Дом, в котором ждала Элеонора

Алекс Вестфорд

Дом, в котором ждала Элеонора

Дом, в котором ждала Элеонора

Алекс Вестфорд

Глава 1. Книга заказов

Двадцать первого сентября инспектор Стивен Хейл дважды прошёл мимо дома Ады Ренн. Номер был нарисован изнутри на стекле, а днём его заслонял выставленный на продажу стул. Хейл наконец увидел под стулом бумажку с ценой и постучал, решив, что если здесь не живёт мисс Ренн, то хотя бы подскажут, где она живёт.

— У вас в конторе сказали, что вы придёте к обеду, — сказала открывшая дверь женщина. — Я уже поела. Если вам нужен стул, поставьте монету на блюдце и заберите. Если вы из полиции, оставьте его на месте.

Хейл представился и показал удостоверение. Мисс Ренн пропустила его в комнату, где на ковре стояли три ряда одинаковых коробок. На каждой было записано, какой кусок тесёмки нужно потянуть, чтобы открыть. Ада принесла из кухни стул для гостя. У того была низкая спинка, и Хейл понял, что не собирается покупать стул, выставленный в окне, хотя до сих пор считал, что высокий стул ему не нужен.

От Лоури он пришёл с выпиской из книги заказов. Старый переплётчик принял его утром у дочери, велел снять скатерть, сам подложил под книгу газету. Сначала Лоури пришлось объяснить, что семнадцатый дом был конторой, а двадцать седьмой складом. Инспектор имел привычку уточнять адрес даже тогда, когда оба адреса уже были у него записаны. На третий вопрос Лоури показал счёт с обоими номерами: контора для писем, склад для тяжёлых посылок. После этого разговаривать стало легче.

Номер сорок шесть в книге относился к двум переплетённым журналам фонда Эшкрофта. Один журнал о выдаче белья, другой об угле. Стоимость и число листов были вписаны одной рукой, имя посыльного другой. Лоури помнил, что долго ждал эти книги. Они всё время были кому-то нужны в поместье. Привезли в конце октября двадцать четвёртого, вернули в начале ноября. Мастер по привычке отметил в книге не день возвращения, а день, когда человек пришёл за готовым. День отправки по адресу следовало смотреть у Ады. Она выписывала накладные и могла различить почерк мальчиков, которые ставили дату при сдаче посылки.

Мисс Ренн прочла выписку. Открыла третью коробку, вынула пачку и не сразу протянула Хейлу. Подержала на коленях, посмотрела, с какой стороны сохранился старый сгиб. Потом спросила, написал ли мистер Лоури, что заказ оплатили.

— Он написал сумму. Когда получил деньги, не помнит.

— Он никогда не помнил, когда получал деньги, если мы их уже получили.

Ада нашла пачку оплаченных заказов. Один корешок лежал в другой стопке: его когда-то забрали, чтобы переписать адрес, и вернули поверх писем. На нём стояло «46», рядом та же сумма, одиннадцать шиллингов и шесть пенсов, два журнала, дата выдачи готового и отметка об оплате. Два других платежа от Эшкрофта за ноябрь не имели отношения к этим книгам. Один был за починку коробов, другой за пачку чистой бумаги. Хейл попросил оставить рядом обе записи, чтобы при копировании не пропустить то, что не сходится с его выпиской.

— Разве не сходится? — спросила Ада.

Инспектор показал только строку, ради которой его послали. Это была копия из другой книги, книги фонда, за конец ноября. Номер тот же. Сумма гораздо выше. Рядом стояли инициалы Элеоноры Вейл и обозначение выдачи тёплых вещей. Не было ни слова о книгах. Хейл заметил, как Ада чуть отодвинула бумагу, словно теперь ей следовало разглядеть её с другой стороны.

— Наш номер писали на обёртке, — сказала она. — Он мог остаться у них на столе. Это не наша выдача.

— Не могли провести под номером другую работу?

— Иногда проводили добавление к старому заказу. Тогда приписывали к корешку. У нас за новое надо было брать деньги. Мы бы так и написали.

Она согласилась дать корешок осмотреть и снять копию. Хейл описал коробку, порядок хранения и кто извлёк лист. Ада следила, чтобы он не написал «в бумагах фирмы обнаружено». Фирмы больше не было, бумаги находились у неё, а порядок был не фирменный. Хейл исправил. Когда он встал, у двери стояла другая женщина, с монетой в руке. За стулом, сказала она. Ада взяла монету, сняла стул с подоконника и вынесла сама. Номер дома стал виден до самой середины улицы.

* * *

В понедельник шестого ноября Полли Брук примеряла на руку нарукавник из новой ткани. Ткань тянула по шву. Она распорола три стежка, сделала четыре свободнее и попробовала ещё раз. Агнес Брук сказала, что если Полли так мучает один нарукавник, то костюм она будет шить до Пасхи. Полли ответила, что это ткань на пробу. Она собиралась пойти к портнихе в Хейзелби и показать не весь костюм, а что может исправить на чужом платье. Тётка при слове «чужом» перестала улыбаться. В стирку им и так приносили чужое, и всё чаще просили заодно поднять подол.

Дом у двух буков давно уже не был домом одной семьи. К передней приходили за уроком, к боковой двери — за бельём. Из-за двух входов письма бросали то в один ящик, то в другой, пока Полли не прибила жестянку к главной двери и не сняла второй ящик. Агнес была против: она могла забрать почту из кухни, не надевая башмаков. Теперь иногда находила письма утром на коврике и думала, что почтальон мог бы просунуть их поглубже.

Эдмунд Крессуэлл вошёл с ящиком и спросил, успела ли хозяйка попробовать новую скобу. Полли повела его во двор. Засов был на старой двери сушильни, снаружи. Внутри имелась ручка, но если засов вдвинут, никакая ручка его не поднимет. Прежде там носили по двору корзины, и дверь оставляли открытой почти до сумерек. Теперь из сушильни можно было пройти в прачечную по короткому внутреннему проходу, а из неё в коридор. Агнес просила, чтобы наружную дверь задвигали лишь тогда, когда все вышли. Эдмунд посоветовал каждый раз делать это самому тому, кто выходит последним, а не говорить через весь двор.

Он показал, где стёрся старый лак. Скоба чуть выступала, на железе оставалась светлая полоска. Она была видна даже с лестницы у соседского окна, хотя оттуда плохо различалось, попал ли сам засов под скобу. Эдмунд потер железо ветошью, ещё раз отодвинул и оставил открытым. Рукав рабочей куртки он накрыл светлой кожей: на другой работе приходилось прижимать к локтю необструганные доски. Полли спросила, можно ли ей взять обрезки кожи для напёрстка. Он пообещал посмотреть в мастерской. Потом спросил, кто сегодня учится у Ливии и долго ли она останется. Полли ответила, что до пяти. Эдмунд сказал, что придёт за ней, если только не застанет её дома.

От окна сушильни Полли протёрла тряпкой нижнюю стену. Само окно было высоко и узко, одна неподвижная рама. Днём давало достаточно света, чтобы определить, не осталась ли грязь на покрывале, но высокому человеку пришлось бы встать на корзину, чтобы выглянуть. Полли и раньше хотела попросить тётку расширить окно. В комнате сушили меньше, чем прежде, зато можно было бы ставить станок для шитья и не гасить свет каждый раз, уходя за катушкой.

— Там холодно, — сказала Агнес, когда Полли вернулась. — Я тебе сказала про комнату наверху.

— В комнате наверху платят за урок.

— Три дня в неделю. В другие четыре можно шить.

Полли знала, что в эти четыре дня наверху спят постояльцы. Не сказала. Ей оставалось получить согласие портнихи, а до этого ни одна комната не могла быть её. Она пошла отнести ключ от передней на обычный крючок, чтобы вечером его нашли. То был ключ от передней, с круглой жестяной меткой, затёртой посередине. У сушильни ключа не было. Когда Полли впервые стала работать у тётки, несколько раз путалась, какой крючок имеется в виду. Теперь вешала на один и тот же, а Агнес по-прежнему говорила ей не потерять.

* * *

Мэри Парр приехала после двух. Поставила чемодан в прихожей и, пока писала имя в книге, дважды прижала угол страницы ладонью: книга не хотела лежать раскрытой. Агнес предложила комнату с видом во двор. Мэри спросила, где дают уроки музыки. Ей ответили, что сверху, в большой комнате с двумя окнами. Если после трёх поднимется шум, можно поменяться на комнату над прачечной. Мэри предпочла остаться рядом с музыкой.

— Я думаю, приду к миссис Крессуэлл завтра, если она будет, — сказала она.

— Могу передать, что вы хотите урок.

— Урока я не хочу. Можно просто сказать, что остановилась мисс Парр и попросила поговорить.

Агнес взяла со стойки карточку и записала, потому что фамилии, услышанные при входе, путались с именами, которые ей диктовали к оплате. Мэри заглянула через её плечо и показала, что в конце две буквы. Потом отвела взгляд, попросила расписание обратных поездов и вдруг решила пока не смотреть. Она приехала с письмом, которое могла бы послать по почте. Не послала, потому что не знала, кто в соседнем доме получает почту первым. На обороте конверта стояло имя поверенного, принявшего её бумаги. Конверт она положила в небольшую ручную сумку. Чемодан позволила отнести наверх.

В музыкальной комнате Ливия поправляла высоту табурета под девочкой, у которой левая нога уже неделю не доставала до педали. Девочка уверяла, что раньше доставала. Ливия положила под ногу книгу и заметила, что раньше девочка садилась ближе. Пока обе искали середину, кто-то у двери кашлянул. Мэри стояла на площадке. Она ждала, что Ливия повернётся, и боялась, что та узнает в её лице кого-нибудь. Ливия обернулась, улыбнулась и приложила палец к губам: ученица наконец нашла, куда опустить ногу. Мэри отступила и спустилась без слова.

Ливия спустилась следом, когда девочка уже застегнулась и снаружи постучал её брат. Принесла Агнес плату за ноябрь и попросила написать, что деньги получены за комнату три раза в неделю. Агнес сказала, что всегда расписывается одинаково: «За комнату». Ливия показала ей прежнюю квитанцию. Её в октябре взял Эдмунд и принёс домой с какой-то чужой бумагой. Суммы рядом оказались похожие, Эдмунд решил, что Ливия должна доплатить за стулья. Она два вечера искала, кто их заказал. Стульев в комнату никто не приносил, бумага была совсем про другое, а квитанцию Агнес пришлось показывать ещё раз.

— Запишите, что стулья входят, — предложила Агнес.

Ливия засмеялась. Сказала, что если однажды придёт ребёнок и по квитанции потребует стул, она попросит его играть стоя. Агнес в ответ перевернула лист, написала на новой стороне и промокнула. При этом они не слышали, как открылась дверь у лестницы. Мэри спустилась за стаканом воды и теперь стояла возле стойки. Она видела, как Ливия прочла бумагу и не сразу убрала. На квитанции Ливия настояла так спокойно, что Агнес уже разговаривала с нею о другом. Мэри умела получать то, что ей нужно, либо дождавшись, когда другая сторона уйдёт, либо поссорившись. Ей захотелось спросить Ливию, где та так научилась. Она спросила вместо этого, как зовут девочку, игравшую наверху.

— Кэтлин. У неё во вторник ещё один урок. Если хотели посмотреть, в конце можно зайти. Только сперва дайте ей доиграть.

— Я потому и ушла.

Ливия сказала, что подумала, будто гостья ищет комнату. Показала кувшин, предложила самой налить. Пока Мэри пила, Ливия перенесла к двери два нотных свёртка и вернулась за третьим. В том лежали тетради Кэтлин, о которых она забыла. Следом Ливия уже собиралась домой. Обычно Эдмунд заходил за нею по пути. Сегодня у него оставалась работа, и она решила пройти короткой дорогой мимо школы. До калитки Агнес пошла с нею: нужно было проверить, заперт ли нижний ящик для писем, хотя ящика там больше не было. Вспомнила об этом уже у крыльца и притворилась, что хотела поглядеть, не начался ли дождь.

Мэри осталась со стаканом. Хотела позвать Ливию обратно, даже вышла на ступеньку. Из дома было видно, как та повернула за бук и на ходу переложила свёрток в другую руку. Мэри уже могла бы сказать ей вслед одну фразу. Вместо этого отнесла стакан на стойку и пошла за своим конвертом. По дороге придумала, что первой покажет выписку, а потом объяснит, откуда приехала. На площадке решила наоборот. Сесть и выбрать порядок оказалось трудно, потому что из комнаты было слышно, как Агнес внизу тушит свет, и на лестнице от этого становилось темнее с каждой минутой.

К вечеру Агнес отнесла наверх горячую воду. На ручке двери висело пальто Мэри с мокрым краем. Агнес передвинула его на вешалку, чтобы в комнате лучше закрывалось. Мэри сидела у окна с расписанием на коленях. Она уже нашла нужный поезд, обвела время ногтем и всё-таки спросила хозяйку, остаётся ли в доме кто-нибудь после сумерек. Агнес ответила, что остаются все, кто здесь спит. Ливия завтра учит после четырёх, Эдмунд обычно забирает её. На имя Эдмунда Мэри никак не отозвалась. Положила расписание на подоконник и попросила завтра не уносить её вещи из комнаты, даже если она выйдет на весь день. Агнес ответила, что без просьбы постоялицы вещи трогать не будут. О пальто обе промолчали.

Глава 2. До сумерек

В октябре Рут получила письмо с тремя конвертами. На первом стояла фамилия Алисы Роуэн, на втором — её собственная. Третий был пустой, предназначался для ответа. Рут сперва положила его на окно, чтобы не перепутать, и только потом заметила, что окно открыто. Конверт вылетел в сад. Джоан спустилась за ним и вернулась с двумя мокрыми листьями, положила листья на стол рядом, чтобы высохли.

Старого сторожа нашли в Страуде. С товарного двора он ушёл раньше, чем Роуэн. Но они потом оба числились в одной кассе взаимной помощи и однажды встретились, когда Питер приезжал к сестре. У кассы сохранился адрес в Глостере. Местный констебль сходил туда, нашёл человека, который жил там теперь, и узнал, что упаковщик переехал на другую улицу в том же городе. Питер Роуэн согласился получить письмо через контору и ответил сначала Риду. Подтвердил старый адрес, отъезд и работу на товарном дворе. Он помнил Рут и знал, что она ждала ребёнка. Письма о рождении, по его словам, не получил. Сказал, что готов написать ей, если она сама хочет. Адреса ему не дали.

Рут прочла это дважды, потом повернула лист к окну. Свет через бумагу не мог показать, в каком месте человек решил, что про письмо лучше ответить так. Она сложила лист и стала наливать молоко в кастрюлю. Раньше, когда Джоан была маленькая, она представляла, что если Питер когда-нибудь явится, то непременно будет сразу объяснять, как сложилась его жизнь. Оказалось, он умел сначала спросить, хочет ли она его слушать. От этого стало легче лишь на минуту.

— Ты будешь писать? — спросила Джоан.

— Сначала отвечу сержанту.

— Там написано «переехал». Он и оттуда уедет?

— Может быть. Пока там живёт.

Джоан взяла со стола свой лист и развернула. Она придумала, что могла бы написать своё имя и название школы. Рут сказала, что название школы пока можно не писать, если девочка сама не хочет, чтобы человек пришёл туда без предупреждения. Джоан не подумала об этом. Она зачеркнула название так густо, что на обороте появилось мягкое место, и спросила, можно ли взять новый лист.

— Ты можешь сегодня и ничего не посылать.

— Я не собираюсь сегодня посылать. Я хочу попробовать, как получится.

Рут дала ей бумагу. Свой ответ написала позже, когда Джоан ушла за хлебом. Согласилась принять письмо Питера через Рида, не соглашалась на визит или выдачу адреса. У неё был один вопрос: почему в двадцать четвёртом он не сообщил, где сможет получать письма, когда с прежнего места уйдёт. Рид передал вопрос без добавлений. В конце октября пришёл ответ. Питер написал, что считал: если не дать адреса, никто не сможет потребовать от него немедленного решения. Он не оспаривал, что Джоан его дочь. Он не видел её и никогда не подписывал записи о рождении. Он не предлагал изменить ей фамилию. Пока хотел узнать, имеет ли право послать два письма отдельно, матери и девочке. Рут ответила, что первое примет, второе — если Джоан после разговора скажет, что хочет получить. Теперь лист с именем Джоан оставался у неё под чернильницей, уже без густого чёрного пятна. Девочка написала только имя и больше к листу не возвращалась.

* * *

Шестого ноября Элеонора Вейл предупредила Хейла, что поедет к дому у двух буков на следующий день. Просила не покупать ей билет и не сообщать хозяйке, что приедет с полицейским. Она уже написала самой Агнес и получила ответ. Агнес согласилась показать старую книгу, если Элеонора приедет после обеда. По её словам, книгу держали на верхней полке и доставать раньше не имело смысла. Последняя строчка письма касалась комнаты: можно остаться до утра, но в комнате будет прохладно.

Хейл показал ей копию страницы из тетради Мэтью Сэндса. Старший сын возчика принёс тетрадь в сентябре, сам указал, где отец делил заказы по неделям, и оставил на два дня для описания. На воскресной странице за шестнадцатое ноября имелась поездка от поворота за Мерроу до дома у двух буков. Заплатила мисс Бэлл. Рядом стояли две чёрточки, которые сын считал количеством взрослых, но не мог это подтвердить. В конце месяца деньги внесены в общую сумму. У Хейла сохранились снимок листа и отдельная запись о происхождении.

Оливия Марш вспомнила мисс Бэлл в первом ответе. Это была Айрис Бэлл, учила младших, знала хозяйку дома и как-то оставляла там вещи на неделю. В октябре Айрис нашлась по адресу, который дала бывшая ученица. Приехала лично, назвала поворот, на котором встретила двух женщин, и сказала, что попросила Сэндса довезти их, а сама потом пошла обратно. Она знала Рут прежде, Элеонору узнала по имени из разговора. Ребёнок был в одеяле. На вопрос Хейла, почему она не поехала, ответила, что дома у неё ждали две девочки, которым она обещала помочь вымыть голову. Она не делала из этого оправдания и сердито переспросила, не требуется ли теперь назвать девочек, чтобы поверили.

— Вам теперь не придётся описывать весь путь по памяти, — сказал Хейл.

Элеонора ответила, что всё равно хочет описать свою часть. Она помнила, как сидела на скамье в доме у буков и ждала Рут, пока та переодевала девочку. Попросила у хозяйки чашку воды. Женщина принесла большую, она выпила и потом не решилась попросить вторую, потому что не знала, где будет следующая уборная. Позднее они пошли оттуда к Саттонам. Ей важно было, чтобы при новом осмотре кто-нибудь показал, где тогда начиналась тропа. Тогда она сможет отделить то, что действительно помнит, от того, что сама за девять лет достроила.

Хейл передал ещё одну бумагу от Уитмора. Банковский ответ по строке сорок шесть подтвердил, что одиннадцать шиллингов шесть пенсов получил переплётчик. Другой чек за конец ноября на выдачу вещей с тем же номером прошёл по счёту секретаря Беатрис Лэнг. Нужно было сверить запись на обороте и подписи по оригиналу, который ещё не доставили. Вейл прочла, сказала, что при том втором платеже не присутствовала и разрешения на него не давала. Она готова записать это перед инспектором, но сама не может сказать, кто вписал цифру в книгу. Один раз она и сама переписала сумму дважды, на другом листе. Хейл ответил, что у него лежат её пояснение и обе строки. Теперь в деле будет ещё и корешок переплётчика.

* * *

Во вторник до обеда Ливия собирала деньги для продавца нот. Деньги хранились по ученикам в отдельных бумажках, у Кэтлин не хватало пенни. Мать Кэтлин обычно платила сразу за месяц. Девочка хотела, чтобы новую пьесу заказали на её деньги, и сама записала сумму. Ливия думала оставить заказ до пятницы, потом взяла пенни из своей мелочи и положила рядом. Не столько ради Кэтлин, сколько потому, что ей уже хотелось услышать, как та справится с последними четырьмя тактами.

Эдмунд вошёл с улицы, принёс два счёта и разложил возле нот. Первый был его, за два длинных гвоздя и скобу. На втором стояло имя Пембертона. Ливия подалась к нему, Эдмунд сразу положил сверху первый. Сказал, что второй уже отнёс назад, это ему дали другую копию. Сумма не относится ни к комнате Агнес, ни к их дому. Ливия спросила, почему тогда Пембертон принёс счёт сюда в воскресенье. Эдмунд ответил, что на прежней карточке оставался этот адрес. Взял обе бумаги и пошёл к окну. Ливия не стала отбирать. Попросила только не выкидывать её запись в книге: если придёт посыльный, ей нужно знать, кто уже брал счёт.

Эдмунд сказал, что заберёт её вечером. Ливия отказалась: после урока хочет поговорить с постоялицей Агнес. Эдмунд спросил, что той нужно. Ливия ответила, что не знает, потом заметила, как он загнул угол у верхнего счёта. Так он всегда делал, если хотел отложить бумагу и потом сразу найти. На этот раз угол загнул, но лист убрал сразу.

— Она не хотела урока, — сказала Ливия. — По крайней мере, так передала Агнес.

— Может, за кого-нибудь спрашивает.

— Она назвалась.

Ливия сказала: мисс Парр. Эдмунд вынул из кармана плотницкий карандаш, приложил к листу, хотя числа переписывать уже не собирался. Попросил её к четырём быть у Агнес. Ливия ответила, что и так будет. Вынула из кучки пенни для Кэтлин и положила обратно в отдельную бумажку. Если посыльный принесёт ноты в среду, она сама сможет их забрать. Эдмунд спросил, зачем все эти расходы, когда ученица ещё не научилась играть то, что есть. Ливия ответила, что пьесу оплатит сама девочка. Он не стал спрашивать, на чьи деньги оплачивают урок. Перед уходом проверил, где его складная мерка. Мерка лежала под газетой. Счёт туда не положил, унес с собой.

Ливия не знала, понадобится ли ей ещё раз видеть этот счёт. Ей всё ещё казалось, что не умеет задавать вопросы о деньгах так, чтобы Эдмунд не принял их за упрёк. Достала книгу расходов, нашла запись от воскресенья и не стала дописывать сегодняшний разговор. Куда он унёс второй лист, она не видела. Вписала лишь заказ нот и недостающий пенни. Потом поставила рядом с собой запасной футляр. Ей давно хотелось отнести Агнес несколько старых учебников, которые дети могут брать домой, а пока в футляре хватало места только для двух. Она вынула лишние обложки. Снизу на одной была тонкая нитка, оставшаяся от починки. Ливия вытянула нитку и намотала на картон, чтобы потом не искать, когда опять что-нибудь оторвётся.

У крыльца ей встретился мальчик из бывшей школы. Попросил пропустить, тащил карту для Хеттона. Ливия придержала угол и спросила, откуда у карты белая полоска. Мальчик ответил, что прежде карта была шире, край обрезали, чтобы влезла в шкаф. Ливия отпустила, поднялась обратно за книгой расходов и отнесла её в свой ящик. В футляр так и положила только ноты. На лестнице она ещё раз слышала, как Эдмунд зовёт из двора. Оказалось, он спрашивал, не нужно ли взять на двоих хлеба. Ливия сказала, что сама купит. Потом вспомнила, что денег на хлеб в кармане уже не хватит на пенни, и всё-таки взяла с собой мелочь из ящика. Оставленный для Кэтлин пенни не тронула.

* * *

Во вторник в половине четвёртого Полли поставила в прихожей корзину с чистыми манжетами. На верхних торчали две булавки, которые она ещё собиралась вынуть. Агнес послала её вниз за запиской от постоялицы, и булавки остались. Мэри уже стояла у двери в шляпе. Она спросила, нельзя ли взять с собой ключ, если отойдёт на несколько минут. Полли показала, где он висит, потом сняла и передала. Мэри успела сделать шаг и вернулась. Повесила ключ обратно. Сказала, что ей нужно всего лишь поговорить с миссис Крессуэлл, потом она поднимется за сумкой.

Ливия пришла с нотами и свёртком белья. Договорилась с Мэри о разговоре после последнего урока. Ученица уже сняла пальто и стала пробовать гамму, пока её не попросили начать сначала. Мэри услышала и отступила в коридор. Там её увидел Эдмунд. Он стоял у двери во двор и держал свёрнутую вдвое газету. Остановился, потом сказал:

— Ты всё-таки написала ей?

Мэри посмотрела, не идёт ли Полли назад. Ответила, что ещё не написала. Ей нужна беседа, а не письмо. Эдмунд предложил пройти в сушильню, там после глажки будет тепло и можно говорить сколько угодно. Мэри сказала, что Ливия ждёт её наверху. Он помял газету, расправил и сказал, что речь пока о них двоих. Если она считает, что им не о чем говорить, может подняться сразу.

Мэри согласилась подождать внизу. Попросила сперва принести её ручную сумку. Эдмунд не знал, где сумка. Она сказала: в комнате, возле окна. Он пошёл вверх. До первого поворота было слышно, как подошвы задевают край каждой ступени. Мэри сняла перчатки и положила одну в другую. Полли принесла корзину с манжетами, поставила у внутренней двери сушильни и спросила, не дует ли тут. Мэри сказала, что ей пока хорошо. Она стояла у стола внутри, положив перчатки рядом с деревянной катушкой.

Из передней позвала Агнес. Приехала женщина с небольшой сумкой, назвалась Элеонорой Вейл. Она узнала ступеньку, о которую сама когда-то споткнулась с ребёнком, но внутри увидела другую стену. Агнес сказала, что перестроили перегородку, с тех пор стирку отделяют от жилых комнат. Потом спросила, сможет ли Элеонора придержать лестницу: старую книгу давно не снимали, а Полли нужна внизу.

Они поднялись. На площадке Элеонора встретила Эдмунда. Он нёс только газету. Оступился у края и на секунду схватился за перила. Элеонора посторонилась. Не поняла, искал ли он кого-то наверху. Видела, что из музыкальной комнаты ему ничего не сказали и он сам не заглянул. Девочка за дверью наконец сыграла гамму целиком, затем с прежним упрямством начала её с той же ноты.