот день пришла за кремом для рук. Она жила неподалёку, приём полицейского не затянулся. Подтвердила разговор о старом лекарстве: Флора сказала аптекарю, что Мортон всегда сперва доканчивает прежнее. Миссис Селби это понравилось; её покойный муж начинал всякую новую вещь, бросая старую, а пустые банки потом приходилось хранить годами.

Рид вежливо выслушал и историю банок. Возвращаясь через мост, увидел на втором этаже Эмму Тейт. Она открывала окно, упиравшееся в подоконник. Сержант поднялся помочь, заодно попросил уточнить четверг ещё раз. Эмма ответила, что уже показала всю книгу, но окно ему уступила.

— До аптеки Флора никуда не уходила?

— Утром — нет. Вместе пришли, вместе сидели. Она мне помогла с перепиской, иначе бы я ещё дома осталась в субботу.

— А мистера Уэллса видели?

bannerbanner