Последний джентльмен

Каплун сказал мне тогда:

– Сережа, ты стал другим человеком. Ты больше не грузчик. Ты – бизнесмен. Но помни: бизнес – это не только деньги. Это – ответственность. За себя, за партнёров, за людей, которые на тебя работают. Если ты забудешь об этом – ты потеряешь всё. Я видел, как это происходит. Люди получают деньги – и сходят с ума. Они начинают думать, что они – боги. А богов, Сережа, не бывает. Бывают только люди. И люди – слабые. Помни это.

Я запомнил. Я запомнил всё, что он говорил. Потому что чувствовал: эти слова – не просто слова. Это – карта. Карта мира, в который я только что вошёл. Мира, где нет правил, но есть законы. Мира, где всё продаётся, но не всё покупается. Мира, где джентльмен – это не тот, кто в смокинге, а тот, кто умеет выжить. И я хотел стать таким джентльменом.

Я не знал, что через год ко мне придут люди Макара. Я не знал, что через два года я буду платить дань бандитам. Я не знал, что через десять лет я предам Каплуна. Я не знал, что через двадцать лет я буду сидеть в ресторане «Пушкинъ» и рассказывать эту историю молодому человеку с блокнотом.

Я знал только одно: я больше не грузчик. Я – Сергей Кузнецов. И я иду вверх.

Глава 2. Первый миллион

Москва, зима – весна 1993 года

Первый миллион я заработал не на гречке. Это важно понимать. Миллион — он ведь не приходит от одной сделки, как в кино. Он собирается по крупицам, из десятков мелких дел, каждое из которых кажется незначительным, пока не сложишь их вместе. Я заработал свой первый миллион на пшене, овсе и на одной очень странной истории с чечевицей, о которой до сих пор вспоминаю с улыбкой.

Но начну по порядку.

После той первой партии гречки мы с Каплуном не стали почивать на лаврах. Он говорил: «Сережа, деньги, которые лежат в банке, — это не деньги. Это обещание. А обещание, как ты знаешь, можно не выполнить. Деньги должны работать. Каждую минуту. Каждую секунду. Иначе ты — не бизнесмен, а коллекционер фантиков».

Мы сняли ещё один склад — на этот раз на Дмитровском шоссе, ближе к центру. Там было сыро, но дешевле. Мы купили старый грузовик «ГАЗ-53» — раздолбанный, но на ходу. Водителем стал Михалыч, тот самый молчаливый мужик из Рязани. Он переехал в Москву, снял комнату в Марьино и стал нашим первым штатным сотрудником. Зарплата — тридцать тысяч рублей в месяц. По тем временам — прилично. Михалыч был доволен. Он никогда не жаловался и никогда не просил прибавки. Он просто работал. И я понял: такие люди — золото. Их надо беречь.

Каплун тем временем носился по стране как угорелый. Он находил склады, договаривался с директорами, давал взятки, выбивал документы. Он умел разговаривать с людьми так, что они верили ему с первого слова. Я до сих пор не понимаю, как он это делал. Может быть, дело было в голосе — спокойном, уверенном, чуть насмешливом. Может быть, в глазах — внимательных, тёплых, но с холодной искрой на дне. А может быть, в том, что он никогда не врал напрямую. Он всегда говорил правду — но не всю. И это было самое опасное.

В январе девяносто третьего мы получили первый серьёзный заказ. Не от частников, не от рынков, а от государства. Воинская часть в Подольске искала поставщика круп для солдатских столовых. На тендер пришли пять компаний. Мы были самыми маленькими. У нас не было ни связей, ни истории, ни репутации. Был только один козырь: Каплун знал начальника продовольственной службы округа — полковника Гриценко.

Они встретились в ресторане «Прага» на Арбате. Я был там — впервые в жизни в таком заведении. Белые скатерти, хрустальные рюмки, официанты в бабочках. Я чувствовал себя чужим. Каплун — как дома. Он заказал коньяк, осетрину, чёрную икру — и вёл разговор так, будто они с полковником старые друзья.

— Товарищ полковник, — говорил Каплун, подливая коньяк. — Вы же понимаете: армия — это не просто структура. Это организм. И если организм плохо кормить, он начинает болеть. Ваши солдаты — это ваш организм. Вы хотите, чтобы они были здоровы?

— Хочу, — отвечал Гриценко, мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и красными прожилками на щеках.

— Тогда вам нужны мы. Мы поставляем крупы высшего сорта. Не бодягу, не отходы, не то, что осталось на складах после распила. Мы даём реальный товар. И мы даём его по цене ниже рыночной. Вам нужны документы? Будут документы. Вам нужны гарантии? Будут гарантии. Вам нужно, чтобы всё было чисто? Всё будет чисто.

Полковник смотрел на него долго. Потом сказал:

— А вы знаете, Борис Исаакович, что за такие слова в прежние времена сажали?

— Знаю, — улыбнулся Каплун. — Но прежние времена прошли, товарищ полковник. Теперь другие времена. И в этих временах выживает тот, кто умеет договариваться. Вы — умеете. Я — умею. Давайте договариваться.

Контракт мы подписали через две недели. Тридцать миллионов рублей на год — поставка пшена, перловки и гречки для трёх дивизий. Это был прорыв. Я не спал две ночи, считая логистику: сколько грузовиков нужно, сколько людей, сколько времени на дорогу. Каплун смеялся: «Сережа, ты как бухгалтер. Расслабься. Главное — контракт. Остальное сделаем».

Мы сделали. За месяц мы наладили цепочку поставок. Я лично ездил в часть, проверял склады, разговаривал с поварами. Солдаты ели нашу гречку — и не жаловались. Это была моя первая настоящая гордость. Не деньги, не контракт — а то, что я накормил людей. Пусть это были солдаты, пусть они не знали моего имени, но я чувствовал: я делаю что-то важное.

Каплун, впрочем, смотрел на это иначе.

— Ты слишком серьёзно относишься к работе, — сказал он однажды вечером, когда мы сидели в нашем подвале на Таганке и пили чай с сушками. — Это плохо. Серьёзность убивает гибкость. А гибкость — главное качество бизнесмена. Ты должен уметь смеяться над тем, что делаешь. Иначе ты сойдёшь с ума.

— Я не могу смеяться, — ответил я. — Я слишком долго был никем. Теперь я кто-то. И я боюсь это потерять.

— Вот в этом и проблема, Сережа. Ты боишься. А страх — это то, что делает человека слабым. Я не боюсь ничего. Поэтому я выигрываю.

Я не стал спорить. Я знал, что он прав и неправ одновременно. Прав — потому что страх действительно сковывает. Неправ — потому что без страха человек перестаёт быть человеком. Он становится хищником. А хищники, как известно, живут недолго. Их убивают другие хищники. Или охотники.

Первый миллион пришёл ко мне весной. Мы продали партию пшена в Нижний Новгород — крупную, на сто двадцать миллионов рублей. Каплун взял семьдесят процентов, я — тридцать. Моя доля составила тридцать шесть миллионов. По курсу — около ста тысяч долларов. Я стал долларовым миллионером? Нет. Но я стал человеком, у которого есть капитал. Настоящий капитал. Не квартира, не машина, не дача. Деньги, которые можно вложить. Деньги, которые делают деньги.

Я помню тот день, когда увидел цифру на счёте. Я сидел в банке «Менатеп» на Новом Арбате — мраморный пол, кожаные кресла, охрана с автоматами. Менеджер — молодая женщина с длинными ногтями — протянула мне выписку. Я посмотрел на цифру и не поверил. Тридцать шесть миллионов. Я пересчитал нули. Потом ещё раз. Потом попросил менеджера пересчитать. Она улыбнулась и сказала: «Всё верно, Сергей Васильевич. Поздравляю».

Я вышел на улицу. Был март, солнце светило ярко, снег таял, и Москва казалась почти красивой. Я стоял на Новом Арбате, смотрел на людей, которые бежали куда-то, и думал: я больше не один из них. Я — другой. Я — человек с миллионом. Я — Сергей Кузнецов, который ещё год назад стоял на Казанском вокзале с рюкзаком картошки. Теперь у меня есть деньги. Теперь у меня есть будущее.

Я не позвонил никому. У меня не было друзей. У меня не было родственников, с которыми я общался. Отец сидел, мать умерла, когда мне было семнадцать. Я был один. Совершенно один. И это было странное чувство — одновременно свобода и пустота.

Я приехал в наш офис. Каплун сидел за столом и читал «Коммерсантъ».

— Ну что? — спросил он, не поднимая глаз.

— Тридцать шесть миллионов, — сказал я.

— Хорошо. Теперь у тебя есть деньги. Что ты с ними сделаешь?

Я не знал. Я не думал об этом. Я думал только о том, как их заработать.

— Я не знаю, — честно ответил я.

— Вот это плохо, — сказал Каплун, откладывая газету. — Деньги без цели — это мусор. Они либо сгорят, либо тебя сожгут. Ты должен понять, зачем тебе деньги. Не «чтобы было», а зачем. Пока ты не поймёшь — ты не бизнесмен. Ты просто удачливый мальчик, которому повезло.

Он был прав. Я это чувствовал. Я заработал деньги, но не знал, что с ними делать. Я не хотел покупать машину — я не умел водить. Я не хотел покупать квартиру — мне было достаточно моей комнаты в коммуналке, где я уже сделал ремонт. Я не хотел ехать за границу — я не знал языков. Я просто хотел, чтобы деньги были. И это было тупиком.

Тогда я пошёл к Лене.

Лена работала в нашем офисе — я взял её на должность экономиста в феврале. Она пришла на собеседование в сером костюме, с папкой документов и с таким выражением лица, будто она уже всё про нас знала. Я спросил: «Почему вы хотите работать у нас?» Она ответила: «Потому что вы — единственная компания в Москве, которая продаёт гречку и не пытается меня обмануть. Я проверила ваши документы. Они чистые. Мне это нравится».

Я взял её сразу. Не потому, что она была красивой — хотя она была очень красивой. А потому, что она была честной. В мире, где все врали, честность была роскошью. И я хотел, чтобы эта роскошь была рядом со мной.

Лена сидела за своим столом, когда я вошёл. Она подняла глаза — серые, спокойные, внимательные.

— Сергей Васильевич, — сказала она. — У меня есть предложение.

— Какое?

— Мы теряем деньги на логистике. Наши грузовики ходят полупустыми. Если мы объединим поставки — например, будем возить гречку в Нижний Новгород, а оттуда забирать что-то другое — мы сэкономим до двадцати процентов. Я посчитала. Вот расчёты.

Она протянула мне папку. Я открыл её и увидел таблицы, графики, схемы. Это была не просто работа — это была страсть. Она думала о нашем бизнесе больше, чем я. И это меня поразило.

— Лена, — сказал я. — Вы хотите стать моим партнёром?

Она посмотрела на меня внимательно.

— У вас уже есть партнёр. Борис Исаакович.

— Борис — это другое. Он — стратегия. Вы — тактика. Мне нужны оба.

— Я подумаю, — сказала она. — Но у меня есть условие.

— Какое?

— Вы должны перестать называть меня «вы». Мне тридцать лет. Я не старуха.

Я засмеялся. Впервые за долгое время. Искренне, легко, как в детстве.

— Хорошо, Лена. Ты будешь моим партнёром.

Она кивнула и вернулась к своим таблицам. Я стоял и смотрел на неё. И понимал: вот она — цель. Не деньги. Не власть. Вот эта женщина, которая смотрит на мир спокойно и честно. Вот это — то, за что стоит бороться.

К лету девяносто третьего мы контролировали уже тридцать процентов рынка круп в Московской области. У нас было двенадцать сотрудников, три склада, пять грузовиков. Мы открыли представительство в Туле и планировали открыть в Калуге. Каплун говорил: «Сережа, мы строим империю. Настоящую империю. Через год мы будем контролировать половину рынка. Через два — весь рынок. А потом — выйдем за пределы области. Потом — за пределы России».

Я слушал его и верил. Потому что всё шло по плану. Всё было хорошо.

Слишком хорошо.

В августе девяносто третьего я впервые увидел Макара. Это было не в офисе — это было на стрелке, в ресторане «Метрополь». Каплун сказал: «Сережа, надо съездить. Есть разговор». Я не спрашивал, с кем. Я уже понимал: в нашем бизнесе есть люди, о которых лучше не знать слишком много.

Макар сидел за столиком у окна. Он был крупный — не толстый, а именно крупный, как медв

Осенью девяносто третьего мы пережили первый серьёзный кризис. В октябре Ельцин расстрелял Верховный Совет. Танки на улицах, стрельба, дым над Белым домом. Москва замерла. Рынки закрылись, банки заморозили счета, люди снимали деньги и прятали под матрасами.

Мы потеряли почти всё. Наши счета в «Менатепе» заморозили на две недели. Наши грузовики не могли выехать из города — все дороги перекрыли. Наши склады охраняли люди Макара, которые требовали денег вперёд.

Я сидел в подвале на Таганке, смотрел на телефон и ждал. Ждал, когда всё закончится. Ждал, когда можно будет снова работать. Ждал, когда вернётся нормальная жизнь.

Каплун пришёл через три дня. Он был бледный, уставший, но спокойный.

— Всё, — сказал он. — Закончилось. Ельцин победил. Теперь будет по-другому.

— Как по-другому?

— Жёстче. Свободы будет меньше. Но деньги будут. И это главное. Мы выживем, Сережа. Мы всегда выживаем.

Он был прав. Мы выжили. Через месяц счета разморозили, дороги открыли, склады вернули. Мы продолжили работать. Но что-то изменилось. В воздухе появилось ощущение, что всё это — временно. Что в любой момент может рухнуть. Что мы строим на песке.

Я стал осторожнее. Я начал откладывать деньги — не в банки, а в наличные. Я купил сейф и поставил его в своей комнате. Я начал думать о будущем — не только о завтрашнем дне, но о следующих годах.

Каплун заметил это.

— Ты стал параноиком, — сказал он.

— Я стал реалистом, — ответил я.

Он засмеялся. Но в его глазах я увидел что-то новое. Уважение. Он понял, что я вырос. Что я больше не мальчик, который верит всему. Что я стал мужчиной, который верит только себе.

Это было начало конца нашей дружбы. Хотя мы этого ещё не знали.

К декабрю девяносто третьего мой капитал составлял уже два миллиона долларов. Я купил квартиру на Тверской — большую, светлую, с видом на Кремль. Я купил машину — «Мерседес» в кузове W124, серый, надёжный, как танк. Я купил дачу в Подмосковье — небольшой дом с участком, где я мог бы отдыхать от города. Я стал тем, кем хотел стать. Я стал богатым.

Но я не чувствовал себя счастливым. Я чувствовал себя пустым. Как будто я долго шёл к цели — и когда достиг её, понял, что цель была не той. Что мне нужно что-то другое. Что-то, чего нельзя купить за деньги.

Лена заметила это первой. Она пришла ко мне в кабинет — уже не как сотрудница, а как партнёр. Она села напротив и сказала:

— Сергей, ты выглядишь уставшим.

— Я устал, — признался я. — Я устал всё время бояться. Устал всё время считать. Устал всё время думать, что кто-то придёт и всё отнимет.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Потому что я не знаю, как по-другому. Я не умею просто жить. Я умею только строить. И разрушать. И снова строить.

Она посмотрела на меня. Долго, внимательно, как умела только она.

— Может, тебе нужен кто-то, кто научит тебя просто жить?

— Может быть.

— Тогда начни с меня.

Я не понял, что она имела в виду. Но через неделю я понял. Она пригласила меня на ужин — в свою квартиру, не в ресторан. Она приготовила гречку с грибами. Ту самую гречку, на которой я сделал состояние. Мы ели, пили вино, разговаривали о пустяках. И я впервые за долгое время почувствовал себя человеком. Не бизнесменом, не партнёром, не «королём гречки». Просто человеком.

Я остался у неё до утра. Утром она сказала:

— Ты не должен думать, что это что-то значит. Я просто хотела, чтобы ты отдохнул.

— А если я хочу, чтобы это значило что-то?

— Тогда тебе придётся доказать, что ты этого достоин.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне.

— Я докажу.

Так закончился мой первый год в бизнесе. Год, который изменил всё. Я заработал свой первый миллион. Я потерял свою наивность. Я нашёл женщину, которую полюбил. Я узнал, что такое страх — и научился с ним жить.

Но главное было впереди. Впереди были Филипп Стоун, кризис двухтысячного восьмого, предательство Каплуна, империя, которую я построил и почти потерял. Впереди была вся моя жизнь.

А пока я сидел в своей новой квартире на Тверской, смотрел на Кремль и думал: что дальше? Куда идти? С кем идти? И зачем?

Ответов не было. Была только гречка. Гречка, которая накормила меня. Гречка, которая сделала меня богатым. Гречка, которая стала моей судьбой.

Я уснул в ту ночь спокойно. Впервые за долгое время. Потому что знал: завтра будет новый день. И в этом дне будет новая сделка. Новая победа. Новая жизнь.

Так началась моя империя. И так начался мой путь к тому, чтобы стать тем, кем я стал.

Королём гречки. Джентльменом по-русски. Человеком, который выжил.

Глава 3. Братск

Москва, осень – зима 1993 года

Слово «Братск» я впервые услышал от Каплуна в сентябре, за месяц до того, как увидел Макара лично. Мы сидели в нашем подвале на Таганке, пили чай с баранками, и Каплун вдруг сказал:

— Сережа, скоро к нам придут люди. Они будут говорить, что они — защита. Что они — крыша. Что без них мы пропадём. Ты должен знать: это не защита. Это дань. Но платить придётся.

— Кто они?

— Братск. Это не город. Это группировка. Люди, которые контролируют всё, что движется, дышит и приносит деньги в Москве и области. Они появились в конце восьмидесятых — сначала как спортивная секция, потом как кооператив, потом как банда. Теперь это система. У них люди в милиции, в прокуратуре, в мэрии. У них оружие, деньги, связи. И самое главное — у них репутация. О них говорят шёпотом. Их боятся.

— А ты их боишься?

Каплун посмотрел на меня. В его глазах была усталость — не физическая, а какая-то глубинная, как будто он видел слишком много и слишком давно.

— Я боюсь не их, Сережа. Я боюсь того, что будет, если они решат, что мы им не нужны. Потому что тогда они просто придут и заберут всё. И нас в придачу.

— И что мы будем делать?

— То, что делают все умные люди в этой стране. Мы будем платить. Тихо, спокойно, без нервов. И будем ждать. Ждать, когда они ослабнут. Когда их система даст трещину. Когда появится кто-то сильнее их. И тогда мы ударим. Но не раньше. Потому что если мы ударим раньше — они нас раздавят. Как клопов.

Я кивнул. Я уже понимал: в этом мире свои правила. И главное правило — не лезть на рожон. Особенно когда у тебя нет ствола.

Первый визит

Они пришли в октябре. Не трое, как я думал, а пятеро. Макар, двое его приближённых — молодые, стриженые, в одинаковых чёрных кожанках — и ещё двое, которые остались у дверей. Они не стучали. Они просто вошли. Как будто это был их офис, а не наш.

Макар сел в моё кресло — то самое, которое я купил за тысячу долларов, итальянское, кожаное, удобное. Он развалился в нём, как медведь в берлоге, и оглядел наш подвал с брезгливой улыбкой.

— Это что, офис? — спросил он. — Или подвал?

— Это офис, — ответил я. — Мы работаем здесь.

— Работаете, — повторил он. — Слышал. Хорошо работаете. Гречка, пшено, овёс. Молодцы. Но знаете, что я думаю? Я думаю, что вы работаете на моей территории. А на моей территории есть правило: кто работает — тот делится.

— Сколько? — спросил Каплун. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. Спокойный, как удав.

— Пока десять процентов. От оборота. Каждый месяц. Без задержек. Без excuses. Если задержите — будет двадцать. Если обманете — будет ноль. И вас тоже будет ноль.

Он засмеялся. Его люди засмеялись. Я не засмеялся. Я смотрел на него и думал: этот человек может убить меня и даже не вспомнить об этом. Он не злой. Он просто равнодушный. Как стихия. Как мороз. Как война.

— Договорились, — сказал Каплун. — Десять процентов. Но у меня есть условие.

— Условие? — Макар поднял бровь. — Ты ставишь условия мне?

— Да. Вы не вмешиваетесь в наши дела. Не приходите с проверками. Не трогаете наших людей. Мы платим — вы не мешаете.

Макар смотрел на него долго. Потом засмеялся — громко, раскатисто, как из бочки.

— Борис, ты наглый. Я это уважаю. Ладно. Договорились. Но запомни: если ты меня обманешь — я не буду разговаривать. Я просто приду и заберу всё. И тебя в придачу.

— Я не обману, — сказал Каплун. — Я слишком ценю свою жизнь.

— Вот и правильно. Пей.

Он налил коньяк — из моего графина, в мои рюмки. Мы выпили. Коньяк был хороший, французский, дорогой. Но я не чувствовал вкуса. Я чувствовал только одно: мы в клетке. И клетка захлопнулась.

Когда они ушли, я сел на стул — тот самый, который остался после Макара — и посмотрел на Каплуна.

— Что теперь?

— Теперь мы платим, — сказал он. — И работаем. И ждём.

— Чего ждём?

— Того момента, когда сможем ударить.

Он сказал это спокойно, как будто говорил о погоде. Но я услышал в его голосе что-то другое. Что-то холодное, твёрдое, как сталь. И понял: Каплун не собирается платить вечно. Он собирается отомстить. Просто пока не время.

Жизнь под данью

Первые месяцы были самыми тяжёлыми. Десять процентов от оборота — это не просто цифра. Это — минус десять процентов от прибыли, минус десять процентов от зарплат, минус десять процентов от развития. Мы не могли нанимать новых людей, не могли открывать новые склады, не могли покупать новые грузовики. Мы работали на Макара — и это было унизительно.

Каждое первое число месяца к нам приезжал человек от Макара — не сам Макар, а один из его «бухгалтеров», молодой парень с пустыми глазами и папкой для документов. Он садился за стол, открывал папку и говорил:

— Ну что, Сергей Васильевич, сколько мы заработали?

Я показывал ему отчёт. Он проверял. Иногда находил ошибки — не потому, что они были, а потому, что хотел показать свою власть. Тогда он говорил:

— Тут недоплата. Надо добавить.

— Какая недоплата? Всё по документам.

— Документы — это бумага. А деньги — это деньги. Добавь.

Я добавлял. Я не спорил. Я знал: спорить бесполезно. Они всё равно возьмут своё. Лучше отдать добровольно, чем ждать, когда придут с автоматами.

Лена видела, как я мучаюсь. Она приходила ко мне в кабинет, садилась напротив и говорила:

— Сергей, так нельзя. Мы не можем работать, если отдаём половину.

— Не половину. Десять процентов.

— Это только начало. Сегодня десять, завтра двадцать, послезавтра тридцать. Они будут брать больше и больше. Пока не заберут всё.

— Я знаю.

— И что ты собираешься делать?

— Ждать.

— Чего?

— Того момента, когда сможем ударить.

Она смотрела на меня и качала головой.

— Ты говоришь как Каплун. Он тоже всё время ждёт.

— Потому что он прав. В этой стране нельзя просто взять и отказаться. Надо ждать. Надо готовиться. Надо строить параллельную систему, о которой они не будут знать.

— Какую систему?

— Тайную. Свою. Ты поможешь?

Она посмотрела на меня. Долго, внимательно. Потом сказала:

— Помогу. Но у меня есть условие.

— Какое?

— Ты должен пообещать, что когда всё закончится — ты не станешь таким же, как они.

— Каким?

— Таким же жестоким. Таким же равнодушным. Таким же… мёртвым внутри.

Я хотел ответить, что не стану. Но я не мог. Потому что не знал, что будет дальше. Я не знал, кем я стану. Я знал только одно: я хочу выжить. А выживание иногда требует жестокости.

— Я постараюсь, — сказал я. — Это всё, что я могу обещать.

Она кивнула. И я понял: этого достаточно. Пока достаточно.

Параллельная система

Мы начали строить теневую схему в декабре. Это была идея Каплуна — гениальная в своей простоте.

— Смотри, Сережа, — говорил он, рисуя на салфетке в ресторане «Прага». — Вот наша официальная компания «Русское зерно». Она платит Макару десять процентов. Он знает о ней всё. Он считает, что контролирует нас. Но мы создадим вторую компанию. «Агро-Трейд». Она будет официально заниматься чем-то другим — например, поставками техники. А на самом деле — через неё мы будем проводить часть сделок. Макар будет думать, что мы зарабатываем меньше, чем на самом деле. А мы будем зарабатывать больше. И эти деньги пойдут не в общак, а в наш тайный фонд.

— А если он узнает?

— Не узнает. Потому что «Агро-Трейд» будет оформлена на другого человека. Не на нас. На номинального директора. Который ничего не знает. И который ничего не сможет рассказать, потому что ему нечего рассказывать.

— Кто это будет?

— Лена.

Я чуть не поперхнулся чаем.