«Джон Честертон и загадка кенсингтонского банкира»

Внутреннее убранство дома поражало той монументальной, кричащей роскошью, которая была призвана ежесекундно напоминать гостям о колоссальном, безграничном богатстве его хозяина. Но сейчас эта роскошь казалась зловещей, фальшивой театральной декорацией. Стены просторного, вытянутого вверх холла были облицованы редким каррарским мрамором, чьи серые прожилки в полумраке походили на застывшие трещины. Под ногами расстилался колоссальный персидский ковер ручной работы с узором из переплетенных золотых нитей, начисто глушивший любые шаги. Вдоль стен, словно безмолвная стража, застыли рыцарские доспехи со стальными забралами, отражавшими тусклые блики газовых рожков, а выше темнели массивные портреты предков в золоченых рамах. Их суровые, подернутые вековой патиной глаза, казалось, со скрытым презрением и осуждением следили за каждым шагом чужаков из Скотленд-Ярда, посмевших нарушить покой этого фамильного склепа.

На пороге инспектора Честертона и сержанта Кросби встретил пожилой дворецкий Сэмюэль. Его руки, обтянутые белоснежными хлопковыми перчатками, заметно дрожали, из-за чего серебряный поднос в его руках едва слышно, испуганно позвякивал. Бледное, испещренное глубокими морщинами лицо Сэмюэля выглядело осунувшимся и постаревшим сразу на десяток лет; он служил Томасу с самой юности и сейчас чувствовал себя так, словно земля уходит у него из-под ног. Старик безмолвно, с механической покорностью принял у сыщиков промокшие, пахнущие дождем плащи и шляпы, после чего глухим, надтреснутым голосом попросил следовать за ним в парадную гостиную.

Когда тяжелые, инкрустированные черным деревом дубовые двери распахнулись, Джон Честертон мгновенно, привычным взглядом «режиссера» оценил мизансцену, которая разворачивалась перед его глазами. В комнате находились трое, и каждый из них в эти минуты испытывал целую бурю противоречивых эмоций, искусно или наспех спрятанных под масками светского приличия.

В самом центре гостиной, на изящной кушетке в стиле Людовика XV с позолоченными подлокотниками, неподвижно, словно безупречная мраморная статуя, сидела Маргарет Берк — вдова покойного банкира. Её утонченное, аристократичное лицо с тонкими чертами было пугающе бледным, почти прозрачным в тусклом дневном свете, пробивающемся сквозь щели штор. Тёмные, как смоль, волосы были безупречно уложены волосок к волоску, а строгое черное шелковое платье, наглухо закрывающее шею, подчеркивало её хрупкую, болезненно похудевшую фигуру. На её коленях лежали две маленькие ладони, которые она судорожно, до белизны в суставах сжимала, пытаясь сдержать подступающую изнутри крупную дрожь.

В душе Маргарет бушевал ледяной ураган. В её глазах застыл не просто шок, а глубокое, звенящее, мучительное непонимание: всего несколько часов назад муж нежно, с какой-то особенной, теплотой целовал её пальцы перед выходом в театр, обещая ей, спокойную жизнь. А теперь его привезли мертвым. Из детской комнаты на третьем этаже доносился едва уловимый, приглушенный плач двух её сыновей — мальчики еще не понимали слов, но уже чутко чувствовали, что в их дом навсегда поселился кошмар.

У массивного камина из зеленого малахита, из которого с яростным треском вырывались багровые языки пламени, нервно мерил шагами комнату сэр Джеффри Хейл. Председатель правления Кенсингтонского торгового банка выглядел величественно и одновременно пугающе. Это был высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти пяти, в безупречном, сшитом на Сэвил-Роу дорогом сюртуке из темно-синего сукна. Его жесткое, хищное лицо с крупным носом и волевым, выдающимся вперед подбородком сейчас было напряжено, а холодные, как арктический лед, бледно-голубые глаза лихорадочно блестели. В руке он сжимал дорогую кубинскую сигару, дым от которой сизыми, тяжелыми кольцами поднимался к лепному потолку, смешиваясь с запахом каминной гари.

Сэр Джеффри испытывал ярость и дикий, удушающий шкурный страх, от которого у него пересыхало в горле. Он понимал, что их с Элен грандиозная, многолетняя афера с фальшивыми счетами теперь, после смерти главы банка, неминуемо выплывет наружу. Каждое появление полицейских вызывало у него внутреннюю судорогу. Его раздражала сама необходимость оправдываться перед какими-то ищейками, и в его голове со скоростью часового механизма крутилась одна и та же мысль: как успеть уничтожить архивы и спасти свои тайные счета в Цюрихе до того, как Скотленд-Ярд доберется до сейфа.

В самом темном, неосвещенном углу гостиной, на глубоком стуле с высокой резной спинкой, буквально сжалась в испуганный комок Элен Варни. Главный бухгалтер банка выглядела жалко, нелепо и пугающе одновременно. Её дорогое бархатное платье изумрудного цвета казалось помятым, словно она не снимала его несколько дней, а на бледных, дряблых щеках горел нездоровый, лихорадочный румянец. Её короткие пальцы, украшенные слишком массивными, безвкусными кольцами с бриллиантами, судорожно, до хруста стискивали ручки маленькой замшевой сумочки. Там, внутри, среди пудрениц и платков, глухо и призывно позвякивал плоский серебряный флакончик с чистым джином.

Элен Варни безумно, маниакально, до дрожи в коленях любила деньги — именно эта всепоглощающая корысть и жажда роскошной жизни заставили её годами покорно помогать сэру Джеффри обкрадывать клиентов и подделывать подписи Томаса. Она привыкла покупать себе оправдания. Но сейчас её грыз изнутри животный ужас перед виселицей. От нее отчетливо, на всю комнату пахло крепким алкоголем, которым она безрезультатно пыталась залить подступающую панику, и едкими мятными каплями. Мысли Элен метались, как крысы в запертой клетке: она понимала, что все подозрения падут на нее, и была внутренне готова лгать, изворачиваться, рыдать и предать сэра Джеффри при первой же возможности, лишь бы спасти свою шею от пеньковой веревки.

— Инспектор Честертон, — сэр Джеффри резко остановился, швырнув окурок сигары прямо в пламя камина. Его мощный, раскатистый голос прозвучал властно, с откровенным, тяжелым давлением человека, привыкшего повелевать. — Наконец-то Скотленд-Ярд соизволил явиться в Кенсингтон. Поймите меня правильно, смерть Томаса — это невыносимая, сокрушительная личная трагедия для всех нас. Он был моим близким партнером и честнейшим финансистом Сити. Но мы, как деловые люди, обязаны думать о живых! Кенсингтонский банк — опора британской экономики, на наших счетах держатся миллионы. Любые грязные слухи об «убийстве» мгновенно разрушат репутацию заведения, вызовут панику на бирже и пустят по миру тысячи честных вкладчиков. Доктор Мор как я слышал утверждает, что это токсин, но это же полнейший, нелепый абсурд! Томасу просто стало плохо в ложе, подвело изношенное работой сердце... обычный приступ!

Джон Честертон мягко, понимающе и очень вежливо улыбнулся, неторопливо проходя в самый центр комнаты. Он плавно снял свои кожаные перчатки, но его глаза оставались холодными, цепкими и безжалостно наблюдательными. Как опытный детектив, он зафиксировал, как при слове «токсин» Элен Варни в углу судорожно, со всхлипом сглотнула и еще сильнее, до хруста швов вцепилась в свою сумочку, а её правое веко мелко и неконтролируемо задергалось от подступившей истерики.

— Уверяю вас, сэр Джеффри, интересы короны, стабильность Сити и покой честных граждан — наш главный, непреложный приоритет, — спокойным, глубоким бархатным голосом произнес Джон, слегка наклоняя голову в сторону бледной вдовы. — Однако медицинская наука редко ошибается в таких вопросах. Томас Берк был отравлен редчайшим, безжалостным веществом медленного действия, которое попало в его организм ровно в восемь часов вечера. В тот самый момент, когда он находился здесь, в стенах этого особняка. И прежде чем мы с сержантом Кросби поднимемся наверх, чтобы осмотреть его рабочий кабинет, мне необходимо знать: кто именно находился рядом с мистером Берком в его последние минуты? И о каких «тайных встречах» могла идти речь в его личной жизни за пределами банка?

В гостиной Белгрейв-хаус мгновенно повисла тяжелая, душная, звенящая тишина, в которой было слышно лишь то, как Элен Варни со свистом втягивает носом воздух. Сэр Джеффри и корыстная бухгалтерша на долю секунды встретились взглядами — быстрыми, хищными, полными взаимного недоверия и шкурного страха. Этот мимолетный, тайный обмен лояльностью не укрылся от инспектора Честертона. Великая психологическая дуэль за закрытыми дверями Кенсингтона началась.

ГЛАВА IV. Первый допрос.

Малахитовый камин ревел, словно раненый зверь, с яростным треском пожирая тяжелые дубовые поленья, но его яростное, багровое тепло не способно было растопить тот леденящий, парализующий холод, который мертвой хваткой сковал просторную гостиную Белгрейв-хаус. За огромными арочными окнами Кенсингтона стремительно, безжалостно сгущались ранние осенние сумерки. Плотный лондонский туман за стеклом потемнел, налился свинцовой синевой и превратился в тяжелую, грязно-серую массу, которая едва ли не физически вдавливала мокрые, оголенные ветви старых каштанов в оконные рамы. Крупные капли непрекращающейся измороси стекали по стеклу неровными, извилистыми дорожками, похожими на слезы на лице этого роскошного, но внезапно осиротевшего дома. В воздухе комнаты витал сложный, удушливый коктейль ароматов: запах дорогого пчелиного воска, которым были натерты паркетные полы, горький, маслянистый дым кубинской сигары сэра Джеффри и едва уловимый, металлический, приторный привкус чистого страха, который незримым облаком исходил от преступного дуэта.

Инспектор Джон Честертон неторопливо, с абсолютным внешним спокойствием прошел к глубокому креслу с высокой резной спинкой и обивкой из темно-зеленого велюра. Оно стояло в самом центре комнаты, прямо напротив побледневшей, застывшей в своей скорби вдовы. Движения Джона были плавными, экономными, почти кошачьими. Он аккуратно, движением заправского фокусника положил свои мягкие кожаные перчатки на край круглого столика из карельской березы, расстегнул среднюю пуговицу своего безупречно сидящего темно-серого пиджака-тройки и слегка повернул голову к застывшему у массивных дубовых дверей старому дворецкому:

— Сэмюэль, если вас не затруднит, принесите нам чаю, — его глубокий бархатный голос прозвучал удивительно мягко, почти усыпляюще. — Черного, крепкого, индийского, без сахара. Боюсь, лондонская сырость сегодня умудрилась проникнуть до самых костей. И, если можно, добавьте каплю молока для моего молодого коллеги.

Сержант Бен Кросби, который до этого момента стоял за правым плечом инспектора прямой и натянутый, словно струна виолончели, благодарно и немного смущенно наклонил голову. Напарник Джона уже успел устроиться на небольшом жестком стуле у самой стены, бережно положив свой новенький кожаный блокнот на колено. Бен был одет в строгий, но слегка помятый после безумной утренней скачки форменный воротничок и плотный синий суконный жилет, из-под которого выбивался синий галстук. Его молодой, чисто выбритый подбородок был упрямо выставлен вперед, светлые вихры волос всё еще забавно топорщились в разные стороны, а круглые серые глаза лихорадочно блестели от профессионального азарта. Его карандаш замер над чистой страницей, а сам сержант во все глаза разглядывал кричащую роскошь кенсингтонского особняка, то и дело бросая подозрительные, испепеляющие взгляды на притаившуюся в углу бухгалтершу. Молодой ум Бена ликовал: ему казалось, что это дело — прямая и легкая дорога к триумфу, ведь виновники, сгорающие от жадности, сидят прямо перед ними.

Когда старый дворецкий беззвучно, словно тень, исчез за тяжелой портьерой, Джон перевел свой цепкий, проницательный взгляд на сэра Джеффри Хейла. Председатель правления так и не соизволил присесть. Он продолжал стоять у камина, широко расставив ноги и заложив крупные ладони за спину. Его начищенные до зеркального блеска туфли из телячьей кожи то и дело нервно, едва слышно постукивали по малахитовой плите пола. Мощные плечи магната были напряжены до предела под плотной тканью дорогого сюртука, а на виске, прямо у кромки седеющих волос, пульсировала тонкая синеватая жилка. Сэр Джеффри испытывал бешеное, клокочущее, почти осязаемое раздражение, смешанное с удушающим шкурным страхом. Он привык, что в лондонском Сити его суровый взгляд заставлял трепетать директоров, а этот худощавый инспектор из Скотленд-Ярда посмел разговаривать с ним на равных. Более того, Джеффри мучительно, до ломоты в висках пытался вспомнить: не оставил ли он вчера в кабинете покойного Томаса какую-нибудь мелкую деталь, способную выдать их финансовые махинации с фальшивыми счетами.

— Итак, сэр Джеффри, — Джон Честертон принял из рук вернувшегося Сэмюэля тончайшую фарфоровую чашку с золотой каемкой, вдохнул ароматный пар и сделал крошечный, деликатный глоток. — Вы упомянули, что мистер Берк был вашим самым близким и надежным партнером. Скажите, вчера вечером, перед тем как театральная карета подала сигнал к выезду в Ковент-Гарден, вы ведь лично поднимались к нему в рабочий кабинет? Наш извозчик на площади подтвердил, что ваше элитное купе покинуло Белгрейв-сквер ровно незадолго до восьми вечера.

Сэр Джеффри резко, словно от удара хлыста, вскинул тяжелый подбородок. Его бледно-голубые глаза превратились в две ледяные, пронзительные щелки. В его душе на секунду вспыхнула самая настоящая паника, но он виртуозно, усилием воли подавил её, придав своему голосу привычную, раскатистую надменность высшего света:

— Да, инспектор, заходил. И скрывать мне, как вы понимаете, абсолютно нечего, — и его пальцы за спиной судорожно сжались в кулаки.

— Я лично привозил Томасу на подпись балансовые отчеты нашего Кенсингтонского банка для предстоящего аудита. Обычное, рутинное дело. Мы поговорили от силы не более пяти минут. Томас был в прекрасном расположении духа, шутил, поправлял свой вечерний фрак перед зеркалом. Он размашисто подписал бумаги, я забрал их и сразу уехал к себе в клуб «Реформаторов». Если вы своим вкрадчивым тоном намекаете на то, что в этой кожаной папке находился яд, Честертон, то это дешевый, пошлый трюк, абсолютно недостойный Скотленд-Ярда!

— О, помилуйте, никаких намеков, — бархатный голос Джона прозвучал еще тише, почти усыпляюще, заставляя подозреваемого терять бдительность.

— Простое, скучное уточнение хронологии. Но скажите, сэр Джеффри, те самые важные бумаги, которые он подписал... Вы пользовались его личной ручкой? Или у мистера Берка на столе стояли свои собственные, особые синие чернила?

При упоминании синих чернил сэр Джеффри на какую-то долю секунды буквально окаменел. Его массивное лицо дернулось, а сигара в пальцах опасно накренилась, обронив серый столбик пепла прямо на лацкан дорогого сюртука.

— У Томаса на столе всегда стоял старинный чернильный прибор из тяжелого черного хрусталя, — сквозь зубы процедил Джеффри, отчаянно стараясь, чтобы его мощный бас не дал предательскую трещину. — Кажется, чернила в нем были самыми обычными, темными. Я не привык присматриваться к столь ничтожным, грошовым мелочам, инспектор.