Семимирье - 4. Возрождение Геоманта

– Отлично, – Горн развернулся к выходу, но на пороге задержался. – И ещё, Ульбрантец. Завтра к нам прибывает группа картэнских адептов. Учебная практика.

И что мне до них?

Я отлежал на койке час, пока соседи что-то ругали и играли в кости. Желудок сводило спазмами – запах жареного мяса не выветривался из носа. Игнорировать его было бессмысленно. Телу нужны силы, а не бодрость духа.

Встал. Пошёл к двери. Вольф, тот коренастый, посмотрел на меня с усмешкой.

– Сожрать чего захотелось, новичок? Иди. Только ложку с собой бери. А то дадут вонючую деревяшку облизанную.

В углу у двери стояла кадка с облупленными металлическими ложками. Я взял одну, потрогал черенок. Холодный, шершавый. Вышел за дверь.

Запах стал гуще, почти осязаемым. Дверь столовой была не закрыта, а распахнута внутрь на петлях. Свет лился наружу – жёлтый, неровный, от керосиновых или магических ламп. И шум. Не гвалт, а низкий, плотный гул десятка голосов, звон посуды, скрип скамеек.

Я зашёл внутрь. Помещение было просторным, но низким. Каменный пол, грубо сколоченные длинные столы и лавки. Стены – те же пористые плиты, но здесь они были закопчены до черноты. Дымоход где-то в углу явно не справлялся. Воздух стоял тяжёлый: пар от еды, дым, запах немытых тел, влажной шерсти и того самого мяса – жирного, настоящего.

За раздачей – женщина. Крепкая, ширококостная, с руками как лопаты. Лицо – плоское, без эмоций. Она черпала что-то из большого чугунного котла. Рядом на столе – ломти хлеба, тёмного, плотного, настоящего. И куски мяса на огромном блюде. Мясо было тёмно-коричневым, с поджаристой корочкой, плавало в мутноватом жире. От него и шёл дразнящий аромат.

Очереди не было. Подошёл к раздаче. Женщина посмотрела на меня пустыми глазами.

– Новенький. Паёк по норме А.

Она шлёпнула в мою миску густую похлёбку с кусками корнеплодов. Потом щипцами – кусок мяса, с капающим жиром. И ломоть хлеба. Всё без слов.

Нашёл свободное место в конце стола. Сесть пришлось рядом с двумя местными – они ели молча, быстро, не отрываясь от мисок. Я воткнул ложку в похлёбку. На вкус – солёная, с привкусом дыма и какой-то незнакомой, горьковатой травы. Съел. Потом взял мясо. Оно не поддавалось ложке. Пришлось взяться руками.

Мясо было жёстким. Волокнистым. Его нужно было рвать зубами, долго жевать. Вкус – дикий, насыщенный, не телятина или свинина, как в прошлом. Что-то другое. Дикое. Лесное. Может, местная тварь, может, импорт. Но это было МЯСО. Настоящее. Жир тек по пальцам, застывая липкой солоноватой плёнкой. Я ел, стараясь не чавкать, чувствуя, как каждый кусок наполняет желудок тяжёлым, долгожданным теплом.

Соседи доели, встали, унесли миски куда-то в угол, к бочке с водой. Я последовал их примеру. Сполоснул миску и ложку в прохладной, мутной воде. Вытер руки о штаны. Ложку забрал с собой.

На выходе, у двери, стоял тот самый Келлан. Курил самокрутку с едким, травяным дымом. Он кивнул на мои руки, ещё блестящие от жира.

– Почувствовал разницу? Между нашим пайком и ульбрантскими гранулами?

– Да, – сказал я, констатировав: – Мясо жёсткое.

Он фыркнул, выпустил струйку дыма.

– Жёсткое – это ладно. Главное, что оно есть. Здесь еда – топливо. Или ты её, или она тебя. Завтра на марше поймёшь.

Он отшвырнул окурок, который тут же зашипел в луже. Развернулся, пошёл к казарме. Я посмотрел на свои ладони. Жир уже впитался, кожа стала просто липкой. Запах мяса въелся в пальцы. Надолго.

Я тоже пошёл назад. В казарме стало тише. Кто-то уже спал. Я тоже лёг на свою койку, руки за голову. Желудок полон, тело отяжелело. Запах со столовой всё ещё витал в ноздрях, перебивая казарменную вонь.

Дикое мясо. Жёсткое топливо. Первый здешний урок, который усвоило тело, а не разум. Здесь всё будет таким – грубым, простым, без полутонов. Или съешь, или съедят тебя. Дома в последние годы так же, но тут кажется положение жестче.

С этими мыслями я и провалился в сон. На этот раз без сновидений.

Сон пришёл тяжёлый, как удар по голове. И в нём не было Пальноры.

Был запах. Другой. Тёплый, плотный, знакомый до слёз – запах жареной свинины с луком. Запах дома. Нашего старого дома, до того как стены стали выше, а окна – уже.

Я видел кухню. Не каменный мешок, а просторную комнату с большим деревянным столом. На столе – глиняная миска с дымящимся мясом. Розоватые ломти, обжаренные до румяной корочки, в луковом соку. Рядом – свежий хлеб, ещё тёплый, и деревянная солонка.

Мать была моложе. Лицо не жёсткое, а просто уставшее. Улыбка в уголках глаз. Она накладывала мне в тарелку. Полную тарелку. Не по норме. Просто потому что.

– Ешь, Тар, не копайся. Отец скоро придёт.

Отец… Его лицо я уже почти не помнил, но во сне оно было чётким. Широкие плечи, смеющиеся глаза. Он садился за стол, хлопал меня по плечу. Рука тяжёлая, тёплая.

– Молодец, сын, дрова колол? Заслужил.

Звуки. Не гул генератора, а тихое потрескивание дров в печи. Стук ножей о фаянс. Смех Миры, ещё совсем маленькой, сидящей на подушках. Лёгкий ветер за окном, шелест листьев на деревьях. На берёзах. Я был уверен во сне, что это берёзы.

Я брал кусок мяса. Оно было нежным. Таяло во рту. Соль, перец, сок… Настоящий вкус. Не просто калории. Радость. Простота. Ощущение, что мир прочен и безопасен. Что стены нужны только от ветра, а не от того, что ползёт в ночи.

Потом картинка дрогнула. Запах лука сменился. На сладковатую гниль. На гарь. Тёплый свет лампы померк, стал жёлтым и неровным, как свет пляриса в казарме. Звук ветра превратился в тот самый низкий, злой гул Пальноры.

Я проснулся. Резко. В темноте. Рот был пуст, но на языке ещё стоял привкус того, давнего мяса. Привкус потерянного мира. Мне было тринадцать, когда в последний раз сидел рядом с отцом.

А сейчас лежал и смотрел в потолок. Вспоминал не сон, а реальность. Ту самую свинью, которую зарезали перед первой зимой после Катаклизма. Её крик. Горячую кровь на снегу. Мать, которая тогда не плакала. Она просто разделывала тушу быстрыми, резкими движениями. А потом мы ели это мясо всю зиму. Каждый кусок был на вес золота. Последний.

Больше скотину не держали. Нечем было кормить. Да и твари вынюхивали быстро.

Я перевернулся на бок, лицом к стене. Холодный камень пах пылью и плесенью. Привкус сна медленно растворялся, вытесняемый знакомой горечью на языке.

Тот мир умер. Остались только его крохи в памяти. И в снах, которые здесь были опаснее любой твари. Потому что размягчали душу. Делали её уязвимой.

Я сжал кулаки, вдавил ногти в ладони. Острая боль вернула в настоящее. В казарму. В гул Пальноры. В завтрашний выход в «Трещину».

Сны – роскошь. Мясо из прошлого – яд для того, кто должен выживать сегодня.

Больше я не спал. Лежал и слушал, как за спиной храпит Вольф, и как где-то далеко, в глубине мира, содрогается в конвульсиях больная планета.

Утренний горн прозвучал не как музыка, а как предсмертный хрип. Металлический, рвущий слух. Я вскочил с койки за секунду до того, как Вольф швырнул в меня свернутое в комок одеяло.

– Подъём, Ульбрантец! Горн ждать не любит!

В казарме царила деятельная, молчаливая суета. Все одевались, проверяли снаряжение с автоматической, выверенной годами быстротой. Я последовал их примеру, натянул грубые штаны и куртку из плотной, пропитанной чем-то пахучим ткани, пристегнул нож, сунул за пояс щуп.

Расписание на доске гласило коротко и ясно: 07:00 – Площадь. Вводный инструктаж. Выход в зону «Трещина».

Келлан, проходя мимо, ткнул пальцем в последние слова.

– Легкотня. Разведка боем для новичков и картэнских неженок. Но «лёгкое» на Пальноре значит «смертельное всего в трёх местах, а не в десяти». Иди за мной.

Мы высыпали на площадь. Утренний воздух был холодным и едким. Туман слегка рассеялся, открыв багрово-жёлтое небо. На площади уже стояли несколько групп. Местные, похожие на моих соседей – подтянутые, молчаливые, с практичным снаряжением. И… они.

Картэнские адепты. Это почему-то сразу понял.

Едва мы приблизились, одна из девушек отделилась от толпы и кинулась на шею к Лехе. Тот обнял её. Приподнял. Закружил вокруг себя. На сгибе её руки сидела странная, улыбающаяся зверушка. Как только не уронили?

Наверное знакомые.

Их было человек двадцать. Они выделялись, как яркие птицы в стае ворон. Легкие, стильные плащи с вышитыми гербами, отполированные до блеска элементы доспехов, у некоторых на плечах или в сумках сидели фамильяры – изящные кошки, птицы, одна даже миниатюрная ящерица, еще какие-то неведомые мне звери. Они говорили громко, смеялись, жестикулировали.

Двое юношей что-то оживленно обсуждали, размахивая руками, в которых вспыхивали маленькие, безобидные магические огоньки. Девушка с чёрной кошкой на плече смотрела на окружающее с брезгливым любопытством словно делала одолжение самим фактом присутствия. Собственно она была красива. Я таких прежде не видел. Да и откуда в нашем захолустье?

И среди них – группа, которые явно были будто не из их мира. Именно из их компании выскочила, та кого сейчас кружил Леха. Трое парней и пять девушек в простой, удобной одежде, с напряженными, изучающими взглядами.

Один из парней постоянно оглядывался, оценивал углы, высоту. Девушка рядом с ним – молчаливая, с холодными, проницательными глазами, и неведомой зверушкой, которую я никогда даже на картинках не видел. И ещё одна девушка, выглядевшая потерянной, её пальцы нервно перебирали края плаща.

«Земляне», – мелькнуло у меня.

ГЛАВА 3

Инструктор Горн, стоя на невысоком каменном блоке, оглушительно свистнул. Все замолкли.

– Слушать! Группа «Альфа» – с Келланом на восточный сканерный пост, начало пути идем вместе. «Бета» – с Вольфом, укрепление северной стены. «Гамма» – новички и гости! Со мной! Леха со мной. Переводить им будешь, чтобы поняли.

Он соскочил с блока и двинулся к главным воротам, не удостоив картэнцев даже взглядом. Мы, «Гамма», потянулись за ним. Местные шли сплоченно, мы, новички, – кучкой. Картэнцы отставали, продолжая тихо переговариваться.

– Сегодня ваша задача – пройти пять километров по маркированной тропе до смотровой площадки у «Трещины» и обратно, – рявкнул Горн, не оборачиваясь. – Кажется просто? Заблудиться нельзя – тропа помечена. Напороться не на кого – зона патрулируется? Ошибка. Первая опасность – грунт. Зыбучие пески, кислотные лужи, споровые выбросы. Вторая – флора. Всё, что растёт, либо ядовито, либо хищно, либо и то, и другое. Третья – ваша собственная глупость и магия. На Пальноре магический фон нестабилен. Попытка бросить даже самый простой огонёк может обернуться цепной реакцией и взрывом газового кармана. Поэтому использовать магию – только в крайнем случае и с моего разрешения! Понятно?

– Но как же мы… – начал один из картэнских юношей.

– Заткнись! – оборвал его Горн. – Здесь ты выживаешь ногами, глазами и головой, а не своими кривыми заклинаниями! Первое нарушение – отправляешься обратно в крепость чистить туалеты! Второе – останешься здесь навсегда, в качестве корма для спор!

Картэнец смущенно замолчал. Землянин в простой одежде топавший рядом с ним, незаметно переглянулся с Лехой и усмехнулся. Они точно были знакомы.

Ворота с грохотом разъехались. Перед нами открылась панорама Пальноры во всей её ужасающей красоте. Бесплодные, рыжие холмы, испещренные глубокими трещинами, из которых валил пар. Леса странных, искривленных деревьев с синеватыми, блестящими листьями. Вдали, на горизонте, вздымался конус вулкана, извергающего не огонь, а черный, тягучий дым. Воздух звенел от жара и ядовитых миазмов.

Горн шагнул за ворота и жестом показал на узкую, едва заметную тропинку, уходящую меж ядовито-желтых кустов.

– Пошли. Я впереди. Келлан замыкает. Шаг в сторону – и твои родные получат письмо со словами «пропал без вести». Вперёд!

Мы двинулись. Я шёл в середине группы, стараясь держаться поближе к местным. Они шли уверенно, их ступни ставились на грунт с особой осторожностью, будто они чувствовали его нутром. Я попытался сделать то же самое. Расслабил ноги. Позволил себе «слушать» землю через подошвы.

И сразу почувствовал разницу. Где-то слева, в паре метров от тропы, грунт был зыбким, ненадежным – под тонкой видимой глазу коркой скрывалась пустота. Прямо по курсу, через десяток шагов, – участок с повышенной кислотностью, от него шла едкая вибрация. И везде, повсюду, этот злой, фоновый гул, словно мир стонал от боли.

«Хороший инструктаж», – подумал я с мрачной иронией.

Теория оживала самым наглядным образом.

Мы прошли около километра, когда сзади раздался возглас. Один из картэнских адептов, тот самый, что пытался спорить, отстал. Он стоял, зачарованный странным, мерцающим синим цветком, растущим прямо у тропы.

– Какая псионическая аура! – восторженно произнёс он и потянулся рукой, чтобы сорвать его.

– Не трогай! – рявкнул одновременно Горн и землянин-парень.

Но было поздно.

Пальцы адепта коснулись лепестка.

Цветок не срывался. Он взорвался.

Не громко. С тихим хлопком, выпустив облако сверкающей синей пыли прямо в лицо картэнцу. Тот вскрикнул, отшатнулся, потер глаза. И через секунду его крик стал пронзительным, полным ужаса.

– Я не вижу! Я ослеп! Магия! Всё темно!

Он замахал руками, потеряв ориентацию, и сделал шаг… не на тропу. В сторону. Туда, где я за секунду до этого почувствовал зыбкость.

Грунт с мягким, чавкающим звуком поплыл у него под ногами.

– Ложись! Раскинь руки! – заорал Горн, уже бросаясь назад.

Но картэнец, ослеплённый и в панике, лишь сильнее забился, пытаясь выбраться, и погружался в жидкую грязь всё быстрее. Уже по колено. По пояс.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал.

Землянин-парень, которого представляя назвали как Леху, двинулся. Не задумываясь. Стремительно, с какой-то кошачьей грацией, он рванул с тропы, но не прямо к тонущему, а по дуге, прыгая с кочки на кочку, с выступа на выступ – туда, где грунт, как я чувствовал, был ещё твёрд. Он оказался рядом с погружающимся картэнцем за три секунды.

– Хватай! – крикнул он, лёг на край зыбкого пятна и протянул руку.

Адепт не видя, чисто интуитивно вцепился в неё мёртвой хваткой. Леха начал тянуть, но его самого начало засасывать. Его лицо исказилось от напряжения. Я не думал. Ноги сами понесли меня вперёд. Я присел, ударил кулаком по земле рядом с собой, отправляя в неё импульс – не магии, а воли, приказа. «Замри. Сцелись».

Почва на краю зыбуна содрогнулась, на мгновение уплотнилась, образовав нечто вроде корки. Этого хватило. Леха, почувствовав опору, рывком вытянул картэнца из трясины. Они оба откатились на твёрдый грунт, покрытые липкой, дурно пахнущей грязью.

Тишина повисла над группой, нарушаемая только хриплым дыханием спасенного и тихим ругательством Лехи, вытирающего грязь с лица.

Горн подошёл, его взгляд метнулся от ослепшего, рыдающего адепта к Лехе, потом ко мне. В глазах инструктора мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Ну что, господа теоретики? – спросил он ледяным тоном, глядя на остальных картэнцев, побледневших и притихших. – Усвоили первый урок? Здесь красота убивает моментально. А глупость убивает еще быстрее. Келлан, отведи этого балбеса в лазарет. Остальные – дальше. И да… – он кивнул мне. – Неплохо. Для первого дня.

Мы двинулись снова. Леха, поравнявшись со мной, кивнул коротко и сухо.

– Спасибо. Чуть было не влип.

– Землянин? – спросил я так же тихо.

Он на секунду насторожился, потом усмехнулся без веселья.

– Да. Леха, – на этот раз лично представился он. – А ты?

– Тарэн, – отозвался я осознав, что вчера меня не представили. – С Ульбранта.

– Геомант, да? Чувствовал, где можно наступить?

– Да.

Он кивнул, как будто поставил в уме галочку. Девушка с улыбающейся зверушкой, та с которой обнимался Леха на сборе, наблюдала за нами с расстояния, её лицо было непроницаемым.

Мы шли дальше, и предупреждение Горна о «лёгкой» миссии теперь висело над нами, тяжёлой и незримой угрозой, как дамоклов меч. Каждый шаг отдавался в висках напоминанием: здесь тебя может убить даже красота.

Где-то в глубине, под ногами, злой гул мира становился чуть громче, чуть навязчивее. Словно Пальнора, доселе дремавшая, наконец пробудилась. И теперь с холодным, непостижимым интересом наблюдала за нашей процессией, ползущей по её ядовитой, дышащей коже. Я чувствовал этот взгляд спиной – незримый, давящий. Как на Ульбранте чувствовал, когда за тобой из тёмного закоулка следят глаза жука-разведчика. Только здесь «закоулок» был целым миром.

Обратный путь в крепость выдался тяжёлым и молчаливым. Не столько от усталости – хотя липкая жара и едкие испарения из трещин выжимали из пор последнюю влагу, – сколько от гнетущей, всеобщей подавленности. Кратковременная эйфория от удачного спасения сменилась тяжёлым, как свинец, осознанием хрупкости всего. Один неверный шаг, одна секунда замешательства или любопытства – и ты или кто-то мёртв. Или хуже того – обуза. Тут не знаешь, что лучше.

Группа шла теперь кучнее, плотнее. Картэнские адепты перестали болтать, перестали показывать фокусы с огоньками. Они шли, вжав головы в плечи, вздрагивая от каждого странного скрежета или шелеста в ядовитых зарослях по сторонам тропы. Каждый куст теперь казался затаившимся хищником. Возможно так и было.

Ослепшего юношу, которого звали Феликс, вели под руки два его приятеля. Он шёл, спотыкаясь на ровном месте, всхлипывая и бессвязно бормоча заклинания. Заклинания, которые, судя по пустым, отчаянным интонациям, не работали. Споры того синего цветка обладали сильным магическим дурманом, блокирующим не столько глаза, сколько саму связь мозга со зрением. Лекарь в лазарете потом сказал, что пройдёт, но нервная система такой удар запоминает навсегда.

Но это потом, а пока…

Горн шёл впереди, не оборачиваясь. Его широкая спина, казалось, излучала не просто презрение, а ледяное, безразличное раздражение ко всей этой ситуации. Как мастер-оружейник, вынужденный раз за разом объяснять детям, что ствол у ружья – не для того, чтобы в него смотреть.

Инцидент наглядно, кроваво-грязно показал всю пропасть между местными выживальщиками, у которых осторожность въелась под кожу, и приезжими. Для последних опасность была теорией, картинкой в учебнике. Пропасть, которую одним вводным инструктажем не преодолеть. Её можно было только увидеть, подойдя к самому краю. Как этот Феликс.

А Леха меня впечатлил. Никогда не видел такой скорости, четкости и выверенности движений.

Мы миновали главные ворота. Тяжёлые, окованные чёрным металлом плиты с низким, утробным скрежетом захлопнулись за последним из нас, наглухо отрезав враждебный, дышащий ненавистью внешний мир. Звук был таким же окончательным, как щелчок затвора.

Внутри крепости царила обычная вечерняя суета – люди шли с работ, гремела посуда в столовой, откуда-то доносился лязг металла. Но на нашу потрёпанную группу все смотрели с каким-то новым, специфическим выражением. Местные – с плохо скрытым, горьким злорадством: «Вот, полюбуйтесь на вашу картэнскую учёность». Другие новички – со смесью страха и жадного любопытства: «А что, если со мной?..»

– Группа «Гамма» – свободна до вечернего построения! – крикнул Горн, прежде чем раствориться в одной из дверей, ведущих в административный блок. Его голос был ровным, будто ничего не произошло. Потом он обернулся, его взгляд, холодный и цепкий, выловил меня в толпе. – Тарэн. Со мной.

Я насторожился, внутренне сжавшись, но подчинился. Отказываться или проявлять неуверенность здесь нельзя. Он ждал меня в небольшой, захламлённой комнатушке, похожей на каптёрку или пост дежурного. Воздух пах оружейным маслом, старой кожей и пылью. На стеллажах грудились ящики с маркировкой, на стене висела потрёпанная карта сектора. Горн закрыл дверь, и лязг щеколды прозвучал оглушительно громко в тишине. Он обернулся, упёрся в меня взглядом, выжидающе.

– Ты почувствовал зыбун. До того, как тот балбес шагнул. Не увидел, не унюхал. Почувствовал. Так?

– Да, – ответил я коротко. Врать было бесполезно, да и незачем.

– Как? Опиши. Детально.

Я пожал плечами, ища слова. Как описать цвет слепому?

– Ногами. Через подошвы. Грунт там… пел иначе. Вибрация была пустой, рассыпчатой. Не монолитной, как вокруг. Как если бы под тонкой коркой лежал не камень, а песок в мешке без дна. Он не держал. Он ждал, чтобы его потревожили.

Горн медленно, кивнул. Не как человек, получивший ответ, а как человек, подтвердивший догадку. Он достал из кармана скрученную в трубку, потрёпанную по краям карту.

– Это не просто «почувствовал опасность». У большинства здесь чутьё обонятельное или зрительное. Прислушиваются к шелесту, к крикам тварей, нюхают воздух на предмет серы или кислоты. А ты… ты слышишь саму землю. Её болезнь. Её слабость.

Он развернул карту на единственном чистом углу стола, придавил края пустыми гильзами. На карте был детализирован район вокруг крепости, испещрённый значками и пометками.

– Мы стоим здесь, – ткнул пальцем Горн. – На относительно стабильном плато. Но «стабильность» на Пальноре – понятие растяжимое. Под нами, как и везде, сеть пещер, тектонических разломов, газовых карманов, подземных рек кислоты. Иногда они просто тихо обваливаются. Иногда из них вырывается какая-нибудь геологическая гадость. Полгода назад у нас был свой сейсмолог, маг-вибрационист. Хороший спец. Его забрала тварь со щупальцами из серного гейзера на западе. С тех пор мы были слепы под землёй. Пока не появился ты.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было ни презрения, ни раздражения. Был холодный, пристальный, расчётливый интерес. Как у механика, который нашёл редкую, но потенциально полезную деталь от неизвестного механизма.

– Я хочу проверить твои способности. Не на учебной тропе, где опасность маркирована вешками. На реальной проблеме. Северная стена, сектор четвёртый. Там уже второй день трясёт мелкой, едва заметной дрожью. И вчера открылась трещина в кладке. Свежая. От фундамента вверх. Инженеры клянутся, что это просто осадка фундамента, эрозия грунта. Я говорю – хрен там. Я чувствую кость, когда она ломается. И там что-то не так. Сможешь определить, что?

Это был не приказ, но и не просьба. Это было предложение войти в круг посвящённых. Испытание. Шанс доказать свою полезность не на словах, не в схватке с болотом, а на деле, на том, что имеет значение для крепости. Для человека с Ульбранта, где ценят только результат и выживаемость, это был единственный значимый, единственный понятный язык.

– Смогу, – сказал я, не колеблясь. – Мне нужен доступ к стене у самого её подножия, с внешней стороны. И полчаса в тишине, без лишних глаз и топота.

– Получишь. После ужина. Сейчас иди, приведи себя в порядок. От той грязи ещё и воняет за версту.

Когда я вернулся в казарму, там уже шло своё, кулуарное расследование. Леха, скинув вонючую, облепленную засохшим илом куртку, что-то оживлённо объяснял Ире, как оказалось звали его подругу, и той потерянной девушке. Её звали Света. Они слушали, лица напряжённые, но никто не перебивал.

– …просто прыгнул, понимаешь? Даже не подумал. Сработало на автомате. Инстинкт.

– Глупо, – холодно, без интонации, отрезала Ира, скрестив руки на груди. Но в её зелёных, озорных при первой встрече на площадке глазах мелькнуло что-то острое, похожее на тревогу или даже страх. – Он мог тебя утянуть за собой. Тогда пришлось бы…

Она не договорила, сжала губы. Леха помрачнел, кивнул, как будто понял несказанное. Он заметил мой вход, прервался.

– О, наш каменный спаситель. Горн тебя к себе вызывал. Распинал за самодеятельность?

– Нет. Дал задание.

– Задание? – поднял густую бровь Вольф со своей койки, где он с хрустом чистил кирку от налипшей глины. – Уже? Да ты, я смотрю, везунчик. Быстро в обойму встаёшь.

– Или несчастный, – мрачно добавил Келлан, не отрываясь от своего занятия – он методично точил длинный, узкий нож о мелкозернистый брусок. Звук был ровным, гипнотизирующим. – Задания от Горна редко заканчиваются чаем с печеньем. Чаще – стиснутыми зубами и новыми шрамами.