Последний звонарь Сент-Брайда

Марта тем временем собирала полотенца.

— Эти оставьте, пожалуйста.

Она замерла.

— Стирать не буду. Только в таз положу.

— Пока пусть лежат, как лежали.

Она выпрямилась, поставила пустой таз у стены и отошла. Несколько мгновений смотрела на ладони. Потом спросила, где можно вымыть руки, раз в этот таз больше нельзя.

В её голосе не было ни почтительности, ни вызова, просто она устала стоять с чужой кровью на пальцах. Уитмор указал на боковую дверь, откуда привели воду. Она пошла туда, не дожидаясь провожатого.

Фотограф приехал на велосипеде и сердился, что трясётся сумка с камерой. Увидев башню и открытый проход, перестал сердиться. Рид помог поставить лампы. Снимали общий вид, ступени, фонарь, маслёнку и участок следа со стеклом. Инспектор следил, чтобы никто не сдвинул крупный осколок, пока его положение не будет зафиксировано.

После этого доктор с помощниками подняли тело. Под ним остались тёмные следы, которые раньше нельзя было видеть. Уитмор отметил их на плане; Рид подписал рядом время. Подвижность старика ещё утром казалась назойливой, почти раздражала. Теперь несколько взрослых людей осторожно передавали друг другу его вес и извинялись, если мешали.

Парсонс отвернулся.

— Мне надо его племяннице сказать. Она в Челтнеме. У меня адрес есть.

— Сначала дайте адрес констеблю, — сказал Уитмор. — И скажите, где дом Саттона. Там кто-нибудь есть?

— Никого. Он один с тех пор, как Мэй умерла. Соседка присматривает. Не родственница.

Доктор накрыл лицо. Инспектор вышел вместе с ним, чтобы спросить о дальнейших действиях без остальных.

— Это могло быть обычным падением?

Симс устало посмотрел на проход.

— Могло. Пока. Он тяжело ударился, но вы сами видите лестницу. Я не стану обещать больше, чем смогу проверить при исследовании.

— А вы знали его здоровье?

— Знал, что от совета не лазить наверх он злился больше, чем от боли в колене. Предлагал прислать молодого помощника. Он спросил, пришлю ли я вместе с помощником его слух. На том разговор и кончился.

Доктор натянул перчатку, потом остановился.

— Он к вам должен был прийти?

— С книгой.

— Вот как. Значит, не хотел подвести. Человек мог забыть поесть, но чужую просьбу потом таскал с собой весь день.

Уитмор поблагодарил. Он пока не знал, относились ли просьба и смерть к одному делу, и не желал отвечать так, будто уже решил.

К девяти церковь опустела. На дверь башни поставили охрану; наружный проход тоже закрыли под запись. Остальные могли уйти, оставив адреса и первоначальные рассказы. Латимер забрал сумку из-под скамьи, надел шляпу. У выхода его ждала Эллен, запыхавшаяся, с красными щеками.

— Папа, мне сказали…

Он обнял её за плечи и повёл на улицу. Она смотрела через плечо на тёмный проход, пока дверь не закрылась.

Рид остался возле доски с расписанием. Печатное время внизу не совпадало с тем, которое исправили от руки. Сержант сфотографировал бы оба листа, но фотограф уже собирал камеру; пришлось снова попросить задержаться.

— Вы думаете, дело в расписании? — спросил Уитмор.

— Пока думаю, что завтра его заменят. Бумага-то для дела не написана, люди просто работу продолжают.

Инспектор кивнул и подождал у скамьи.

В гостинице им подали остывший ужин. Хозяин спросил, нужно ли оставить комнату для ещё одного человека; он всё ещё ждал Саттона и не понял до конца услышанного от возчика. Рид покачал головой.

Уитмор сел. Напротив него лежала чистая салфетка, приготовленная на случай, если старик останется поесть после своих книг. Инспектор сложил её и отодвинул.

В этот вечер искать Элеонору больше не получилось.

Глава 3. Шесть верёвок

В субботу Рид проснулся от запаха хлеба и некоторое время не мог понять, почему ему от этого тревожно. Потом вспомнил миссис Талл, мокрые ветки в церкви и шапку на скамье. Встал прежде, чем в дверь принесли горячую воду.

Уитмор уже ушёл к Моссу. На столике оставил записку: к девяти в церкви. Сержант посмотрел на часы и решил, что успеет зайти в пекарню. Накануне Агнес Талл не было среди тех, кого он видел у лестницы. Она звонила вместе с Саттоном и передавала его просьбу в гостиницу. Две причины поговорить, не считая завтрака.

Лавка оказалась открыта, но у прилавка никого не было. Рид позвал. Из задней комнаты ответили:

— Если калач, сами берите. Деньги не под пирог, я потом забываю.

— Сержант Рид. Я хотел…

— Тогда минутку. У меня печь, у вас подождёт.

Он подождал. На подоконнике стояла кружка с засохшей мукой у ручки. В витрине коробочки со свечными формами уже не было; видно, отправили благополучно. Рид порадовался этой маленькой удаче совершенно чужой женщины и сам себе удивился.

Агнес вышла, держа противень через сложенное полотенце. Сдвинула хлеб на доску, отставила железо и только после этого повернулась к нему.

— Сказали мне вечером. Что там случилось?

— Мы выясняем. Вы когда ушли из церкви?

— После звона. Сразу. Мальчик в лавке один оставался, ему нужно было домой.

— Долго звонили?

— Для пятницы мало. Перенесли на раньше, потом всем разойтись надо. У Парсонса собрание, у музыкантов дети. Эймос ругался, что звонарям всегда достаётся оставшееся время.

— Он остался наверху?

— Когда я пошла — да. С Дэниелом ещё говорил. Потом не знаю.

Она взяла со стойки нож и срезала край подгоревшей корки.

— Он не должен был один лазить. Я ему говорила.

— Часто?

Агнес перестала резать.

— Теперь, конечно, каждый скажет, что говорил. Я два раза. Он оба раза ответил, что колокола от советов не легчают.

Рид записал. Женщина следила за пером, потом отвернулась к хлебу.

— В гостинице просил передать, что придёт к семи. Это до репетиции было, вы мне не путайте. Я заносила хлеб. Потом сюда, переоделась, в церковь. В рабочем фартуке наверх не хожу.

— Кому передали?

— Хозяину. Он ящик принимал, крикнул наверх, но, видимо, вы не услышали.

Сержант вспомнил, как наверху сердился на отсутствие старика. Сообщение могло всё это время ждать за закрытой дверью.

— А после звона вы сразу пришли сюда?

— Да. Мальчик встретил у двери. Сказал, постовой заходил, хотел булку, не нашёл мелочи. Это ваш Мосс. Я потом ему отложила. Так и лежит.

На полке под счётом действительно стояла небольшая буханка в бумаге, на которой написали фамилию констебля.

— Он во сколько заходил?

— У мальчика спросите. Я не видела. Но когда вернулась, ещё рано было. Успела до очереди из мастерских. В половине шестого они выходят. Иногда раньше, если хозяина нет.

Она назвала, где найти помощника, и спросила, можно ли вечером запереть лавку как обычно. Рид сказал, что да, только пусть оставит адрес, если собирается уйти из дома.

— Я над лавкой живу. Если вы надумаете прийти на рассвете, стучите сзади. Спереди не слышно.

Она завернула калач и положила перед ним.

— Вы ведь хотели сначала это.

Рид достал мелочь. В этот раз нашлась ровно нужная сумма.

В комнате звонарей было тесно от людей и вещей. У одной стены стояла длинная скамья, над ней висели фотографии прежних составов. Под каждой — фамилии и годы. На самой старой мужчины сидели в одинаковых тёмных костюмах, держа шляпы на коленях. На следующей кто-то уже улыбался. Последняя, ещё не вставленная в раму, лежала на столе рядом с графином воды.

Верёвки отведены к стенам. Никто их не трогал. Уитмор стоял возле окна; Мосс держал лист с именами. Инспектор успел осмотреть лестницу до того, как сюда пустили остальных, и теперь собирался выяснить обычное устройство комнаты. Вниз и наружу по-прежнему проходили только с разрешения.

Стэнли Венн первым объяснил, кому принадлежало каждое место. Он показывал карандашом, стараясь не подойти к верёвкам слишком близко. Элис Беннетт остановила его на втором имени.

— Здесь я. Вы опять справа считаете.

— Я считаю от двери, как человеку понятно.

— Но стояли вы у окна.

Венн посмотрел на полицейских и опустил карандаш.

— Место, значит, первое. Я — второе. Потом Фёрт. Агнес — четвёртая, Хоббс — пятый. Эймос держал большой.

— По одному человеку на каждый? — спросил Уитмор.

— Когда звоним всем составом. Иначе никуда. Это же не дёрнул и слушаешь.

Элис добавила, что можно звонить меньшим числом колоколов, но вчера состав был полный. Пятеро живых подтвердили присутствие шестого. Саттон задавал перемены, поправлял опоздавших и к концу опять рассердился на Хоббса.

Возчик в ответ широко развёл ладони.

— Я запоздал один раз. А он потом каждую мою ошибку на этот раз записывал. Даже если ошибался не я.

— Он узнавал, — сказала Агнес.

— Теперь уж спросить не у кого.

После этих слов все замолчали. Хоббс поправил ворот рубашки и отошёл к фотографии на столе.

Рид посмотрел на верёвки. Вчера они оставались наверху, пока внизу несколько людей пытались удержать голову Саттона на полотенце. Сейчас привычные вещи снова требовали своих хозяев. Сержант заметил у большого окна вытертый дощатый участок пола; человек стоял там годами, перенося вес с одной ноги на другую.

Дэниел Фёрт держался отдельно. На нём был чистый пиджак, однако на одном рукаве белела древесная пыль. Он всё время сдвигал правую ладонь в карман и вынимал, будто проверял наличие маленького предмета.

— Мистер Фёрт, вы остались с Саттоном после репетиции? — спросил инспектор.

— Недолго.

— О чём говорили?

— О ремонте.

Парсонс, стоявший в дверях, шумно вдохнул.

— Вот именно. Ремонт давно следовало закончить.

— Тогда говорили бы со мной раньше, — ответил юноша.

— Я говорил. Деньги получены…

— Мистер Парсонс, — перебил Уитмор. — О расходах отдельно. Сейчас я спрашиваю о вчерашнем разговоре.

Фёрт посмотрел на пол. На лице у него выступили красные пятна.

— Спросил, принесу ли доску в субботу. Я сказал, принесу. Он велел не оставлять на кладбище под дождём. Вот и всё.

— Вы ссорились?

— С ним всегда будто ссоришься. Он по-другому не умеет.

Элис повернула голову, словно хотела возразить, но не стала. Рид записал ответ без добавления, что юноша говорил сердито. Все сегодня говорили иначе, чем вчера.

Венн тем временем вернулся к расписанию. Он принёс из лавки экземпляр приходского листка и показывал, что печатное время совпадает с наружным объявлением.

— Я наизусть его знал. Половина шестого. Поэтому и не понял, когда Элис велела прийти раньше. У меня покупатель был.

— Но пришли раньше? — спросил Рид.

— Пришёл. Она сказала, все уже знают.

— А вы как узнали? — обратился сержант к Элис.

— Мисс Коул передала записку в среду. Ближе к вечеру. Попросила обойти тех, кого увижу. Детям она сама написала, родителям тоже.

— Почему перенесли?

Парсонс поднял руку, хотя его никто не просил ждать очереди.

— Собрание в шесть. Требовалось убрать после хора. Звон тоже решили начать раньше, чтобы дети могли спокойно репетировать. Прежде накладывалось, Латимер жаловался. Всё обыкновенно.

— А наружное объявление?

— Не успели заменить. В новый листок войдёт. Исправлять на стекле не хотелось, неаккуратно.

Агнес медленно повернулась к старосте.

— Внутри чернилами наискось аккуратно, а снаружи нельзя?

Парсонс промолчал. Уитмор попросил передать полиции оба варианта и отдельно указать, кто кому сообщал об изменении. Рид пометил, у кого позже уточнить время ухода.

Разговор о Саттоне выходил то злым, то жалостливым. Хоббс вспомнил, как старик однажды запер его шапку за неверную верёвку. Венн сказал, что Саттон никогда не опаздывал на похороны, даже когда никому не платили. Элис заметила, что это зависело от того, к чьим именно похоронам его звали. Агнес попросила не начинать.

— Почему его называют последним звонарём? — спросил Рид. — Вас же шестеро.

Венн показал на старую фотографию.

— Последний из тех. При прежнем настоятеле. Он на этих снимках везде есть. Вот здесь ещё мальчишка, видите?

Рид приблизился. У крайнего окна сидел молодой мужчина, в котором уже можно было узнать Саттона по длинному носу. Рядом стояла женщина с корзиной, попавшая на фотографию случайно. Она смотрела не в камеру, а на кого-то за краем кадра.

— Мэй, — сказала Элис. — Она им чай приносила. И ругала, если пол пачкали.

Инспектор посмотрел на подпись, не касаясь рамы. Год не имел отношения к Вейл: снимок был значительно старше. Всё же он несколько секунд разглядывал лицо женщины, книгу которой так и не дождался.

Состав отпускали по одному, чтобы Мосс записал адреса и договорился о дальнейших встречах. Фёрта попросили задержаться. Парсонс тоже остался, однако инспектор отправил его вниз прежде, чем продолжить с молодым столяром.

— Не хочу снова при всех, — сказал Дэниел. — Мне и так…

Он вытянул из кармана маленький складной метр и тут же убрал обратно.

— По ремонту поговорим, — ответил Уитмор. — Сейчас скажите: Саттон после вашего ухода собирался спускаться?

— Остался за столом. Сказал, надо дописать. Потом убрать. Я спросил, не нужна ли помощь. Отказался.

— Писал в книгу?

— На листке. Не в книге. У него тетрадь была, куда для рождественской брошюры записывал. Он истории собирал — кто тут раньше звонил, кто чего построил. Уж лучше бы давно про верёвки написал, пользы больше.

— Этот лист вы читали?

— Нет.

Ответ вышел слишком поспешным. Уитмор не повторил вопрос, а попросил показать, где Дэниел стоял, когда разговаривал со стариком. Юноша указал место у двери. Оттуда до стола было несколько шагов, а свет падал с другой стороны. Разглядеть текст, не приблизившись, было бы трудно.

Они записали это и отпустили Фёрта с просьбой принести договорённости о ремонте. Он ушёл, не попрощавшись с Парсонсом, который ждал на лестнице.

Рид остался у фотографий. Ему хотелось пересчитать лица, найти одного из тех, кто ещё мог бы рассказать о Мэй. Уитмор, словно заметив, сказал, что с домом пока подождут: констебль выясняет порядок доступа и разыскивает племянницу.

— Мы опять не открыли книгу, — произнёс сержант.

— Откроем. Когда это можно будет сделать правильно.

Рид опустил карандаш. Спорить не хотелось, но от слов «правильно» и «позднее» за последнее время он устал не меньше, чем от холодной воды в гостиницах.

Во дворе их догнала Мириам Коул. Она несла школьные тетради и остановилась, не зная, можно ли начать разговор без приглашения.

— Мне нужно сказать про вчерашний вечер. Я проводила детей. После репетиции. Их иногда забирают у ворот, а вчера почти все пошли вместе. Хочу, чтобы это не забыли, если родителей станут спрашивать.

— Кто остался с Латимером? — спросил Рид.

Мириам посмотрела на него внимательнее.

— Где?

— В церкви.

— Он занимался своим. Я собирала вещи, ходила к воротам, потом ещё возвращалась. Мы не сидели все вместе до самого закрытия.

Она переступила с ноги на ногу. Одну тетрадь держала перевёрнутой, и Риду захотелось её поправить. Не стал.

— Вы играете? — спросил он, заметив между обложками нотный лист.

— Да.

— Я думал, вы только с детьми.

— С детьми я тоже играю, сержант. Они ведь не сами подбирают себе аккомпанемент.

Она сказала это сухо. Рид почувствовал, что промахнулся, и извинился. Мириам кивнула, не смягчаясь, спросила, когда ей лучше прийти для подробной записи. Договорились на следующий день в гостинице.

У ворот стояла Марта. Увидев полицейских, она отступила в сторону, пропустила учительницу и дождалась, пока та отошла достаточно далеко.

— Вы у меня вчера про него ничего не спросили, — сказала она Уитмору.

— Сегодня хотел прийти.

— Я знаю, все хотели. У него всегда кто-нибудь потом собирался прийти.

Она вынула из сумки сложенный лист. Держала его за середину, не расправляя, как держат плохо выстиранную вещь, которую всё равно придётся показать.

— Он просил меня вечером вернуться. Вот. Я и вернулась. Только Парсонс уже кричал.

Уитмор предложил пройти в притвор, где не дуло. Марта согласилась. Лист оказался короткой запиской Саттона. В ней он просил поговорить после репетиции и сообщал, что разговор касается Майкла.

— Кто такой Майкл?

Женщина посмотрела на инспектора. Он понял, что она рассчитывала обойтись без этого вопроса: в городе, где все знали её сына, не нужно было произносить, кем он ей приходился.

— Мой мальчик. Пять лет как на дороге погиб. Эймос тогда сказал, что ничего не видел. А теперь написал — нужно поговорить.

Она вытянула руку за листком, потом вспомнила, кому отдала, и медленно опустила её.

— Скажите, если знаете. Такое разве забывают? А потом вдруг вспоминают?

Глава 4. Книга Мэй Саттон

У Марты Крейн на подоконнике лежали мужские запонки. Две простые круглые запонки на выцветшей тесёмке; рядом — катушка ниток и раковина, привезённая откуда-то с моря. Уитмор заметил их, пока женщина освобождала стол. Не спросил, чьи.

— Это Майкловы, — сказала она сама. — В воскресенье надевал. Будни в такой рубашке дорого стирать.

Она переложила запонки на катушку и придвинула полицейскому стул. Рид остался у двери, чтобы не загромождать маленькую комнату. Марта сердито предложила сесть и ему.

— Вы мне так всё время выход загораживаете. Кипяток понесу, ещё оболью.

Он сел.

Записка Саттона лежала перед инспектором. Марта согласилась временно передать её полиции, но попросила копию. Не потому, что не доверяла: ей нужно было ещё раз прочитать, когда в комнате не будет чужих людей.

— Он отдал в четверг, — сказала она. — Тут, на улице. Окликнул и сунул. Я спросила, чего ему не говорится сейчас, он ответил: сейчас не время. Вечно у него не время.

— Вы прежде говорили с ним о сыне?

— После того, как случилось. Потом редко. Он говорил, что не знает ничего. Дорога тёмная, машин много. Какие там машины ночью…

Она поджала губы. Затем, словно вспомнив что-то неприятное о собственной точности, добавила:

— Не совсем ночью. Вечером. Я всё называю ночью, потому что меня уже разбудили, когда пришли.

Майкл шёл домой по дороге со стороны станции. На следующий день должен был работать. До дому оставалось немного. Его нашли у обочины; водитель, сбивший его, не остался. В газете написали о происшествии, полицейские расспрашивали людей в окрестных домах, но человека за рулём не установили.

— Саттон был среди опрошенных?

— Да. Возвращался от какого-то дела за станцией. Он умеет всё чинить, его раньше по всему району звали. Говорил, что прошёл до того, как случилось.

— У вас сохранилось что-нибудь? Газета, письма из полиции?

— Всё.

Марта сказала это сразу. Встала, отодвинула низкий комод от стены и вынула из-за него плоскую коробку. На крышке не было надписи. Она подняла её с такой осторожностью, словно содержимое могло перемешаться даже от дыхания.

Уитмор не стал предлагать помощь.

Газетная вырезка называлась «Водитель разыскивается». Марта объяснила, что первые дни перечитывала каждое утро. Потом перестала. Знала, где какое слово, и всё равно казалось, что может появиться новое.

Рид спросил дату. Женщина назвала двадцать второе октября двадцать седьмого года и взглянула на него с настороженностью: он тоже собирался записать и унести.

— Мы запросим прежние материалы, — сказал инспектор.

Она кивнула, не поблагодарив.

— Майкл не был святым, если вы начнёте спрашивать. Деньги иногда тратил, где не надо. Мог вернуться поздно. Но в тот вечер шёл домой. Пешком. Мне потом говорили, может, сам под машину попал. Так удобно: раз никто не остался, значит, виноват тот, кто уже не скажет.

— Кто вам это говорил?

— Не стану фамилии перечислять. Сначала пусть их слова из головы уберутся, потом я ещё раз всё повторю — нет уж.

Инспектор записал только то, что относилось к происшествию. Марта следила. Когда он остановился, подвинула коробку подальше от края.

— Эймос мне после смерти Мэй одежду приносил стирать. Я брала плату. Вы, если услышите, будто он помогал бедной Марте, не верьте. Работу приносил. Я делала.

— Слышали такое?

— Здесь всё так называют, если одному неловко взять, а другому приятно дать. Мы с ним из-за этого и ссорились. Он иногда переплачивал, а потом сердился, что возвращаю.

Рид посмотрел на запонки. Застёжки были слишком обычными, чтобы о них спрашивать, и слишком старательно сохранёнными, чтобы забыть. Он подумал о Нелл, которая недавно отдала в мастерскую его старую рубашку на тряпки, заранее предупредив, что плакать по ней не станет. Ему вдруг захотелось услышать её голос.

— Он написал «касается Майкла», — продолжила Марта, глядя на записку. — Я всё думала, нашёл человека. Или вспомнил номер. Но почему не пошёл в полицию? Почему меня позвал?

— Этого мы пока не знаем.

Она потёрла лоб и отодвинула чашку, к которой не притронулась.

Уходя, Уитмор попросил оставить коробку в том виде, в каком она была, до копирования нужных бумаг. Марта согласилась. У самой двери протянула ему старый почтовый конверт с именем полицейского, который вёл дело.

— Может, он ещё служит. Тогда ему меньше объяснять придётся.

Инспектор взял конверт и пообещал выяснить.

На улице Рид расстегнул пальто: в маленькой комнате было натоплено слишком жарко, и теперь холодный воздух неприятно лип к спине.

— Значит, не только из-за лестницы, — сказал он.

— Возможно, не из-за лестницы вообще.

Уитмор остановился возле поворота. Он не хотел менять одну поспешную догадку на другую, однако записка, написанная накануне смерти, требовала другого разговора со всем приходом.

Мосс ждал у гостиницы. С ним приехала племянница Саттона — Роуз Харпер. Невысокая женщина в коричневом пальто прижимала сумку к животу обеими руками; заметив, как крепко вцепилась в ручки, переложила её в одну руку и, кажется, разозлилась на себя.

Она приехала из Челтнема. Муж остался с детьми. Водителя одолжили у знакомых, и ему нужно было возвращаться до темноты. Роуз спрашивала о дяде коротко, без подробностей. Когда Уитмор объяснил, что требуется посмотреть его дом и сохранить бумаги, она согласилась и попросила не заставлять её сейчас разбираться с похоронами при водителе.

— Он не посторонний, — сказала она. — Просто я пока не могу всё это произносить.

Мосс отвёл водителя поговорить о дороге. Инспектор рассказал только необходимое, после чего они пошли к дому Саттона. Холодно было так, что Роуз дважды роняла перчатку, пытаясь убрать сумку под руку.

Дом стоял за поворотом к станции. Перед дверью рос голый розовый куст, привязанный к стене полосками ткани. У ступеньки был отбит угол. Рид заметил, как Роуз привычно переступила его, не посмотрев вниз.

Ключ принесла соседка, миссис Пембертон. Она приходила присмотреть за печью, если Саттон задерживался, но после сообщения о смерти не входила: Мосс просил подождать. Роуз взяла ключ, открыла дверь и сразу сказала:

— Он опять ничего не ел.

На столе стояла тарелка, прикрытая другой тарелкой. Хлеб засох по краям. Возле камина сохла одна пара носков, второй на верёвке не было. На спинке стула лежал шарф, аккуратно свёрнутый вчетверо, — чужая привычка среди беспорядка последних двух дней.

— Тётя так складывала, — сказала Роуз. — Он всю жизнь её дразнил. А теперь сам.

Она прошла в кухню, подняла полотенце с чистой посуды и положила обратно. Ни одну вещь не удавалось взять без необходимости решить, куда её девать дальше.

Полицейские начали с описания комнат и бумаг, пока племянница могла показать обычные места хранения. Рид вносил предметы в список, Уитмор осматривал стол. Констебль оставался у входа, записывая, кто и куда проходит.

В доме не было следов спешного поиска. Открытые ящики, как объяснила Роуз, оставались открытыми ещё при жизни тёти: направляющие разбухли, дядя всё собирался чинить, для соседей время находил, для себя — нет.

— Он ведь плотник? — спросил Рид.

— Вот именно.

Роуз коротко улыбнулась и тут же отвернулась.

Соседка постучала в открытую дверь. Принесла полотенце, которым накануне завернула ключ, и сама же посмеялась над тем, что от ключа теперь осталось полотенце.

— Я искала, куда его положила. Увидела и опять к вам пошла. Вы ведь на ночь здесь будете, Роуз?

Племянница посмотрела на кухню.

— Не знаю. Нужно остаться, наверное. В гостинице как будто неудобно.

— В гостинице удобнее, если печь не топили. Не решайте из-за того, что я спросила.

Миссис Пембертон не перешла порога, пока Мосс не кивнул. Рид записал время её входа. Женщина заметила запись и спросила, нужна ли фамилия полностью: на соседнем участке жила дальняя родственница мужа с такой же. Мосс ответил, что знает адрес, но всё-таки записал дом. Пембертон успокоилась. Порядок ей нравился, если не приходилось угадывать, какой именно.