«Джон Честертон и загадка кенсингтонского банкира»

Aleks Dallas

«Джон Честертон и загадка кенсингтонского банкира»

«Посвящается моему самому надежному и преданному другу. Человеку, чей ясный разум и верное сердце всегда оставались моей главной опорой в этой бесконечной игре под названием жизнь».

Моему Читателю!

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРОЛОГ. Последний спектакль Томаса Берка

ЧАСТЬ I. ЗАДВИЖЕННЫЙ ЗАНАВЕС

Глава I. Туман на кухне Честертонов

Глава II. Трагедия в ложе бельэтажа

Глава III. Обитатели Белгрейв-хаус

Глава IV. Первый допрос

Глава V. Театральный разъезд

Глава VI. Чернильные пальцы

Глава VII. Судейский вердикт за ужином

ЧАСТЬ II. ЛОНДОНСКИЕ ПАУКИ

Глава VIII. В тени Скотленд-Ярда

Глава IX. Холодные глаза сэра Джеффри

Глава X. Запах джина и мятных капель

Глава XI. Пропавший ключ

Глава XII. Экспертиза доктора Мора

Глава XIII. Следы на Ист-Энде

Глава XIV. Мелодия для виолончели

ЧАСТЬ III. ЗАКРЫТЫЙ СУД

Глава XV. Обеды Барнаби

Глава XVI. Страховой капкан

Глава XVII. В ловушке улик

Глава XVIII. Арест в Кенсингтоне

Глава XIX. Утренний спор на Белгрейв-сквер

Глава XX. Проверка полиса

Глава XXI. Шахматы у камина

Глава XXII. Кенсингтонский финал

Глава XXIII. Сорванные маски

Глава XXIV. Человек, которого не было

ЭПИЛОГ. Туман рассеивается

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ АВТОРА

«В Кенсингтоне золото блестит ярче,

но именно в его отражении

удобнее всего спрятать самое грязное преступление».

— Из записных книжек инспектора Джона Честертона.

ПРОЛОГ

Октябрьский туман, густой и холодный, наползал на Кенсингтон со стороны Темзы, медленно поглощая величественные фасады особняков Белгрейв-сквер. В доме номер двенадцать горело лишь одно окно — окно личного кабинета на втором этаже.

Томас Берк стоял у массивного письменного стола из темного дуба. В полумраке, разгоняемом лишь парой восковых свечей, его лицо казалось мертвенно-бледным. Пальцы мужчины слегка дрожали, когда он просматривал толстую стопку банковских выписок. На белой манжете его дорогой сорочки расплывалось свежее синее пятно — он только что неловко заправил чернилами свою перьевую ручку.

Дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге выросла высокая, грузная фигура сэра Джеффри, председателя правления Кенсингтонского торгового банка. Его тяжелое пальто было влажным от сырости, а в холодных глазах читалось ледяное презрение. Он швырнул на стол перед Томасом кожаную папку с документами.

— Подпиши это, Томас. Немедленно, — голос сэра Джеффри прозвучал глухо и властно. — Аудиторы придут через неделю. Если этих бумаг не будет в архиве, ты пожалеешь, что вообще родился на свет. Думай о своей репутации. И о своей семье.

Томас поднял на него тяжелый, потерянный взгляд человека, который не знал, как жить дальше, и безмолвно кивнул. Сэр Джеффри, даже не дождавшись подписи, резко развернулся и вышел, оставив после себя густой запах дорогого табака.

Не успели затихнуть его шаги, как портьера у входа шевельнулась. В кабинет скользнула Элен Варни, главный бухгалтер банка. Её вечернее шелковое платье выглядело помятым, а похудевшее лицо казалось неестественно возбужденным. От нее отчетливо пахло мятными каплями, заменявшими ей парфюм, и крепким джином. Она подошла к столу, судорожно прижимая к груди каминные щипцы, словно искала в них опору.

— Он заставил вас? — прошептала она, и её пальцы мелко задрожали. — Томас, мы пропали... Они всё узнают. Деньги... их больше нет.

Она резко потянулась к столу, забирая подписанную Томасом папку, и её рука случайно задела стоявший на подносе серебряный графин. Словно пытаясь загладить неловкость, Элен схватила хрустальный бокал, плеснула в него темного, густого хереса из личной запаски банкира и пододвинула ближе к Берку.

— Выпейте. Вам нужно успокоиться перед театром. Маргарет уже ждет внизу, — быстро проговорила она, пряча глаза, и поспешно покинула кабинет.

Томас Берк остался один. В тишине дома было слышно только размеренное, зловещее тиканье напольных часов. Мужчина посмотрел на бокал с хересом. На его губах появилась странная, едва заметная улыбка — смесь глубокого отчаяния и леденящей решимости.

Он протянул руку к серебряному портсигару, лежавшему на краю стола. Из-за испачканного чернилами пальца на полированной крышке остался крошечный синий след. Томас открыл его, бережно разгладил лежащую внутри записку, написанную летящим женским почерком, и коснулся шелковой ленты, от которой исходил резкий, экзотический аромат чужих духов.

За окном послышался стук копыт и скрежет колес подъехавшего экипажа. Карета в Ковент-Гарден была подана.

Томас решительно взял хрустальный бокал, сделал один глубокий, необратимый глоток и затушил свечу, погружая кабинет в полную темноту. До того момента, как в Королевском театре вспыхнет свет хрустальных люстр, а оркестр заглушит его последний вздох, оставалось ровно два часа.

ЧАСТЬ I. ЗАДВИЖЕННЫЙ ЗАНАВЕС

ГЛАВА I. Туман на кухне Честертонов

Октябрьский лондонский туман в 1931 году обладал особым, почти осязаемым свойством: он не просто опускался на город, он бесцеремонно поглощал его. Плотный, желтовато-серый саван, который лондонцы ласково именовали «гороховым супом», медленно плыл по Рассел-сквер. Он размывал контуры кованых оград, превращал вековые дубы парка в растрепанных призраков и гасил тусклый свет редких газовых фонарей еще до того, как тот успевал коснуться влажного булыжника мостовой. Опавшие листья платанов, потемневшие от сырости, ковром устилали тротуары, раскисая под каплями непрекращающейся измороси. На улице пахло мокрым камнем, углем из каминных труб и увядающей, сырой осенью.

Однако внутри дома номер двадцать два этот мрачный мир мгновенно отступал. На просторной кухне, расположенной в цокольном этаже викторианского особняка, царило ровное, почти праздничное тепло. Огромная чугунная плита «Ага» дышала жаром, а над ней, на начищенных до медного блеска крюках, покачивались тяжелые сотейники и семейные супницы. Густой, умопомрачительный аромат свежевыпеченного хлеба с ванилью и терпкий запах крепкого черного чая заполняли каждый уголок комнаты.

За длинным деревянным столом из мореного дуба чья столешница за долгие годы покрылась сетью благородных мелких царапин, сидел сэр Оливер Честертон. Бывший судья Высокого суда Лондона, несмотря на свои семьдесят лет, выглядел человеком, которого время не осмеливалось согнуть. Его высокая осанка казалась высеченной из гранита. Он был одет в домашний, но безупречно отглаженный шерстяной жилет винного цвета поверх сорочки с жестким крахмальным воротничком. Из-под густых, кустистых седых бровей, напоминавших два заснеженных сугроба, проницательно поблескивали стальные, неестественно острые глаза. Его крупное лицо с волевым подбородком и тонкими губами выражало ту глубокую, суровую мудрость, которую приобретают лишь люди, десятилетиями вершившие человеческие судьбы.

Сейчас этот грозный взгляд был устремлен на Барнаби — дворецкого, чья фигура являла собой образец британской чопорности. Барнаби был мужчиной неопределенного возраста, сухопарым, с тонкими, почти прозрачными хрящами ушей и идеально причесанными редкими волосами, разделенными безупречным прямым пробором. На нем был строгий черный фрак, который сидел так гладко, словно Барнаби никогда в жизни не садился и не наклонялся. На его бледном лице застыла маска абсолютного, почти величественного спокойствия. С аптекарской точностью он нарезал на деревянной доске прозрачные ломтики бекона, едва заметно шевеля губами.

— Подсудимый, — громовым, глубоким басом произнес сэр Оливер, мерно постукивая тяжелым золотым перстнем по дубовой столешнице, словно судейским молотком, — обвиняется в систематическом хищении муки высшего сорта и тростникового сахарного песка из фамильной кладовой. Присяжные в моем лице требуют немедленного ответа: куда делись три фунта муки, закупленные бакалейщиком в прошлый четверг?

Барнаби даже не повел бровью. Его длинные, бледные пальцы аккуратно подцепили бекон и переложили его на шкворчащую сковороду. Масло весело затрещало, наполняя кухню сытным домашним ароматом. Не оборачиваясь к хозяину, дворецкий ответил своим привычным, монотонным, но полным скрытой иронии голосом:

— Ваша честь, защита категорически отвергает формулировку «хищение». Названные вами припасы были временно реквизированы ввиду форс-мажорных обстоятельств. На задворках Ист-Энда вчера образовалось несанкционированное скопление голодных уличных сирот, грозившее нарушить покой короны. Пятьдесят горячих булочек послужили отличным констеблем. Если суд желает, я могу предоставить показания свидетелей — они как раз доедают крошки у нашего черного входа и крайне положительно отзываются о качестве судебной выпечки.

Сэр Оливер недовольно крякнул, поправил шерстяной плед на своих коленях, но в глубине его стальных глаз на секунду блеснула теплая, гордая усмешка. Он прекрасно знал, что Барнаби тратит изрядную часть своего скромного жалованья на помощь лондонским беспризорникам, но правила их утреннего ритуала требовали строгого соблюдения юридического протокола.

В этот момент тяжелая дубовая дверь кухни тихо отворилась, и в комнату вошел инспектор Джон Честертон. Сыщик был уже полностью готов к выходу: его темно-серый шерстяной костюм-тройка сидел идеально, подчеркивая подтянутую, худощавую фигуру. В руках он держал аккуратную фетровую шляпу и кожаную папку для документов. Джон унаследовал от отца высокий рост, но его лицо было мягче, тоньше, с высокими аристократичными скулами и проницательными сини-зелеными глазами, в которых всегда читалась напряженная работа мысли. Его каштановые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий умный лоб. Сейчас на его лице лежала бледная тень усталости после бессонной ночи, проведенной за изучением архивных криминальных дел.

— Надеюсь, суд примет во внимание смягчающие обстоятельства и чистосердечное признание Барнаби, отец, — мягко улыбнулся Джон, проходя к столу.

Дворецкий тут же, словно по волшебству, поставил перед инспектором чашку фарфорового чая — идеального янтарного цвета, именно такого, какой Джон любил.

— Доброе утро, Джонни, — сэр Оливер внимательно посмотрел на сына, и его судейские брови сошлись у переносицы. — Ты снова бледный как привидение. В Скотленд-Ярде теперь разучились спать? Или преступный мир Лондона решил окончательно лишить моего сына аппетита и сна?

— В городе затишье, отец. Обычная бумажная рутина, — тихо ответил Джон, делая первый, согревающий глоток.

Договорить инспектору не удалось. Снаружи, со стороны окутанной туманом улицы, послышался резкий, яростный стук подкованных копыт по мостовой. Колеса кэба со скрежетом затормозили прямо у их парадного крыльца. Через несколько секунд входная дверь дома на первом этаже распахнулась с таким грохотом, что Барнаби неодобрительно покачал головой, застыв с полотенцем в руках.

На кухню, тяжело дыша, скатился сержант Бен Кросби — новый напарник и помощник Джона. Молодцеватый, широкоплечий парень лет двадцати пяти, обычно выглядевший образцом полицейской выправки, сейчас представлял собой зрелище хаотичное. Его форменный шарф съехал на левое ухо, светлые вихры волос торчали в разные стороны из-под сбитого котелка, а на щеке красовалось свежее пятнышко сажи — видимо, он слишком усердно высовывался из окна кэба по дороге. В руках он судорожно сжимал официальный бланк Скотленд-Ярда с красной полосой экстренного вызова.

— Мистер Честертон! Сэр! — выпалил Бен, хватая ртом воздух и преданно, как верный пес, глядя на Джона круглыми от волнения глазами. — Простите, ради всего святого... Доброе утро, сэр Оливер! Но у нас срочный вызов высшей категории! Час назад из Королевского театра Ковент-Гарден. Дело государственной важности, начальник Скотленд-Ярда рвет и метает, объявили общий сбор!

Джон Честертон спокойно, без единого лишнего движения поставил чашку на блюдце. Его домашняя мягкость мгновенно испарилась, уступив место холодной, хищной собранности сыщика. Взгляд сине-зеленых глаз стал жестким и сфокусированным.

— Успокойтесь, Бен. Сделайте глубокий вдох и доложите по существу. Что произошло?

— Томас Берк, сэр! — Бен взмахнул бумагой, едва не задев каминную полку. — Тот самый всемогущий кенсингтонский банкир, глава Торгового банка! Найдена... то есть, он сам найден! Мертв, мистер Честертон! Прямо в театре, в роскошной ложе бельэтажа, прямо во время финального акта балета «Жизель»! Представляете, сэр? Музыка гремит, балерины танцуют, свет зажигают на поклон — а он сидит в кресле без дыхания! В театре сейчас жуткая паника, вся аристократия Лондона бьется в истерике. А доктор Фил Мор уже прибыла туда, заперлась в ложе вместе с телом, никого из местных констеблей не пускает и требует, чтобы дело передали лично вам!

Джон Честертон на секунду замер, застегивая пуговицу пиджака. Томас Берк. Человек, чье богатство казалось незыблемым, а особняк в Кенсингтоне считался символом неприступной роскоши, оборвалась жизнь на глазах у сотен людей под гром оркестра. Это было не просто убийство, это был вызов.

— Кэб у ворот, Бен? — коротко, по-военному спросил Джон, плавным движением надевая фетровую шляпу.

— Так точно, сэр! Извозчик гонит во весь опор, ждет!

Джон обернулся к отцу. Сэр Оливер сидел абсолютно неподвижно. Его крупные ладони крепко сжимали деревянные подлокотники кресла, а судейский разум, развитый полувековой практикой, уже начал раскладывать брошенные сержантом слова на составляющие.

— Ну что ж, Джонни, — тихо, но удивительно веско произнес старый судья, и его стальные глаза сверкнули в полумраке кухни. — Банкир. Высокий полет. Кенсингтонские тайны и театральные подмостки. Преступник выбрал слишком громкую сцену для своего акта. Это будет великий и сложный процесс. Возвращайся домой только с уликами, сын.

— Обязательно, отец, — ответил Джон Честертон.

Через минуту парадная дверь захлопнулась, и черный кэб унес инспектора и его напарника в туманную неизвестность лондонского утра, навстречу их первому большому делу.

ГЛАВА II. Трагедия в ложе бельэтажа.

Королевский театр Ковент-Гарден, обычно служивший ослепительным символом триумфа лондонского высшего света, сейчас напоминал растревоженный улей, накрытый плотным куполом из тумана и первобытного ужаса. Когда черный кэб инспектора Честертона с натужным, пронзительным скрипом затормозил у величественной колоннады главного входа, Джон первым делом увидел живую цепь растерянных констеблей в синих мундирах. Они с трудом сдерживали напирающую волну лондонской аристократии. Потоки холодного осеннего дождя безжалостно смывали глянец с высшего общества: дамы в измятых шелковых платьях цвета испуганной нимфы и соболиных накидках, бледные, как полотно, джентльмены во фраках, позабывшие про свои шелковые цилиндры, — все они испуганно шептались, толкаясь локтями в отчаянной попытке поскорее покинуть проклятое здание. На ступенях театра под проливным дождем сиротливо блестели брошенные, намокшие программки, обрывки кружевных платков и дорогие веера из страусиных перьев, безжалостно растоптанные в коллективной панике. Люди испытывали не просто страх — их привычный, безопасный мир роскоши и предсказуемости только что дал глубокую трещину. Их трясло от осознания, что смерть способна так бесцеремонно ворваться на их закрытый праздник.

Джон Честертон уверенно шагнул в фойе, и его длинные пальцы привычным, скупым движением поправили поля шляпы, с которой стекали крупные капли воды. Следом за ним, то торопливо, то едва не спотыкаясь о собственные ноги, бежал сержант Бен Кросби. Бен на ходу вытаскивал из внутреннего кармана новенький кожаный блокнот, его пальцы заметно дрожали, а сердце колотилось в самой груди от смеси профессионального азарта и робости перед изысканным интерьером театра. Его глаза испуганно округлялись при виде плачущих светских дам, чья тушь размазалась по бледным щекам, превращая их в трагических мимов.

Внутри театра царила удушающая, давящая атмосфера. Здесь пахло свежевымытым дорогим паркетом, гарью от воска сотен догорающих свечей, лавандовой пудрой и едва уловимым, сладковато-приторным шлейфом экзотических восточных духов, который тяжелым облаком смешивался с запахом сырости от сотен намокших пальто. Огромные хрустальные люстры под высоким расписным потолком горели вполсилы, отбрасывая длинные, зловещие тени на позолоченную лепнину стен. Джон и Бен начали подниматься по роскошной парадной лестнице, устланной багровым ковром, в сторону бельэтажа. Чем выше они поднимались, тем тише становился панический шум толпы внизу, уступая место гнетущему, звенящему безмолвию коридоров, где каждый их шаг отзывался гулким эхом.

У дверей ложи «Б» их ждала доктор Филадельфия Мор. Главный криминалист Скотленд-Ярда выглядела так, словно ее бесцеремонно выдернули из лаборатории посреди самого важного и деликатного эксперимента. На ней был помятый коричневый твидовый пиджак с заплатами на локтях, из нагрудного кармана которого торчала стеклянная мензурка с остатками какого-то реактива, а на хрящеватом носу криво сидело круглое пенсне в тонкой серебряной оправе. Доктор Фил Мор была женщиной лет сорока, с толстыми, вечно искусанными в кровь губами и бледным лицом фанатичного ученого, которая видела в смерти не человеческую трагедию, а захватывающую химическую формулу. Ее пронзительные серые глаза лихорадочно блестели за стеклами пенсне, выдавая глубокий интеллектуальный интерес. Она испытывала искренний восторг исследователя перед сложной загадкой.

— Наконец-то, Джонни! — вместо приветствия лихорадочно зашептала Фил Мор, цепко хватая Честертона за рукав пальто своими тонкими, пахнущими карболкой и реактивами пальцами. — Местные олухи из участка хотели объявить это банальным разрывом сердца! Видите ли, тщеславный банкир переел трюфелей в антракте и скончался от избытка чувств под музыку Чайковского — каков пошлый сюжет для бульварных газеток, а? Но они слепы, Джонни! Абсолютно слепы. Заходи, только ради всего святого, осторожно, ничего не трогай своими безупречными руками.

Джон снял шляпу, передал её мгновенно притихшему Бену Кросби и перешагнул порог ложи, чувствуя, как внутри всё сжимается от привычного профессионального хладнокровия.

Интерьер внутри ложи «Б» поражал поистине королевским кенсингтонским размахом, который теперь казался зловещей насмешкой над человеческой смертностью. Тяжелые, пыльные портьеры из темно-красного бархата с золотыми витыми кистями полностью отгораживали пространство от пустующего зала. На небольшом столике с мраморной столешницей застыли два хрустальных бокала: в одном из них всё еще вяло поднимались пузырьки недопитого шампанского, а рядом лежала раскрытая бархатная коробочка с бриллиантовым колье — не успевший состояться подарок.

В глубине ложи, в самом роскошном кресле, обитом узорчатым шелком, глубоко откинувшись на спинку, сидел Томас Берк. Его голова была неестественно повернута к сцене, словно он всё еще внимательно следил за трагическим финалом балета. Глаза банкира были широко раскрыты, и в них навечно застыло выражение глубокого, немого, почти детского изумления перед лицом чего-то неизбежного и внезапного. На его лице не было гримасы боли или предсмертных судорог, лицо казалось умиротворенным, если бы не едва заметная, пепельно-синяя каемка, проступившая вокруг его губ. Фрак сидел на нем безупречно, без единой складки, а на белоснежной крахмальной груди сорочки в полумраке тускло поблескивала массивная золотая булавка с крупным черным жемчугом.

— Посмотри на его зрачки, Джонни, — доктор Фил Мор присела на корточки прямо у ног мертвеца, указывая кончиком серебряного карандаша на лицо Берка. Ее голос дрожал от научной гордости. — Они сужены до размеров игольного ушка. А эта синева вокруг рта? Это не инфаркт, клянусь моей лабораторией! Это паралич дыхательного центра. Его отравили, мой дорогой друг. Причем яд был редкий, высочайшей очистки, привезенный, скорее всего, из колоний. И самое пикантное: он попал в организм примерно за два часа до того, как сердце сделало последний удар. То есть... ровно в восемь вечера, когда наш уважаемый банкир еще находился у себя дома в Кенсингтоне или в гостях, или на работе ?!

Бен Кросби за спиной Джона громко, со свистом сглотнул скопившуюся слюну и быстро, ломая грифель, застрочил в блокноте: «Яд. Скорость действия — ровно 2 часа. Смерть на балете». Бена охватил благоговейный трепет перед расчетливостью убийцы. Ему казалось, что они имеют дело с дьявольским гением.

— Два часа... — тихо, словно пробуя слово на вкус, повторил Джон Честертон. Он начал мерно, бесшумно прохаживаться по тесному пространству ложи, препарируя взглядом каждый дюйм. Его лицо превратилось в маску абсолютной сосредоточенности. — Значит, убийца рассчитал время с точностью до минуты. Гром финала балета должен был заглушить его последний вздох. Какая театральная точность...

Джон подошел ближе к застывшему телу и аккуратно, используя кончик белоснежного носового платка, заглянул во внутренний карман фрака Томаса Берка. Его пальцы нащупали холодный, твердый предмет. Извлекши его наружу, инспектор замер, а его брови взлетели вверх.

Это был дорогой серебряный портсигар с изящной гравировкой в виде фамильного герба Берков. Но внимание Джона привлекло другое: на безупречно полированной крышке серебра отчетливо виднелся крошечный, жирный, слегка смазанный след от человеческого пальца... ярко-синего цвета.

— Бен, взгляните-ка, — не оборачиваясь, негромко позвал Джон, чувствуя, как внутри начинает распутываться первая нить клубка. — Что ваш практический ум думает об этом?

— Синие чернила, сэр? — Бен вытянул шею так сильно, что едва не коснулся плеча инспектора, вглядываясь в синее пятно. На лице сержанта отразилось крайнее недоумение. — Откуда у банкира на балете чернила на руках? Он что, пересчитывал прибыль прямо вовремя адажио?

— Или кто-то очень торопился, когда оставлял этот реквизит для нас, — едва слышно пробормотал Джон.

Он аккуратно, стараясь не повредить след, приоткрыл портсигар. Внутри не было сигарет. Там лежала узкая шелковая лента глубокого, насыщенного изумрудного цвета, от которой даже сквозь едкий запах карболки Филадельфии Мор мгновенно распространился резкий, удушливо-сладкий, дурманящий аромат экзотических восточных духов. А под лентой покоился небрежно сложенный клочок дорогой веленевой бумаги. Джон развернул его. Строки были написаны торопливым, размашистым и летящим женским почерком:

«Мой милый Т. Жду тебя в ложе. Наша тайна умрет со мной».

Джон Честертон внимательно всмотрелся в текст и заметил, что на самом краю бумажного обрывка тоже красовалось крошечное синее пятнышко — точно такое же, как на крышке портсигара.

— Ну надо же! Какая удача! — победоносно воскликнул сержант Бен Кросби, и его лицо так и просияло от гордости за собственную догадку. Логика Бена была простой и прямой, как рельсы. — Чистая любовная драма, мистер Честертон! У старого лиса Берка была тайная, порочная интрижка на стороне! Эта женщина отравила его из ревности или денежного шантажа, а ленту оставила как прощальный подарок Скотленд-Ярду! Нам нужно немедленно перевернуть вверх дном весь Вест-Энд, растрясти все парфюмерные лавки, торгующие этими духами, и арестовать девицу!

Джон Честертон ничего не ответил своему помощнику. Он лишь мягко, с глубокой, скрытой грустью посмотрел на восторженного напарника, а затем снова перевел взгляд на застывшее, бледное лицо Томаса Берка. Внутренний голос сыщика, взращенный на долгих юридических спорах со старым отцом-судьей, настойчиво шептал ему: в этом деле всё было слишком... слишком идеально. Каждая деталь кричала о вине женщины. Настоящий спектакль только начинался, и режиссер этого действа явно хотел, чтобы полиция покорно шла по расставленным для неё указателям, ну либо женщина была ни особо умна.

ГЛАВА III. Обитатели Белгрейв-хаус

Особняк Белгрейв-хаус встретил сыщиков леденящим, парализующим безмолвием, которое обычно воцаряется в домах, куда только что постучалась непоправимая, оглушительная беда. Снаружи кенсингтонский дождь, утихший до мелкой унылой мороси, упрямо и монотонно барабанил по стеклам огромных арочных окон, затянутых изнутри тяжелыми портьерами из лионского бархата цвета увядшей розы. Осенний сад за окном казался безжизненным и заброшенным: раскисшие от непрекращающейся влаги дорожки из гравия были усыпаны чернеющими листьями каштанов, а редкие кусты поздних роз поникли под тяжестью холодных капель. Серое, свинцовое лондонское небо висело так низко над Кенсингтоном, что, казалось, его острая сырость просачивалась сквозь крышу, принося с собой запах тлена, мокрой земли и безнадежности.