Поминальный ужин в Блэквуде

Алекс Вестфорд

Поминальный ужин в Блэквуде

Поминальный ужин в Блэквуде

Алекс Вестфорд

Глава 1. Десятый сентябрь без него

Дора Стэнтон не стала вынимать фотографию мужа из рамы. За стеклом у самого края осталась тонкая полоска пыли; протереть её можно было, только отогнув задние скрепки, а потом опять пришлось бы просить Робина. Он придёт, увидит приготовленные карточки и спросит, сколько ещё лет ему встречать чужих людей возле портрета отца.

Она протёрла стекло снаружи, поставила фотографию на стол. Майкл смотрел в сторону своего плеча. Снимок сделали незадолго до смерти, в двадцать третьем; воротник тогда оказался тесен, и он весь день жаловался, что на фотографии будет похож на человека, которого только что вытащили из воды. Врачи тоже умели бояться незначительного. За десять лет люди почему-то перестали это помнить.

Внизу переставляли столы. Один угол задел стену, посыпалась штукатурка. Роза Пемброк сказала кому-то не толкать, тот ответил, что не толкает. Дора закрыла дверь спальни и пошла вниз, держа раму обеими руками.

Ужин назначили на четверг, седьмое сентября. До него оставались два дня. Десятая годовщина смерти доктора Стэнтона превратилась в повод пригласить попечителей Грейстока, нескольких прежних сотрудников и людей, которые помнили лечебный дом совсем не таким, каким он сделался теперь. Дора хотела обойтись небольшим столом. Годфри Эйвери считал, что такая дата требует приличного собрания. Под словом «приличное» он обычно подразумевал количество гостей, которого хозяйка ещё не успела назвать.

Робин стоял у окон, придерживая край стола. Рукава закатаны, на предплечье тёмная полоса от недавно проявленной фотографии. Он посмотрел на портрет.

— Куда теперь?

— В гостиную. Пока.

— Если поставить под лампой, будет блик.

— В другой угол.

Сын взял раму, освободив ей руки. Ему было двадцать семь, и лицо в некоторые дни становилось похоже на отцовское; Дора научилась не говорить ему об этом. Для Робина это звучало не как нежность, а как ещё одна работа, которую он обязан выполнять без согласия.

Он поставил фотографию на буфет. Повернул немного, чтобы стекло не отражало дверь, и отошёл.

— Я хочу после четверга освободить две комнаты, — сказал он. — Если решим сдавать, надо хотя бы перестать складывать туда всё лишнее.

Дора посмотрела на соседние кресла. На одном лежал свёрнутый ковёр, на другом коробки с посудой, которую доставали только для собраний. Дом был слишком велик для двоих и удивительно мал, когда надо было найти место их несогласиям.

— После четверга обсудим.

— Ты говорила это в прошлом году.

Она вспомнила. Тогда тоже думала, что после гостей станет легче. Не стало: посуду убрали, счета оплатили, остались те же закрытые комнаты.

— В пятницу, — сказала Дора. — Утром. Принеси расчёты.

Робин кивнул. Не поблагодарил за разрешение распоряжаться домом, в котором жил с рождения. Роза попросила его перенести ковёр, и он унес, зацепившись каблуком за обёртку. Дора отвернулась к буфету, чтобы не начать давать советы, которых он не просил.

* * *

Годфри приехал до полудня вместе с дочерью. Элин везла коробку карточек для стола, потому что отец не доверял прошлогодним: у них пожелтели края. Взятые в руки, новые оказались слишком белыми и торжественными. На каждой уже напечатали имя покойного, хотя имена живых предстояло вписать.

— Хорошо, что не позолотили, — сказал Робин.

Элин посмотрела на него и улыбнулась, но при отце улыбку убрала.

— Я просила просто бумагу.

— Бумага у всех есть дома, — ответил Эйвери. — Мы говорим о вечере памяти.

Он снял перчатки, положил в шляпу. В пятьдесят восемь лет сохранил привычку начинать разговор как заседание, даже если единственная собеседница ещё держала чайник. Дора попросила сначала сесть. За её столом Эйвери на несколько минут делался старым знакомым, который ещё помнил мужа, а не председателем попечителей действующего лечебного дома.

Грейсток теперь находился за городом. Вязовый дом к нему не принадлежал, но почту и просьбы о пожертвованиях по-прежнему иногда присылали вдове. Дора пересылала, отмечая на конвертах новый адрес, и иногда сердилась, что собственного имени для людей у неё так и не появилось. В четверг ей предстояло снова приветствовать их от имени Майкла.

Годфри положил список возле сахарницы. Свою карточку отвёл к малой передней комнате: до ужина собирался посмотреть несколько бумаг, не мешая гостям. Он часто занимал там письменный стол, когда приезжал по делам. Дора сказала, что лампа гремит и что Лоусон обещал зайти в четверг утром.

— В прошлый раз она мигала, — сообщил Робин.

— Вот потому он и зайдёт.

— Если очень мешает, я привезу свою, — предложил Годфри и тут же вернулся к списку. — Харт подтвердила?

Дора перестала наливать.

— Пока нет.

— Надо напомнить. Я хотел бы поговорить с нею прежде, чем все сядут.

— Я пригласила её потому, что она работала у Майкла. Если у тебя с нею другое дело, говори сам.

Эйвери удивился тону, затем кивнул. Попросил у Элин свой портфель. Дочь вышла к машине. Робин, пообещав помочь с коробкой, пошёл за нею, и Дора осталась с Годфри вдвоём.

— Можно же закончить неприятность по-хорошему, — сказал он. — Женщина потеряла место. Получит деньги, сможет перестать возвращаться к этому разговору.

— Это она так сказала?

— Она не может всю жизнь оставаться потерявшей место сестрой.

Дора поставила чайник. На скатерть упала капля, впиталась, и хозяйка стала смотреть на неё, чтобы не дать себе слишком быстро ответить.

— Тогда спроси, кем она хочет остаться. Не решай за неё только потому, что можешь выписать чек.

Годфри допил чай, словно терпеливо дожидаясь конца неточного возражения. Он знал, что платит не только за потерянную работу. Знал также, что слово «возмещение» выглядит на бумаге лучше, чем то, о чём следовало договориться прежде платежа.

* * *

Клемент Рэнсом зашёл с папкой текущих дел Грейстока. Поздоровался с портретом, слегка наклонив голову, и только потом с хозяйкой. Он помнил Майкла, но никогда не учился этому движению у вдовы: оно давно стало его собственным способом войти в дом.

Рэнсому был пятьдесят один год. Говорил мягко, не всегда доброжелательно. Сотрудники ценили, когда он сам показывал, как переставить кровать или приладить заедающую ручку, и не любили, когда потом вспоминал об этом при каждом разговоре о расходах. В кармане пиджака носил маленький складной инструмент. Элин однажды спросила, чинит ли он пациентов тем же способом. Он ответил без улыбки, что с людьми обычно труднее.

Дора попросила посмотреть гремящий абажур. Доктор согласился, сначала закончив разговор о гостях. Годфри убрал портфель со стола, освобождая место, и пошёл за ними в малую комнату.

Лампа стояла возле окна. Тяжёлое металлическое основание, тёмная стойка, зелёный металлический абажур; под столешницей проходила старая отопительная труба. Дора не любила, что о неё всё время бьют ногой, но перенос стола закрывал часть окна. Шнур спускался вдоль стены. Лампочка при включении загорелась, верх коротко дрогнул и звякнул.

Рэнсом выключил, вынул вилку и придержал абажур. Снял верхнее кольцо, показал потёртую прокладку. Не открывал основание. В карманном инструменте нашлась подходящая отвёртка; он немного подтянул верх, вернул кольцо и проверил рукой.

— Держится, но пусть Лоусон посмотрит всё, — сказал он. — От старых прокладок бывает больше хлопот, чем от новых приборов.

Годфри сел за стол, попробовал повернуть свет к бумагам. Когда приподнялся, одной рукой опёрся на холодную трубу у края стола, другой придержал стойку. Дора напомнила, что в четверг там не должно быть портфеля на всё кресло: место нужно и для Луизы, если она согласится приехать.

Доктор повернул голову.

— Вы пригласили Харт?

— Она работала здесь ещё при Майкле, — ответила хозяйка. — Ты помнишь.

— Помню.

Он закрыл инструмент, убрал в карман. Рэнсом не стал спрашивать о причине при Годфри, а тот не предложил объяснения. Через минуту обсуждали уже соседний стол, количество свечей и человека, который непременно захочет выступить после ужина. Для двух дней подготовки этого было достаточно, но Дора заметила, что доктор так и не включил лампу обратно.

* * *

В участке Уитмор читал свой текст для газеты. Четыре абзаца не хотели уменьшаться, хотя из каждого уже убрали слова, которыми он мог бы защитить себя без прямой лжи. Редактор Мэтью Грей ждал напротив, держал перчатки за пальцы и не торопил. Это раздражало сильнее, чем вопросы.

— Вы пишете «могло сложиться впечатление», — сказал он наконец. — У кого?

Инспектор перечитал строку.

— У читавших сводку.

— Вы её подписали?

— Да.

— Тогда назовите, что в ней стояло.

Рид находился за соседним столом. Не вмешивался, но не ушёл за чаем, как сделал бы человек, дающий начальнику возможность сохранить лицо. Уитмор поднял карандаш и переписал начало.

В тысяча девятьсот двадцать четвёртом предположение о причине отъезда Элеоноры Вейл стало в его изложении почти установленным объяснением. Он не руководил всем поиском. Это было верно, но недостаточно. Свою подпись поставил он, и нынешняя запись должна была сказать об этом раньше, чем о том, как много новых бумаг собрала полиция.

Летом работу не откладывали. Норткотт ответил в июле. Рут Лейн, жившая под именем Алисы Роуэн, была опрошена лично двадцать первого числа; её документы, прежние независимые сведения и нынешнее проживание позволили подтвердить, что отвечала сама разыскиваемая женщина. Рид ездил туда после первого ответа местной полиции и принёс в участок не только её подпись.

Он хорошо помнил приёмную бельевого предприятия. В тот июльский день посетители оставили на стульях два свёртка, потому что сперва не поняли, куда их отнести. Рут вынесла оба обратно к стойке, назвала имена и только тогда поздоровалась с полицейским. В руках у неё оставалась записка с цифрами. Она предупредила, что сможет говорить у себя дома после работы; здесь её всё равно прервут. Рид согласился ждать, и женщина впервые посмотрела на него внимательнее, будто рассчитывала, что придётся спорить.

На Садовой улице Джоан расставляла на крыльце камешки. Два чёрных, один серый, два чёрных. Рут спросила, зачем закрыт проход. Девочка ответила, что это магазин. Тогда мать попросила устроить вход с другой стороны, не разбирать всё сразу. Рид перешагнул через серый камень, не зная, заплатил ли тем самым за вход или испортил торговлю. Джоан решила, что испортил, и переставила камень сама.

Они говорили в маленькой комнате с буфетом и швейной корзиной. Рут сперва показала бумаги о себе, затем дала осмотреть запись о рождении. Сержант не просил девочку отвечать о годах, которых та не помнила. Сравнил данные с полученными независимо сведениями, отдельно записал, какую фамилию сейчас употребляют дома и в школе. Рут настояла, чтобы обе фамилии стояли без попытки назвать одну выдуманной жизнью, а другую настоящей. Она жила и под тем именем, которым приходилось пользоваться.

О старом доме говорила сухо, пока не дошла до двери. Тут остановилась, встала поправить занавеску. Джоан из коридора спросила, можно ли взять ножницы. Рут сказала, что можно маленькие, большие пусть оставит. Вернулась к столу, села и повторила, что просила выпустить её и не соглашалась остаться. Весь разговор занял больше часа; самое существенное она сказала двумя предложениями, которые нельзя было смягчить чужим названием заботы.

— Питер Роуэн, — ответила она на вопрос об отце. — Он работал в Бристоле, на складе. Перед рождением уехал. Знал, что будет ребёнок; получил ли потом письмо, не знаю.

Она принесла сохранённый лист с его именем и прежним адресом. Последняя известная связь не становилась нынешним местожительством; сержант записал, к кому можно обратиться и что именно она знала сама. Сведения о названном отце направили на проверку. Рут спросила, будут ли искать человека, чтобы привести его в её дом. Рид объяснил, что розыск сведений не обязывает её принимать непрошеного гостя.

Перед уходом она подала ему стакан воды и спросила, как будет выглядеть будущая газета. Он тогда ещё не знал, появится ли исправление. Сказал только, что её адрес и имя ребёнка не нужны, чтобы инспектор признал собственную ошибку. Она выслушала и попросила это записать, чтобы потом никто не принял её ответ за согласие рассказать о Джоан всему городу.

Девочка уже убрала камни. Возле калитки оставался один серый, и Рид, выходя, обошёл его. Джоан сказала, что теперь это ничего не значит, можно наступить. Он всё равно не наступил.

Рид передал начальнику ещё один лист. Полученная копия записи о рождении относилась к Джоан Лейн, девятнадцатое февраля тысяча девятьсот двадцать четвёртого, мать — Рут Лейн. В графе отца не было имени. Отсюда не следовало ни отсутствие отца, ни верность любого позднего рассказа о нём. Для нынешней жизни ребёнка имелись свои сведения из Норткотта; пользоваться фамилией Роуэн дома и в школьных делах не означало родиться заново.

В газетный текст эта дата не вошла. Грей спросил, можно ли печатать имя девочки. Уитмор ответил, что она не обязана стать ценой за его публичную точность. Важным для исправления оставалось другое: появились люди, чьи обстоятельства тогда не выяснили, и теперь нельзя было выдавать их отсутствие в старой сводке за отсутствие в действительности.

— Я не собираюсь устраивать расправу над вашей молодостью, — сказал редактор. — Но читателю надо понять, что вы исправляете.

Инспектор кивнул. Переписал ещё две строки и подвинул лист обратно.

* * *

Дома Элин разобрала отцовский портфель. Не по своей воле: Годфри велел найти записку от конторы, а сам ушёл к телефону. Между деловых бумаг лежали два экземпляра соглашения. В одном уже было напечатано имя Луизы Харт, сумма — двести фунтов. Место для подписи оставалось пустым.

Девушка прочла начало, затем тот пункт, который отец, вероятно, считал простым окончанием дела. Получательница должна была подтвердить частное урегулирование и отказаться от дальнейших публичных обвинений в связи со смертью Арнольда Уэста и своим увольнением. Никакой подписи под согласием не было. Были только приготовленные слова, которыми ей предлагали объяснять собственную жизнь.

Годфри вошёл и увидел, какой лист дочь держит.

— Это не твоя переписка.

— Ты попросил найти.

— Не это.

Она положила соглашение на стол, не в портфель. Отец посмотрел, но убирать не стал.

— Если она откажется? — спросила Элин.

— Тогда разговор продолжится.

Он сказал это спокойно. Дочь слышала подобные ответы с детства и знала, сколько людей принимали спокойствие за обещание доброго конца.

Годфри достал новую ручку, проверил, пишет ли, и положил рядом с соглашением. Потом спросил, поедет ли Элин в четверг с ним или снова станет ждать Робина. Она ответила, что приедет сама. Отец уже не слушал — просматривал собственную записку о том, что сказать Харт до ужина.

Глава 2. Пока не сели за стол

Гарри Лоусон пришёл в четверг с коробкой, которая выглядела старше его. Защёлка не держала, и он перевязывал крышку ремешком. Роза Пемброк велела поставить на газету: в прошлый раз после него на столе осталась жирная полоса. Электрик возразил, что полосу оставил человек, пришедший чинить граммофон. Роза ответила, что тогда газета тем более не помешает.

В малой передней комнате он сперва осмотрел лампу снаружи, затем отключил и принялся за основание. Дора заглянула, спросила, надолго ли. Лоусон показал потёртый шнур у входа в корпус, объяснил, что ограничиваться прокладкой абажура не будет. Хозяйка принесла прошлую квитанцию, и он согласился проверить также розетку. На оба дела времени хватало, если его не станут каждые пять минут спрашивать, сколько осталось.

Робин помог отодвинуть стол. Под ним нашлись две булавки и пуговица, которую Роза искала с Рождества. Сын хозяйки подал её, получил благодарность, затем остался смотреть на работу. Лоусон попросил не наклонять коробку с деталями. Робин заметил, что не наклоняет. Они переглянулись с узнаваемым раздражением людей, каждый из которых привык, что в собственной работе его не перебивают.

Бет принесла новую газету взамен испачканной. Через столешницу ничего не было видно; она посмотрела на снятую нижнюю крышку и спросила, почему лампа такая тяжёлая. Электрик ответил, что внутри есть груз, иначе её будут опрокидывать всякий раз, когда тянут за провод. Девушка покивала, не слишком заинтересовавшись. Ей предстояло к шести уметь одновременно подавать закуски и не терять чистые салфетки.

Лоусон сменил шнур, собрал лампу, выполнил проверку. Абажур больше не звенел. Розетка и настенный провод не потребовали такой же замены. В записи о работе он отдельно указал лампу и то, что осматривал её основание; Дора прочла, прежде чем подписать получение квитанции. Электрик забрал прежний шнур в коробку, чтобы потом не искать среди хозяйственных отходов.

— К вечеру придёте? — спросила Роза.

— Как договорились. Развешу свет у садовой дорожки. Только дайте лестницу, которая не проваливается третьей ступенью.

Робин обещал свою. Лоусон поправил ремешок коробки и ушёл, не взяв денег за ещё не сделанную вечернюю работу. Дом на некоторое время остался без постороннего мужчины, которому все могли давать небольшие поручения.

* * *

Дома Гарри застал жену на пороге. Она вынесла из кухни клетку, поставила на табурет и держала над нею мокрый поддон. В клетке никто не жил с весны. Соседка попросила отдать её сыну, и теперь жена Гарри решала, можно ли положить внутрь новую бумагу прежде, чем всё высохнет. Гарри сказал, что высохнет как есть. Она спросила, значит ли это, что он сам понесёт клетку, если она опрокинется в дороге.

— Сегодня не понесу. Я еду к Фарру.

— Ты писал, что у тебя работа на Черепичной улице.

— Две работы. Тут недалеко, пока не надо в питомник. Что осталось к завтраку?

Она поставила поддон на землю, выпрямилась. По четвергам Гарри всегда ел поздно, если приходилось выходить раньше семи. Если она оставляла ему что-то на тарелке, он уносил тарелку в мастерскую, а на обратном пути находил, что туда уже положили гайку или кусок провода. Сегодня она отрезала хлеб прямо на крыльце, вытерла нож о бумагу и велела сесть. Он сел на ту же ступеньку, где мальчиком сидел помощник, ожидая, когда ему разрешат впервые поехать в коляске. Теперь мальчику позволяли даже самому приводить в движение мотоцикл, пока тот стоял во дворе и Гарри держал руль. После каждого такого опыта мальчик говорил, что управление, по его мнению, очень простое. Гарри в ответ давал ему тряпку и просил стереть с крыла грязь.

— У Стэнтонов много работы? — спросила жена.

— Лампу сделал. Фонари вечером. Просили поглядеть, когда стемнеет.

— Значит, второй раз ехать.

Гарри прожевал хлеб. Сказал, что доедет. Жена спросила, назначил ли цену за два выезда. Он ответил, что вечером всё равно будет там: осталась лестница, её надо забрать от дорожки. Жена вытерла нож ещё раз. Обычно он понимал, что она сердится, когда она переставала считать шиллингами и начинала считать часами.

— Сколько ты сегодня будешь дома до вечера?

Он не знал. Если на Черепичной улице под прибором окажется сухая доска, управится быстро. Если сырая, хозяин заставит ждать, пока вернётся сын и покажет, как отодвинуть шкаф. Жена спросила, что у него в ящике. Он сказал, что взял от Стэнтонов старый шнур, придётся положить отдельно, а то парень вытащит его и попробует употребить в другом месте. Она попросила, раз уж достаёт вещи, вынуть и те два кольца, которые он носил с прошлой субботы. Они нужны ей для занавески. Гарри не помнил колец. Открыл ящик и сразу увидел под ремешком. Жена забрала их, ничего не сказала. Гарри вдруг решил, что успеет принести клетку соседке, если та дома. Поднял, сделал два шага и услышал, как внутри по мокрому дну стукнула рейка, на которой прежде стояла кормушка. Он вернулся, отдал рейку жене. Без неё клетка оказалась удивительно лёгкой.

Соседка была дома. Её сын сразу спросил, можно ли подвесить клетку у окна, чтобы птицу было видно с улицы. Гарри предложил сначала решить, где мальчик будет сидеть сам. Мальчик показал на высокий стул возле печки. Оттуда до окна было далеко. Они выбрали стену у стола, и Гарри пообещал после работы найти длинный крюк. В дверях соседка тихо спросила, сколько за клетку. Он ответил, что пусть это останется между ней и женой. Она приняла ответ за просьбу о деньгах и полезла в карман, а он постоял ещё немного и объяснил, что клетку отдают. В своей конторе, прежде чем закрыть ящик, он всё-таки отметил отдельной чертой работу у фонарей. Знал, что вечером у хозяйки наверняка будут гости и она не захочет считать у двери.

* * *

Луиза Харт перечла приглашение уже в автобусе. Сидела возле окна, придерживала на коленях сумку и не могла решить, куда положить перчатки. Если убрать, при выходе придётся долго искать; если держать, руки будут заняты, как у человека, ожидающего, что ему что-нибудь вручат.

Она не работала в Грейстоке с тридцать первого года. После увольнения нашла ночную работу в другом месте, сначала через знакомую, потом без чьей-либо рекомендации. Дора пригласила её от своего имени. Эйвери написал отдельно: просил приехать раньше общего сбора, чтобы обсудить возможность окончить неприятный вопрос. Ни слова о том, кто именно сделал его неприятным, в записке не было.

В городе Луиза встретилась с Мэдж Уэст. Та ждала у швейной мастерской, с маленьким пакетом ниток. Отца ей не вернули бы ни деньги, ни чужое извинение; она это понимала и всё равно раздражалась, когда понимание предлагали как причину перестать спрашивать.

— Ты решила? — спросила Мэдж.

— Я ещё не видела, что он предлагает подписать.

— В его письме и так понятно.

Луиза посмотрела на пакет.

— Тебе надо обратно?

— Нет. Я отпросилась. Сказала, что иду к врачу.

— К какому?

— После вечера скажу, что не помог.

Харт не улыбнулась. Подождала, пока мимо пройдёт женщина с коляской, и предложила зайти прежде в чайную. День был длинный, ни одна не обедала. За столиком Мэдж развязала пакет, убедилась, что продавщица положила нужный цвет, и опять завязала. Одно небольшое поручение удалось выполнить правильно, и это немного помогло.

Луиза рассказывала о недавней ночной смене. Пожилой больной требовал, чтобы ему нашли потерянный конверт, потом выяснилось, что он сам отдал письмо дочери. Мэдж слушала, не превращая рассказ в намёк на собственного отца. Они знали друг друга не только по его последнему дню. Иногда именно это позволило продолжать разговор, когда все окружающие видели в них две части одного неудобного происшествия.

— Если соглашусь взять деньги, ты решишь, что я тебя продала? — спросила Харт.

Мэдж слишком быстро ответила, что нет. Потом исправилась:

— Не знаю. Я не хочу решать за тебя. Но он заплатит, а людям опять скажут, что ты наконец признала, как всё было.

Луиза положила перчатки в сумку. До выхода времени оставалось достаточно.

* * *

В Мерроу Мейбл Парк прятала ответ Рут от сырости. Письмо пришло ещё в августе, а конверт всё время находился то возле печи, то на столе, где Эдмунд ставил промасленные детали. Теперь она нашла чистую жестяную коробку и потребовала, чтобы муж больше ничего в неё не складывал.

Эдмунд посмотрел на коробку и сказал, что прежде там держал винты. Мейбл ответила, что найдёт им другую. Оба знали: подходящая посуда в доме есть, спорить здесь не о чем. Всё равно ещё минуту выбирали, в какой ящик поставить.

Нортон сообщил о вручении в июле. Сначала пришло подтверждение, что женщина в Норткотте удостоверена как Рут Лейн, живущая под именем Роуэн. Потом, двадцать четвёртого, ей передали запечатанное послание. Полиция не прочла его за получательницу. Позднее Рут написала Мейбл сама, и этот ответ не требовал ни свидетеля, ни новой описи.

Мейбл прочла мужу только то, что решила прочесть. Рут помнила холодный зал ожидания, благодарности за ложь не предлагала. Двум фунтам не нашлось удобного места между тем, что сделано тогда, и тем, как живут теперь. Однако ответ пришёл. Мейбл могла больше не выбирать каждый вечер, куда послать своё признание, не зная, есть ли кто-нибудь по ту сторону адреса.

Она закрыла коробку и пошла вынимать из воды рубашку. Эдмунд сам достал другую жестянку для винтов. На крышке обозначил мелом содержимое — чтобы в следующий раз жена, чего доброго, не нашла для неё ещё более важное назначение.

* * *

К четырём часам в Вязовом доме пахло жарким, натёртой мебелью и влажными цветами. Роза спорила с поставщиком, Бет пыталась запомнить, какую дверь следует держать закрытой из-за сквозняка. Робин устраивал у садовой дорожки место для фонарей: вечерами уже рано темнело, а Эйвери непременно предложит гостям выйти после ужина.