Лето длиною в год

* * *

Вечером она рассказала об этом Тимофею. Он слушал, молча кивая, и только в конце произнёс:

— Вы научились самому трудному.

— Чему?

— Просить. — Он вытер руки о тряпку. — Многие считают, что просить это слабость. А на самом деле это навык. Как умение плавать. Кто не умеет, тонет там, где другие стоят по колено.

— Я боялась, что надоем.

— Врач не может надоесть тем, что делает её работу. Я бы на вашем месте записал этот номер на стену. Чтобы он всегда был под рукой.

Анна переписала номер на листок и приклеила к холодильнику рядом с «Остановкой». Теперь на дверце висели две записки. Её жизнь, думала она, стала напоминать расписание поезда, в котором каждая станция знает, куда ехать.

Тимофей встал, сунул руки в карманы и вдруг сказал, не глядя на неё:

— Знаете, о чём я жалею больше всего с Лидой?

Анна молчала.

— Что мы ночами не говорили. Нам казалось, что нельзя. Что надо быть сильными, держаться, не расстраивать друг друга. И каждый ночами лежал отдельно, со своим страхом. А потом было поздно. — Он помолчал. — Если ночью станет страшно, стучите. Мне всё равно не спится. Я в эту пору чиню часы.

— Это что, приглашение?

— Это обещание, — сказал он. — Я не тот, кто спасёт вас. Но я тот, кто будет рядом, когда страшно. Это разные профессии, и вторая почему-то нужнее.

Глава третья. Рассвет по расписанию

Бессонница и разбитый режим

Июль выдался жарким. Дом нагревался за день, как печка, и к вечеру внутри пахло горячим деревом и сухими травами, свисавшими с балок. По ночам жара не уходила, а только отступала в угол, и Анна лежала на простыне без одеяла, прислушиваясь к собственному телу.

Тело теперь было новым собеседником, которого она не знала. Оно вело себя капризно и непредсказуемо. Один день она чувствовала себя почти здоровой и ходила до обрыва и обратно. На другой не могла дойти до кухни, и Зоя приносила ей суп на подносе. Металлический привкус во рту не уходил неделями. Руки зябли даже в жару. Иногда на неё накатывала такая тяжёлая сонливость, что она засыпала посреди разговора, с открытым ртом, и просыпалась от собственного вздрагивания.

А ночью, когда тело требовало отдыха, сон не приходил.

Она засыпала в час. Просыпалась в три. Лежала, глядя на потолок с трещиной, похожей на реку на карте. Снова засыпала под утро и просыпалась в одиннадцать с тяжёлой головой. Днём клевала носом, пила кофе, чтобы взбодриться, вечером кофе не давал уснуть, и всё начиналось заново.

Ирина Львовна предупреждала об этом на первом приёме. В дни курса и сразу после него организм получает лекарства, которые взбадривают, сбивают сон, делают его рваным. «Не вините себя, — сказала она. — Если плохо спите больше недели после курса или ночи становятся совсем тяжёлыми, говорите мне. Есть что подобрать. Не терпите в одиночку и не лечитесь сами».

Анна запомнила. Но предупреждение не отменяло того, что происходило ночью. Лежать в темноте, слушать собственное сердце и считать часы, оставшиеся до утра, оказалось отдельной разновидностью мучения.

«Если усну прямо сейчас, будет пять часов, — вычисляла она. — Если через час, будет четыре. Завтра слабость, послезавтра будет хуже. Организму нужен сон, чтобы бороться. А я не сплю. Значит, я подвожу его».

Чем больше она вычисляла, тем дальше уходил сон.

* * *

Однажды ночью, в середине июля, Анна проснулась оттого, что что-то щекотало ей щёку.

Она провела рукой по лицу и нащупала волосы. Много волос. Они лежали на подушке, на плечах, на простыне, как тёмная паутина. Она села. Поднесла руку к голове, провела пальцами по затылку, и в ладони осталась целая прядь, лёгкая и безжизненная, будто чужая.

Врач говорила: это случится, через две-три недели. Анна знала. Читала. Была готова, как ей казалось. Но между «знать» и «держать в руке» оказалась пропасть, и пропасть эта была черной, как ночь за окном.

Она сидела в темноте, сжимая в кулаке прядь, и чувствовала, как в горле растёт что-то большое и горячее. Потом разом, будто прорвалась плотина, завыла. Негромко, сквозь зубы, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить дом. Слёзы текли по пальцам. Она не знала, оплакивает волосы или то, что они означали: что болезнь стала видимой, настоящей, физической.

Бублик подошёл, ткнулся мордой ей в ладонь. Она обняла его и долго сидела, раскачиваясь.

К четырём утра она вышла на веранду. У Тимофея горел свет. Он сидел за столом, склонившись над лупой, и чинил что-то маленькое. Она постучала по перегородке.

— Не спится? — спросил он, не поднимая головы.

— Волосы выпали.

Он положил пинцет.

— Идите сюда.

Она перелезла через низкую ограду, села напротив. Он посмотрел на неё внимательно, без жалости, как смотрят на человека, которого уважают.

— Покажите.

Она вытянула руку. На ладони лежали прядки, три или четыре.