Пленница северного магистра

— К полудню нас здесь не будет, — отозвался Торен.

Он повернулся ко мне.

Мы остались друг против друга через неширокий стол. Свет фонаря очерчивал резкие тени на его скулах и жесткую складку у рта. В его взгляде не было облегчения человека, спасшего невиновную. Была лишь холодная, тяжелая сосредоточенность игрока, сделавшего опасную ставку.

— Вы обязаны мне жизнью, госпожа Орсен, — произнес он негромко.

— Нет, магистр Вард, — я выдержала его взгляд, не моргнув. — Вы только что спасли собственное расследование от закрытия, а себя — от потери должности. Если бы меня повесили, вы никогда не узнали бы, почему кровь Эйрика выбрала именно мои руки. Поэтому давайте обойдемся без иллюзий о долгах и спасении.

Уголок его тонких губ едва заметно дернулся. Это не было улыбкой — скорее признанием удара.

— Вы на удивление дерзко торгуетесь для женщины, чья шея еще минуту назад примерялась к петле.

— Я торгуюсь не дерзко, а профессионально, — я положила левую ладонь на край стола рядом с бумагами. — Вы объявили Холодное расследование. По законам Севера вы имеете право удерживать меня трое суток. Но по тем же законам и по нашему предварительному договору у меня есть статус подозреваемой стороны, а не бесправного груза. Если вы хотите, чтобы я сотрудничала, а не тратила каждую минуту на саботаж ваших распоряжений, мы зафиксируем условия прямо сейчас. Письменно.

Мира Сенн тихо хмыкнула у конторки, но новое перо уже очинила.

Торен скрестил руки на груди, чуть наклонив голову:

— Слушаю ваши условия, советница. Но помните: за этими стенами у вас нет защитников.

— Первое, — начала я, чеканя слова. — Полный письменный перечень обвинений, скрепленный вашей печатью и зарегистрированный в книге Архива. Никаких устных толкований и внезапных расширений дела на тракте.

— Принимается, — ровно ответил он. — Подозрение в соучастии в цареубийстве через внесение сторонней алхимической смеси в ритуальный сосуд. Мира, запиши.

— Второе, — продолжала я, чувствуя, как под кожей снова нарастает пульсация жара. — Никакой магии ко мне без предварительного объяснения и моего согласия. Никаких заморозок, внушений или подавления воли. Ваша ледяная печать сдерживает кровь, но превращает мою кисть в кусок мертвого мяса. Я должна знать, что вы со мной делаете, прежде чем вы протянете руку.

Вард нахмурился. Его взгляд скользнул по моим побелевшим пальцам, скованным ободом инея:

— Магия — следственный инструмент, госпожа Орсен. Если кровь принца начнет выжигать ваши ткани изнутри, у меня не будет времени испрашивать ваше дипломатическое разрешение на спасение вашей же руки.

— Тогда сформулируйте это иначе: применение силы допустимо исключительно при прямой угрозе жизни носителя, с немедленной фиксацией в протоколе, — парировала я. — Но вы не станете использовать холод как средство допроса. Ни словом. Ни прикосновением.

Торен молчал несколько секунд, разглядывая меня так, словно видел сквозь шерсть платья скрытый стальной корсет.

— Принимается. С оговоркой о неотложной помощи. Дальше.

— Третье. Я имею право видеть каждое вещественное доказательство, которое вы приобщаете к делу, и заверять копии описей. Если мы идем по следу заговора, я должна понимать, куда и зачем меня везут. И четвертое: госпожа Сенн идет с нами как независимый хранитель цепи доказательств. Я не останусь наедине с вашими солдатами на перевалах.

Мира Сенн замерла с пером в воздухе. Она явно не ожидала, что станет частью торга.

— Архивисты не покидают замок без санкции Совета, — сухо заметила она.

— Совет объявил закрытое дознание в обход закона, — возразила я, глядя на нее. — Если материалы останутся здесь, к вечеру Хальвар сожжет книги, а пепел развеет по ветру. Единственный способ сохранить архив живым — нести его копию вместе с материалами следствия. Вы сами это знаете, госпожа Сенн. Вы служите не Совету. Вы служите записи.

Мира медленно перевела взгляд на Торена.

Магистр не выглядел удивленным. Напротив, в глубине его серых глаз мелькнуло мрачное удовлетворение человека, чьи скрытые расчеты только что совпали с чужими требованиями.

— Мира берет походный регистрационный сундук и гербовые книги первой печати, — отрезал Вард. — Это решено. Теперь мои условия, госпожа Орсен.

Я приготовилась к худшему.

— Первое: на тракте вы подчиняетесь моим приказам, касающимся безопасности отряда. Никаких тайных писем на южные заставы, никаких попыток бегства. Если вы попытаетесь скрыться, я сочту это доказательством вины и закрою дело по законам военного времени. Второе: вы предоставляете мне неограниченный доступ к вашему профессиональному знанию. Вы наизусть помните южные торговые регламенты, шифры канцелярии Северана и графики поставок кристаллов. Вы будете отвечать на мои вопросы полностью и без уловок.

— Только в рамках расследования гибели Эйрика, — уточнила я. — Государственные тайны Лиоры, не относящиеся к яду и караванам, останутся закрытыми.

— Договорились, — Торен кивнул архивистке: — Запечатай протокол условий, Мира. По форме двойного согласия.

Архивистка работала молча и споро. Через пять минут на столе лежали две одинаковые полосы плотного серого пергамента, исписанные мелким, убористым почерком. Торен прижал к теплому воску тяжелый серебряный перстень с шестигранной эмблемой коронного магистра. Я прижала свой личный дорожный штамп из слоновой кости, который чудом остался в кармане платья.

Бумага легла в мой карман. Маленький щит против целой империи, но теперь между мной и эшафотом стоял северный закон, за нарушение которого Варду пришлось бы отвечать собственной головой.

— С процедурой покончено, — произнес магистр, и тон его голоса стал деловым, лишенным прежней настороженности. — Покажи образец, Мира.

Архивистка подошла к железному шкафу в глубине покоя, повернула два ключа и достала массивный свинцовый контейнер с толстыми стенками. На крышке темнели свежие оттиски личной печати старого регистратора Олафа.

Она осторожно сняла крышку.

Внутри на бархатной подушке лежали две хрустальные чаши. Правая — пустая, с чистым донышком. Левая — покрытая изнутри страшной, черной коркой пригоревшей смолы, от которой даже сквозь холод комнаты несло жженой серой и тухлым металлическим осадком. Рядом покоилась граненая игла, острие которой потемнело и обуглилось.

— Цепь хранения не нарушена, — тихо сказала Мира. — Олаф передал ящик мне лично в руки через малый лифт галереи. Никаких промежуточных звеньев. Состав в левой чаше вступил в реакцию с кровью принца за три секунды до его падения.

Торен даже не нагнулся к чаше. Он уже видел результат.

— Синтетический осадок не варят на коленке в походных шатрах, — проговорил он. — Для его стабилизации нужны тонны соли и постоянная отрицательная температура. На Севере есть только пять мест, где возможна подобная лаборатория. И первое из них — на перевале Белого Уступа.

— Почему вы так уверены, что кровь ведет именно туда? — спросила я, сдерживая дрожь.

— Потому что сейчас мы снимем печать и спросим у нее сами, — ответил Вард.

Он подошел ко мне вплотную. От него снова пахнуло сухим, режущим морозом.

— Положите руку на плиту, Лавиния.

Я вздрогнула от звука собственного имени, но подчинилась. Опустила предплечье на массивный, вмурованный в самый центр пола гранитный блок — пороговый камень Архива. Старый, истертый тысячами подошв темный гранит был покрыт едва заметной сетью геометрических насечек — древними дорожными рунами первых северных строителей, служившими когда-то межевыми знаками границ.

Торен встал рядом. Его высокая фигура нависла надо мной, заслоняя свет тусклого фонаря.

— Будет больно, — предупредил он без тени жалости, но с той странной, пугающей внимательностью, от которой по спине пробежал озноб. — Я сниму холод резко. Не дергайтесь. Если разорвете линию, восстановить след не удастся.

— Снимайте, — выдохнула я сквозь зубы.

Его длинные, изуродованные сетью багровых лопнувших сосудов пальцы легли поверх ледяного обода на моем запястье.

Прикосновение обожгло. Не холодом — сухим, кусачим жаром обнаженного нерва. Торен глубоко вдохнул, и ледяная корка под его пальцами с тихим, сухим треском рассыпалась в серую пыль.

Жидкий огонь внутри моих жил вырвался на свободу.

Я глухо застонала, вцепившись ногтями левой руки в край собственного платья, чтобы не закричать. Кровь мертвого принца, запертая на несколько часов, вскипела с новой, удесятеренной яростью. Рубиновые нити под кожей вспыхнули ярким, зловещим светом, просвечивая сквозь бледную плоть тончайшей паутиной.

Они не стали подниматься к локтю.

Повинуясь неведомой, жуткой тяге, капли на поверхности раны стекли вниз, к самой кости сустава, и замерли над темным камнем пола.

Пороговый гранит под моей рукой мелко, ощутимо завибрировал.

Древние межевые насечки на плите отозвались. Тонкая щель между камнями слабо засветилась пепельно-голубым отблеском. Кровавая вязь на моей кисти дернулась, изогнулась под невозможным прямым углом и вытянулась тонкой, идеально прямой алой иглой, указывая направление.

Она указывала не на юг, в сторону Лиоры. И не на запад, к столице Севера, где заседал Совет.

Острие стрелы под моей кожей смотрело строго на северо-восток. В глухие, заброшенные отроги Серых гор, вдоль ветки старого заброшенного тракта, по которому уже полвека не ходили торговые обозы. Прямо в сторону Белого Уступа.

Но под стрелой, у самого основания моего большого пальца, проступил еще один знак. Крошечный, четкий символ, похожий на перечеркнутый ромб с двумя точками по краям.

Торен замер, не убирая руки от моего предплечья. Его пальцы едва заметно дрогнули.

— Этого не было в описаниях королевских печатей, — глухо произнес он.

— Разумеется, не было, — прошептала я, чувствуя, как по виску стекает капля холодного пота. Боль начала отступать, сменяясь тупым, тянущим жаром. — Это не северный герб, магистр. Это таможенный знак старого склада соли. Такие ставили на пограничные караваны во времена великой блокады тридцать лет назад.

Вард медленно поднял на меня глаза. В их бесцветной глубине больше не было сомнений — лишь азарт охотника, нащупавшего след крупного зверя.

— Значит, принц Эйрик оставил нам не просто посмертное проклятие, — сказал он, убирая руку. Морозная волна схлынула, оставив на коже странное, пустое ощущение утраты тепла. — Он оставил нам накладную на чужое преступление. Собирайтесь, госпожа советница. До Белого Уступа два дня тяжелой скачки. И если Хальвар поймет, куда мы едем, до перевала мы можем не доехать.

Глава 3

Гранит под моей ладонью остывал медленно, словно не камень лежал в фундаменте Архива, а остывающий труп огромного зверя.

Алая стрела на моем запястье больше не пульсировала слепым бешенством. Она застыла тонкой, натянутой струной, указывая строго на северо-восток, а перечеркнутый ромб у основания большого пальца налился густым, темным багрянцем. Кожа вокруг знака горела, но этот жар был уже не ядовитым, а тянущим, требовательным, будто под эпидермис загнали живую компасную иглу.

Торен Вард не убирал руки с моего предплечья еще несколько долгих секунд.

Я чувствовала сквозь тонкую ткань рукава исходящий от его пальцев холод — ровный, сухой, сковывающий дрожь. Его взгляд был прикован к ромбу. Ни тени растерянности, ни следа сомнения: следователь высшего ранга разбирал неизвестную улику так же хладнокровно, как полковой хирург рассекает нагноившуюся рану.

— Таможенный знак, — глухо повторил магистр. Он убрал руку, и на коже сразу остался фантомный след ледяного ожога. — Вы утверждаете, что покойный принц начертал на вас контрабандную метку тридцатилетней давности?

— Я утверждаю то, что вижу своими глазами, магистр Вард, — я выпрямилась, осторожно размяв затекшие пальцы правой руки. Боль отозвалась в локте тупой ноющей волной, но лицо мое оставалось спокойным. — И советую вам вглядеться внимательнее, пока вы не подняли по тревоге половину гарнизона.

Я указала кончиком ногтя на поперечные штрихи, расходившиеся от центральной линии через каждые полдюйма:

— Посмотрите на интервалы. Если бы Эйрик чертил военный маршрут, засечки обозначали бы дневные переходы или почтовые станции коронного тракта. Расстояние между ними было бы одинаковым — двенадцать или пятнадцать северных верст. Но здесь первый отрезок короткий, второй втрое длиннее, а третий рассечен надвое.

Мира Сенн подошла ближе, бесшумно ступая в мягких кожаных туфлях. Она поднесла стеклянный колпак масляного фонаря к самому моему запястью, щурясь сквозь желтоватый свет. В руке архивистки блеснула тонкая костяная линейка.

— Двенадцать делений, — сухо констатировала Мира, приложив ребро линейки к моей коже, не прикасаясь к ней. — Четыре малых шага, пропуск, затем тройная насечка.

— Это шкала весового сбора, — пояснила я, глядя прямо в бесцветные глаза Торена. — Старый регламент великой блокады. Именно так тридцать лет назад шифровали цепочки складов принудительного хранения соли. Каждая засечка — не миля пути, а контрольный пункт взвешивания перед перевалом. И ромб с двумя точками означает не сам форпост Белого Уступа. Он указывает на нижнюю таможенную факторию у подошвы скалы.

Вард нахмурился. Между его темными бровями залегла глубокая резкая складка:

— Фактория заброшена со времен перемирия. Официально там пустые соляные погреба, которые гарнизон использует под ледники для солонины.

— Официально, — подчеркнула я с легким нажимом. — А неофициально принц Эйрик перед смертью шепнул мне, что три каравана с кристаллами не дошли до гарнизонов, но в ведомостях Хальвара значатся принятыми на баланс. Если вам нужно спрятать тонны южного сырья и оборудование для варки синтетической крови, вы повезете их на верхний бастион на глазах у сотен солдат? Или сгрузите в старых штольнях фактории, куда комендант не заглядывал последние десять лет?

Торен молчал. Он сделал два неторопливых шага по каменным плитам, заложив руки за спину. Полы его темного колета качнулись, открыв рукоять короткого стилета в ножнах из черной тюленьей кожи.

— До Белого Уступа есть две дороги, — наконец произнес он, и в его голосе зазвучал металл командира, привыкшего единолично диктовать условия. — Первая — королевский почтовый тракт. Расчищенная гать, регулярные пикеты, смена лошадей через каждые четыре часа. Если пойдем по нему на легких санях, будем у ворот крепости к завтрашнему полудню.

— И на первой же станции нас встретит рота капитана Келлера с новым предписанием Совета о моем немедленном аресте, — парировала я без малейшей запинки.

Вард резко остановился и обернулся ко мне:

— Келлер подчиняется гарнизонному уставу. Пока открыто Холодное расследование, он не посмеет встать поперек магистерского знака.

— Он не станет вставать поперек, магистр. Он просто задержит курьеров, объявит карантин по тракту или сломает колесо на переправе, пока Хальвар собирает Большой круг, чтобы лишить вас полномочий заочно, — я сделала шаг к столу, опершись здоровой рукой о край столешницы. — Но хуже другое. Почтовый тракт идет по гребню холмов. Он огибает старую факторию на пять верст севернее. А если моя рука привязана к пограничным межевым камням, что произойдет, когда мы свернем с тарифного пути на военную дорогу?

Торен медленно перевел взгляд на мою кисть, где рубиновая линия под кожей тихо мерцала багровым светом.

— Магическая привязка потеряет натяжение, — нехотя признал он. — Линия может рассеяться. Или пойти внутрь тканей.

— Вот именно. Она начнет выжигать сосуды, — подтвердила я. — Мы пойдем вторым путем. Нижним соляным трактом по руслу сухой реки.

— Нижний тракт занесен снегом, — отрезал Торен. — Там нет застав, нет сменных упряжек, а скалы вдоль ущелья — идеальное место для засады. Любой десяток наемников с арбалетами зажмет нас в каменном мешке.

— Зато там стоят пограничные весовые камни, — я не отступила ни на дюйм, выдерживая тяжесть его взгляда. — И самое главное, магистр: нижняя фактория — это территория двойного таможенного соглашения. По договору Лиоры и Севера комендант Белого Уступа не имеет права опечатать ее в одиночку. Чтобы открыть закрытые соляные погреба, вам потребуется присутствие южного торгового советника. Меня. Если вы въедете в гарнизон по верхнему тракту как следователь с арестованной шпионкой за спиной, вам укажут на дверь и сошлются на приказ Совета. Если мы явимся снизу с требованием совместной инспекции пограничного склада по предварительному протоколу мира — им придется впустить нас в подвалы под запись в книгу союза.

Тишина в покое сделалась почти осязаемой. Было слышно, как в железной плошке под пером Миры Сенн тихо шипит влажный чернильный осадок.

Архивистка подняла голову от реестра:

— Статья двенадцатая мирного регламента о нейтральных хранилищах. Она действительно не аннулирована, магистр. Ни Совет, ни комендант не смогут объявить осмотр незаконным без созыва чрезвычайной комиссии обеих корон. А комиссия собирается не быстрее двух недель.

Торен смотрел на меня так, будто впервые видел женщину целиком — не как помеху, не как потенциальную цареубийцу и даже не как свидетельницу, выторговавшую себе охранную грамоту. Он видел расчетливого игрока, знавшего слабые швы государственной машины лучше, чем он сам знал уставы гарнизонной службы.

— Вы рискуете свернуть себе шею в сугробах, госпожа Орсен, — негромко сказал он. В глубине его серых глаз блеснула холодная, опасная искра. — И требуете, чтобы следствие Короны пошло по тропе контрабандистов только ради того, чтобы вы сохранили за собой право голоса на пороге крепости.

— Я требую, чтобы мы добрались до правды живыми, — отчеканила я. — И чтобы доказательства, ради которых погиб ваш принц, не сгорели в печи коменданта до того, как вы успеете их зарегистрировать. Вы хотели знать, куда ведет кровь? Она ведет на склад. Решайте, магистр. Или мы едем по моему маршруту, или вы везете в Варден мой труп с омертвевшей рукой.

Вард не ответил сразу. Он медленно подошел к конторке, взял чистое гусиное перо, обмакнул его в чернила и твердой рукой вывел на путевом листе, подготовленном Мирой, всего одну строку.

— Нижний соляной тракт. Выезд через тайный потерн восточной башни через тридцать минут, — бросил он, даже не глядя на меня, но в этом небрежном жесте крылась безоговорочная уступка. Моя первая настоящая победа над его единоличной властью. — Мира, походный сундук готов?

— Запечатан на два ключа, магистр, — архивистка захлопнула тяжелую дубовую крышку переносного ларца, обитого полосами кованого железа. — Оригиналы условий, образец церемониальной чаши с иглой и коронная выписка о Холодном расследовании внутри.

— Тогда поднимай Ярека. Пусть седлает шестерых выносливых битюгов и берет сани для архива.

Через четверть часа мы спустились в нижние подземные конюшни замка.

Здесь пахло прелым сеном, конским потом, дегтем и застоявшимся ледяным туманом, тянувшим из открытых сточных каналов. Огромные северные кони — мохноногие, широкогрудые, с густыми гривами — глухо всхрапывали в полумраке стойл, переступая тяжелыми копытами по мокрому настилу.

Возле низких саней, на которых уже был намертво увязан брезентом архивный сундук, стоял офицер.

Широкий в кости, коренастый, в потертом кожаном панцире поверх стеганого поддоспешника, он проверял подпруги с той неторопливой сноровкой человека, для которого седло давно стало привычнее постели. Левую половину его обветренного, грубого лица пересекал старый белесый шрам, стягивавший угол рта в постоянную кривую усмешку.

— Все готово, Торен, — произнес офицер хриплым, простуженным басом. Он не назвал Варда магистром — между ними чувствовалась давняя, окопная спайка людей, не раз прикрывавших друг другу спину в пограничных стычках. — Стража у восточных ворот предупреждена. Смена караула через десять минут, уйдем чисто. Только скажи мне: зачем мы тащим с собой южанку? Совет уже назначил награду за ее голову. Если Келлер узнает…

— Лейтенант Хольт, — оборвал его Вард коротким ледяным тоном, не допускавшим возражений. — Госпожа Орсен находится под моей личной защитой по чрезвычайному следственному протоколу. Ее безопасность — ваша прямая служебная обязанность наравне с сохранностью коронных книг. Вопросы есть?

Ярек Хольт замер с затянутым ремнем в руках. Его цепкие, маленькие карие глаза метнулись ко мне — оценивающе, остро, без страха, но с затаенной неприязнью солдата к чужеземной знати. Затем он медленно выдохнул клуб сизого пара, криво усмехнулся и коротко кивнул:

— Никаких вопросов, магистр. Моя голова за ее голову.

Он повернулся к стоявшим позади саней четверым рядовым гвардейцам следственного ведомства — молчаливым, хмурым парням в серых суконных плащах с глухими капюшонами — и коротко махнул рукой:

— По коням. Шевелитесь, щенки.

Мира подошла ко мне, держа в руках тяжелый дорожный сверток:

— Наденьте это, советница. В вашем лиорском плаще вы окоченеете через два вершка пути.

Сверток оказался длинным дорожным тулупом из плотного северного сукна, подбитым густым волчьим мехом. Он был тяжелым, пах сушеной полынью и вымороженной шерстью, но стоило мне накинуть его на плечи и запахнуть полы, как благодатное тепло отрезало сырой подвальный сквозняк. Следом Мира протянула мне высокие походные сапоги на войлочной подошве и пару перчаток.

Правая перчатка была перешита: внутренний шов на запястье отсутствовал, позволяя приподнять край кожи одним движением пальцев, чтобы видеть багряный след.

— Спасибо, — тихо сказала я архивистке.

Мира лишь сухо поджала губы:

— Записи нужны живые свидетели, госпожа Орсен. Мертвые показаний не заверяют.

Мы выехали через узкий сводчатый потерн, выбитый прямо в толще скалы под восточным бастионом Вардена. Кованая железная решетка поднялась с глухим скрежетом, выпустив наш маленький отряд в белесое, холодное марево раннего утра.

Северный ветер ударил в лицо словно мокрой холщовой тряпкой, перехватив дыхание.

Замок Варден остался позади — колоссальная черная громада гранитных башен, тонущая в низких сизых тучах. Впереди расстилалась бескрайняя, мертвая равнина, изрезанная серыми каменными грядами и занесенная плотным, слежавшимся настом. Ни дорог, ни жилья. Лишь тонкая цепочка конских следов, мгновенно заметаемая поземкой.

Я ехала на невысоком гнедом мерине сразу за Вардом. Торен держался в седле прямо, не ссутулившись под порывами колючего ветра; его широкий серый плащ был наглухо застегнут, а капюшон откинут назад, открывая тронутые сединой виски. Казалось, морозная стужа не трогала его вовсе — напротив, он будто черпал из нее свою пугающую, непоколебимую устойчивость.

Через два часа монотонной скачки равнина сменилась глубоким, извилистым оврагом. Это и было русло сухой реки — старый соляной тракт.

Высокие глинистые берега, заросшие низким корявым кустарником, защищали от ледяного бокового ветра. Лошади шли шагом, тяжело проваливаясь в переметы. Гвардейцы во главе с Яреком держались чуть впереди, зорко вглядываясь в серые уступы наверху.

Я натянула поводья здоровой рукой, чувствуя, как под волчьим мехом тулупа снова просыпается тянущая боль.

Сдернув край правой перчатки, я взглянула на запястье.

Кровь Эйрика изменилась.

Прямая алая линия, указывавшая на Белый Уступ, больше не была гладкой. Она вибрировала мелкой, отчетливой дрожью, отзываясь на каждый шаг лошади. Но главное — у самого основания кисти, прямо под перечеркнутым таможенным ромбом, проступил новый знак.

Тончайшая дуга, похожая на ущербный серп луны, перечеркнутая тремя крошечными поперечными рисками.

Пока я вглядывалась в рисунок, крайняя риска с тихим, неслышным покалыванием… растаяла. Исчезла, растворившись в бледной коже без следа.

Сердце пропустило удар. Это был не просто маршрут. Это были песочные часы.

— Что там? — раздался рядом негромкий голос.

Торен придержал своего коня, поравнявшись со мной. Его конь тихо всхрапнул, выпустив струю пара, пахнущего овсом. Светлые глаза магистра скользнули по моей обнаженной руке.

— Метка времени, — ответила я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя внутри все похолодело. — Три риски. Одна только что погасла.

Вард медленно перевел взгляд на серое, тяжелое небо над оврагом:

— Две трети суток. Столько держится стабилизация алхимического состава до естественного распада живой фракции. Если мы не достигнем первой фактории до того, как исчезнет последняя черта, след принца просто сгниет в вашей плоти.

— Вы знали об этом? — спросила я, глядя ему прямо в лицо.

— Я предполагал, — он не отвел взгляда. В его словах не было раскаяния, лишь безжалостная констатация фактов. — Королевская кровь не может оставаться активной вечно вне тела носителя. Эйрик загнал в вас формулу, рассчитанную на предельный срок конного перехода. Он знал, сколько времени нужно, чтобы добраться до первого узла.