Лето длиною в год

— Зоя, — сказала она наконец. — А вам было страшно? Когда провожали Николая?

— Конечно. — Зоя не подняла глаз от салфеток. — Страшно было каждый день. Но я знала одно: если я буду бояться вместе с ним, ему станет страшнее. Поэтому я брала пакет и шла. Улыбалась. А потом возвращалась домой и плакала в ванной. Включала воду, чтобы он не слышал.

— Это тоже неправильно, — тихо сказала Анна. — Прятаться.

— Я знаю. Теперь знаю. Я ему потом на кладбище всё рассказала, что плакала. Он, наверное, и так всё слышал. Люди слышат больше, чем мы думаем.

Она вдруг подняла глаза, и Анна увидела, что они влажные.

— Так вот, — сказала Зоя твёрдо. — Ты если захочешь плакать, плачь при мне. Хоть в процедурной, хоть дома, хоть на огороде. Я не обижусь. У меня нервы закалённые.

— Спасибо, — выдохнула Анна.

— Не за что. Я с вами не от доброты. Мне самой нужно. Когда я о ком-то забочусь, мне легче жить.

Вечером, оставшись одна, Анна взяла бумагу и написала письмо. Не врачу, не маме, а себе. Не для того, чтобы кто-то прочёл, а чтобы выговориться:

«Завтра я пойду на первый курс. Я не знаю, как это будет. Я боюсь. Мне хочется, чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо, но я знаю, что никто не может этого сказать. Поэтому говорю я сама. Не «всё будет хорошо», а «я сделаю то, что могу». Я пойду. Я посижу в кресле. Я вынесу этот день. А потом посмотрим».

Она сложила листок и положила в сумку, между пледом и книгой. На всякий случай. Чтобы после курса прочитать и вспомнить, какой смелой была в канун.

* * *

Первый курс химиотерапии пришёлся на двадцатое июня.

Ехать надо было в районный центр, час на автобусе. Тимофей Аркадьевич, который к тому времени надел чистую рубашку, повязал галстук и объявил, что едет, спорить с ним было бесполезно.

— Я вам не нужен, — сказал он в автобусе, глядя в окно. — Я чайник и термос. Я буду сидеть в коридоре и разгадывать кроссворд. Если захотите выйти поговорить, выйдете. Если захотите молчать, помолчим.

— Вам тяжело будет там сидеть, — сказала Анна. — Вы же говорили...

— Говорил. — Он повернулся. — Я за двадцать пять лет ни разу не заходил в такое здание. И вот сижу в автобусе и еду. Знаете, почему? Потому что кому-то пришлось ехать со мной, когда ехала Лида. И этот кто-то был чужой. Сейчас я хочу быть тем, кем он был.

Анна не ответила. Положила ладонь на его руку, лежавшую на колене, тёплую и шершавую.

В дверях диспансера она остановилась. Здание было старое, жёлтое, с облупившейся штукатуркой и палисадником, в котором росли ярко-красные канны. У входа курили две женщины в халатах и мужчина в куртке. Анна смотрела на них и понимала, что сейчас шагнёт внутрь, и жизнь поделится на «до» и «после», как лист бумаги, разрезанный пополам.

— Пять вещей, которые вы видите, — тихо сказал Тимофей рядом.

Она сначала не поняла. Потом вспомнила: он показывал ей это как-то вечером, на веранде.

— Каны, — сказала она. — Дверь. Женщина в халате. Облако. Ваша шапка.

— Четыре, которых можете коснуться.

Она положила руку на перила, на ремешок сумки, на рукав его рубашки, на собственную ключицу.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь идёмте.

Они вошли.

Глава вторая. Ночные мысли

Тревога и неопределённость

Процедурная оказалась светлой комнатой с шестью креслами, застеленными клеёнкой, и шестью штативами для капельниц. На подоконнике стоял фикус, пыльный, но живой. На стене висел календарь с котятами, на котором кто-то отмечал карандашом дни недели. Пахло спиртом, чистым бельём и чем-то сладковатым, лекарственным. Анна села в кресло у окна, и молоденькая медсестра с косой по имени Галя, быстро и ласково, как человек, который делает это в сотый раз за день, нашла вену, поставила иглу и подвесила прозрачный пакет.

— Холодновато будет, — сказала Галя. — Если станет плохо, сразу говорите. Не терпите. Тут все говорят.

Анна кивнула. Смотрела, как по трубке к ней ползёт капля за каплей чужая, незнакомая жидкость. Она ожидала, что будет ужасно. На деле было никак. Ничего не болело. Просто сидела женщина в кресле и смотрела на прозрачную трубку, и время тянулось, как резиновое.

— Новенькая? — спросил голос слева.

Она повернула голову. В соседнем кресле сидел мужчина лет шестидесяти пяти, смуглый, с густыми седыми бровями и таким добродушным лицом, что рядом с ним невольно хотелось улыбнуться. Он был в шапке, несмотря на жару, и читал газету, держа её на вытянутой руке.

— Первый курс, — сказала Анна.

— Рафик, — представился он. — Рафик Саидович. Тридцать лет водил автобус по этому району, а теперь вот сижу. Шестой курс. Вы не бойтесь, на первом всегда страшнее, чем на шестом. Потом привыкаешь. К этому тоже привыкаешь, представьте. Я теперь по этой комнате как по родной. Галя, скажи, что я тут каждого знаю!

— Знает, — подтвердила Галя издали. — Пирожки приносит.

— Пирожки не мои, жена печёт, — сказал Рафик. — Хотите? С капустой. Только после, чтобы не мутило.

Анна рассмеялась, неожиданно для себя. Это был первый смех за три недели, и он вышел короткий, хриплый, но настоящий.

Тимофей Аркадьевич, как и обещал, сидел в коридоре с кроссвордом. Когда Анна вышла, шатающаяся, с серым лицом, он встал, подал ей руку и спросил:

— Как?

— Нормально, — сказала она. — Только очень хочется спать.

— Спите, — сказал он. — Это правильное желание.

Дома она заснула, не раздеваясь, на бабушкином диване, и проспала до следующего утра. Проснулась с ватной головой и металлическим привкусом во рту. Тошнило, но слабо, как укачивает на волнах. Бублик лежал на её груди и мурлыкал.

— Это называется «стабильное состояние», — сказала она вслух. — Хорошо.

Но на третью ночь после курса пришло другое.

* * *

Три дня после курса растянулись, как резиновые. Первые сутки Анна почти не вставала. Тошнота приходила волнами, неспешными, как зыбь после шторма, и каждая накатывала и откатывала, оставляя во рту железный привкус и слабость в коленях. Врач выписала таблетки, и Анна принимала их строго по часам, записывая в блокнот время и самочувствие: «Двенадцать ноль-ноль, таблетка. Двенадцать сорок, легче. Четырнадцать, снова». Это было не для отчётности. Это было для себя: чтобы знать, что есть узор, и в узоре есть выход.

Зоя пришла утром второго дня и принесла кастрюлю.

— Я знаю, что тебе ничего не хочется, — заявила она. — Поэтому я не буду спрашивать. Я просто поставлю, а ты съешь, сколько сможешь.

В кастрюле оказался прозрачный куриный бульон, в котором плавали тонкие, почти невесомые лапшинки. Рядом на блюдце лежали сухарики с солью.

— Не геройствуй, — сказала Зоя. — Если не идёт, значит, не идёт. Я потом разогрею.

Анна хотела сказать «спасибо», но вместо этого вдруг расплакалась. Не от слабости, а от стыда. Ей было стыдно, что она лежит, как тряпка, а пожилая женщина приходит с кастрюлей. Что она, всю жизнь кормившая себя и ещё половину отдела, теперь не может самостоятельно сварить макароны.

— Ты чего? — испугалась Зоя.

— Мне неловко, — выдавила Анна. — Я ничего не могу. Только беру.

— Ах, вот оно что. — Зоя села на край кровати, и кровать скрипнула. — Знаешь, сколько лет я стыдилась взять? Когда мой Николай умер, соседи таскали мне еду две недели. Я каждый раз бормотала: «Не надо, я сама». А потом поняла: им это нужно больше, чем мне. Люди не знают, как помочь горю. Они умеют только варить суп. Дай им сварить.

— Я не хочу быть обузой.

— А ты и не обуза. Ты человек, которому сейчас хуже, чем мне. В следующий раз мне будет хуже, и ты принесёшь мне суп. Так оно и работает. Мы друг у друга в долгу, и слава богу, что никто не считает.

Анна смотрела на неё и чувствовала, как что-то оттаивает. Этот довод, простой, домашний, оказался крепче любой теории. «Дай им сварить». Она взяла ложку и выпила три глотка бульона. Потом ещё три.

— Вот, — сказала Зоя. — А ты говоришь, ничего не можешь.

Тимофей заходил вечером, ставил на тумбочку будильник, не говоря ни слова, и уходил. Она не сразу поняла, зачем будильник. Потом заметила: он тикал. Мерно, тихо, как сердце. В те ночи, когда тошнота не давала спать и мысли лезли в голову, тиканье оказывалось странной опорой: что-то в мире продолжало идти ровно, пока она лежала.

На третий день её отпустило. Не сразу, а постепенно, как отпускает судорога. Утром она села за кухонный стол, съела кусочек хлеба, выпила чай и впервые за три дня почувствовала вкус. Он был тёплый, сладкий, домашний, и она поймала себя на мысли: «Какой вкусный чай». Такая простая вещь. И в то же время почти чудо.

Позже она записала в блокнот несколько строк, не рассуждения, а наблюдения, которые потом пригодятся:

«Что помогало после курса: маленькие порции, часто. Вода маленькими глотками. Свежий воздух у окна. Тишина. Не стесняться просить. Принимать помощь без извинений. Когда сомневаюсь, звонить врачу».

Последний пункт она подчеркнула дважды.

* * *

Она проснулась в два часа ночи от того, что сердце колотилось в горле. Лежала в темноте, глядя в потолок. Дом поскрипывал. За окном шумело море. Бублик спал в ногах.

И вдруг в голове возникло: «А что, если...»

Оно появилось тихо, как дым из-под двери. «А что, если лекарства не подействуют? А что, если опухоль растёт прямо сейчас, пока я лежу? А что, если снимок после третьего курса покажет плохое? А что, если у меня год? А что, если полгода? А что, если мама узнает, и мне придётся смотреть, как она плачет? Мне тридцать семь. Я ничего не успела. Ни детей, ни дела, ни книги».

Каждое «а что, если» цеплялось за следующее, как вагоны за локомотив. Анна лежала, чувствуя, как набирает обороты сердце, и ни одна из мыслей не была новой. Она думала их уже тысячу раз. Но ночью они приходили без защиты, как раздетые.

Она взглянула на часы. Двадцать минут третьего. Потом без десяти три. Потом полчетвёртого. Она прокручивала одно и то же, меняя только детали, и каждый круг делал её всё более измотанной и менее способной остановиться.

К четырём утра она сдалась, встала, накинула плед и вышла на веранду. В темноте светился огонёк. На соседской веранде, в трёх шагах от неё, сидел Тимофей Аркадьевич. Перед ним дымилась кружка.

— Не спится? — спросил он, будто они заранее договорились встретиться в этот час.

— Голова не выключается.

— Идите сюда. Плед возьмите потолще.

Она перелезла через низкую перегородку. Он налил ей чаю из термоса, и она обхватила кружку обеими руками. Небо над морем только начинало светлеть, но пока это был скорее намёк, чем рассвет.

— Рассказывайте, — сказал он. — Что там шумит.

Анна начала говорить, и слова посыпались быстро, как бусины из порванной нити. Про снимок, про то, что не знает, сколько осталось, про маму, про тридцать семь, про незаконченную жизнь, про страх, что лечение не подействует, про другой страх, что подействует, но потом всё вернётся. Тимофей слушал, не перебивая, не кивая и не утешая. Только когда она выдохлась, он спросил:

— Сколько из этого происходит прямо сейчас?

— Что?

— Из того, что вы назвали. Что из этого происходит в эту минуту, на этой веранде?

Она замолчала. Посмотрела на чашку. На море. На рыжий хвост Бублика, свесившийся с перил.

— Ничего, — сказала она медленно. — Прямо сейчас я сижу с чаем.

— Вот видите.

— Но это всё может случиться!

— Может, — легко согласился он. — Может случиться что угодно. Хорошее и плохое. Вы четыре часа воевали с тем, чего пока нет, а настоящее тем временем проходило мимо, и вы его не заметили.

Анна хотела возразить, но он поднял ладонь.

— Я не говорю, что тревога глупая. Она не глупая. Она древняя. Она досталась нам от тех, кто когда-то услышал шорох в траве и убежал. Те, кто не бегал, не оставили потомков. Мы все потомки пугливых. Это нормально. Ненормально другое: что у нашей древней тревоги нет тигра, и она ищет его в любом счёте, любом снимке и любом «а что, если».

— И что мне делать? Просто не думать?

— Нет! — Он усмехнулся. — Это худший совет на свете. Попробуйте не думать о белой обезьяне. Прямо сейчас, не думайте.

Она невольно представила белую обезьяну в вязаной шапке.

— Видите? Нельзя не думать. Можно думать иначе. У меня есть три способа. Я не врач и не волшебник. Но за семьдесят лет я подобрал кое-что, что работает. Только сразу скажу: это не вместо лечения и не вместо разговора с врачом. Это на ночь, когда врача рядом нет.

— Хорошо.

— Первый способ: бумага. Вечером перед сном выпишите всё, что шумит. Всё подряд, без порядка и без споров. Просто достаньте из головы и положите на стол. Голова не склад, а рабочее место. Склад это бумага.

— И что дальше?

— Дальше разделите лист на две колонки. В левую перепишите то, что можно сделать: позвонить, спросить, записать, купить, подготовить вопросы врачу. В правую то, что сделать нельзя: будущее, чужое мнение, прошлое, результаты, которых ещё нет. Левое превратите в маленькие шаги. С правым труднее. Правое надо учиться отпускать. Но хотя бы увидеть, что оно правое.

Анна вспомнила: в проектах она делала то же самое. Риски, которыми можно управлять, и риски, которыми нельзя. Но к собственной жизни этот метод ни разу не применила.

— Второй способ, — продолжал Тимофей, — время для тревоги.

— Что?

— Выделите себе пятнадцать минут в день. Каждый день в одно и то же время, пусть в пять вечера. И тревожьтесь. Тщательно, всерьёз, на полную. Если ночью придёт «а что, если», вы скажете: «Хорошо, подумаю об этом завтра в пять». И запишете. Ум любит, когда ему обещают. Тогда он отпускает.

— Это звучит как шутка.

— Это серьёзнее многого. Тревога питается нерешёнными вопросами. Когда вы даёте ей место и время, она теряет власть. Она ведь на самом деле хочет только, чтобы её услышали.

— А третий?

Он отпил чаю и посмотрел на светлеющее небо.

— Третий — тело. Тревога живёт не в голове, а в теле. В груди, животе, горле. Если голова не слушается, поговорите с телом. Назовите вслух пять вещей, которые видите. Четыре, которых можете коснуться. Три звука. Два запаха. Один вкус. Это возвращает вас из будущего сюда. Сердце не может бояться того, чего нет, пока вы по-настоящему видите то, что есть.

Он говорил негромко, чуть растягивая слова, и Анна поймала себя на том, что дышит ровно.

— Давайте попробуем. Что вы видите?

— Море. Небо. Вашу чашку. Кота. Забор, который вы красили.

— Что можете потрогать?

Она коснулась пледа, шершавого, колючего, пахнущего нафталином. Деревянных перил, прохладных от росы. Кружки, тёплой. Кошачьей шерсти. Собственной руки.

— Что слышите?

— Волны. Чайку. Ваше дыхание.

— Чем пахнет?

— Солью. Дымом. — Она повела носом. — Вашей трубкой.

— Давно бросил. Это печка. — Он улыбнулся. — Что на вкус?

— Чай с мёдом. И с чем-то ещё... с чабрецом?

— Зоя добавляет.

Анна сидела и чувствовала, как что-то внутри медленно оседает. Не исчезает, а оседает, как муть в стакане воды, когда его перестаёшь трясти. Мысли ещё были здесь, но уже не кричали.

— Спасибо.

— Не за что. Идите поспите. Начало дня не обязательно должно быть подвигом.

* * *

В тот день она купила в посёлке, в единственной лавке, толстую тетрадь в клетку с зелёной обложкой, на которой была нарисована бестолковая лошадь. Продавщица Люба сказала, что других нет, и Анна, неожиданно для себя, обрадовалась лошади.

Вечером, сев за кухонный стол, она открыла тетрадь на первой странице. Рука повисла над бумагой. Что писать? Она всю жизнь составляла списки, но всегда списки задач, а не страхов. Это было непривычно, как раздеваться при посторонних.

Потом она написала: «У меня не подействует лекарство».

Потом: «Я не доживу до сорока».

Потом: «Мама будет плакать».

Потом: «Я ничего не успела».

Эта строка далась труднее всего. Она посмотрела на неё и почувствовала, как к горлу подступает ком. Но продолжила писать, как велел Тимофей: быстро, не перечитывая. Через двадцать минут на странице было сорок два пункта. Некоторые были смешными: «Бублик найдёт кого-то лучше меня». Некоторые страшными: «Я не успею понять, зачем это всё».

Она перевернула страницу, расчертила её пополам и начала разбирать.

Левая колонка вышла неожиданно короткой. «Записать вопросы к Ирине Львовне». «Узнать, чем помочь организму при тошноте». «Попросить Зою не кормить меня жареным». «Выяснить, как сказать маме». «Найти онкопсихолога». «Спросить в диспансере, можно ли записаться на разговор». Одиннадцать пунктов из сорока двух. Остальные тридцать один — про будущее, про исход, про сроки, про то, что она не могла знать и не могла изменить.

Анна смотрела на этот перекос и чувствовала странное облегчение. Все эти недели тревога казалась ей чем-то огромным и неподъёмным. А оказалось, что реальной работы в ней на одиннадцать пунктов. Остальное было шумом, который выглядел как работа.

Но один пункт из правой колонки не хотел уходить. Он стоял последним, выведенный крупнее остальных: «Сколько мне осталось?»

Она смотрела на него долго. Потом аккуратно, как делают со словами, которые нельзя вычёркивать, обвела его рамкой и написала рядом: «Не знаю. Никто не знает. Живу сегодня».

Это было не решение. Это была запись. Но запись, кажется, помогла.

* * *

На следующий день ровно в пять Анна села за кухонный стол с чашкой чая и тетрадью. Часы на стене показывали пять. Она сказала себе: «Пятнадцать минут. Тревожься».

И вдруг оказалось, что тревожиться не о чем.

Это было почти смешно. Весь день тревога ждала своего часа, как актриса за кулисами, и теперь, когда сцена была свободна, выяснилось, что реплики забыты. Анна просидела восемь минут, перебирая в голове то, что днём казалось страшным. Почти всё теперь выглядело вялым и размытым. Она добавила в тетрадь два пункта и махнула рукой на остальное.

Зоя, зашедшая как раз за солью, застала её смеющейся над пустой страницей.

— Нашла чему радоваться? — спросила Зоя.

— Я записалась на тревогу, — объяснила Анна. — А она не пришла.

— Конечно не пришла, — кивнула Зоя с видом человека, который знает толк в неявке гостей. — Тревога как свекровь: ругается, пока ты занят, а как позовёшь на разговор, у неё сразу дела.

Анна расхохоталась громко и без оглядки, так громко, что Бублик, спавший у неё на коленях, подпрыгнул и обиженно ушёл.

Но она знала, что это не конец. Тревога вернётся. Тимофей предупредил: «Она не уходит насовсем. Она просто учится вести себя тише». И в ту ночь, действительно, она проснулась в три, и привычная волна «а что, если» попыталась пробраться внутрь. Анна сказала шёпотом: «Подумаю об этом завтра в пять» и перевернулась на другой бок. Волна постояла у порога, потопталась и ушла.

Не идеально, не навсегда. Но сработало.

* * *

Дыханию Тимофей Аркадьевич учил её на берегу, в безветренный вечер, когда вода лежала неподвижно, как расплавленное стекло. Они сидели на тёплых камнях, и он, не вставая, показывал: сначала сам, потом она.

— Не нужно ничего сложного, — говорил он. — Никаких мистических способов. Просто выдох длиннее вдоха. Тело устроено так: когда выдыхаешь долго, оно получает сигнал, что опасности нет.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю, как это называется по-научному. Я знаю, что работает. Когда Лида лежала в больнице, а я ночью сидел рядом, один, мне было страшно, что я сойду с ума. Я нашёл это сам: вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Потом выяснилось, что так делают многие. Но я до этого дошёл руками.

— Каким счётом?

— Любым. Главное, чтобы выдох был длиннее. Давайте попробуем.

Анна вдохнула. Раз, два, три, четыре. Выдохнула. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Сначала получалось неловко: воздух кончался на пятом счёте, и она шумно догоняла. Потом подстроилась.

— Смотрите на воду, — сказал Тимофей. — Видите, как она дышит? Подымается, опускается. Попробуйте в такт.

Они сидели и дышали. Вдох. Выдох. Тихая вода, тихое небо, тихий мерный гул где-то внутри. Через пять минут Анна заметила, что плечи опустились. Через десять, что разжались челюсти. Она даже не знала, что держала их сжатыми.

— Теперь представьте, что вы в процедурной, — сказал Тимофей. — Кресло, капельница, холод по вене. Что вам там мешает?

— Мысли. Что это ядовитая жидкость. Что она убивает всё живое, в том числе меня. Что я зря на это согласилась.

— А если вы будете дышать вот так?

— Не знаю.

— Попробуйте. Только не заставляйте себя не думать. Пусть мысли идут. Вы просто считайте. Четыре на вдох, шесть на выдох. Мысли будут, но они перестанут быть главными.

Через неделю, на втором курсе, Анна сидела в кресле у окна, смотрела на фикус и считала. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Холод шёл по вене, мысли метались, но поверх них, как поверх воды, лежал ровный, неспешный ритм. Рафик, сидевший рядом, читал газету, держа её на вытянутой руке, и косился на Анну.

— Вы чего? — спросил он негромко.

— Дышу.

— А-а, — протянул он с уважением. — Это у вас по науке или по-старому?

— По-старому. Мне сосед показал. Часовщик.

— Хороший у вас сосед, — одобрил Рафик. — Мне бы такого. А то я всё один, с пирожками.

Галя, проходя мимо, остановилась и посмотрела на экран прибора. Потом на Анну.

— Вот, — сказала она тихо. — Видите, пульс ровный. Давайте так каждый раз.

И Анна поняла, что простой, почти детский приём, доступный любому, оказался для неё надёжнее любой информации и любого обещания. Он не требовал веры. Требовал только внимания.

* * *

Через неделю после первого курса случилось то, чего Анна боялась больше всего.

Ночью у неё поднялась температура. Не высокая, тридцать семь и восемь, но Ирина Львовна на первом приёме строго сказала: при любом подъёме выше тридцати семи с половиной звонить немедленно. Анна лежала в темноте с градусником под мышкой, глядя на светящиеся цифры. Сердце снова пошло в бег. Пальцы похолодели. В голове закрутилось: «Инфекция. Осложнение. Нужно ехать. А как ехать ночью? Автобусов нет. А если я не успею?»

Она вдохнула. Выдохнула. Пять вещей: градусник, одеяло, подоконник, луна, тёмный силуэт Бублика. Четыре, которых можно коснуться. Три звука.

Потом сделала то, что было в левой колонке, и что она записала неделю назад, ещё не веря, что понадобится. Взяла телефон, найденный в сумке, включила и позвонила по номеру, который лежал в блокноте.

Трубку сняли после третьего гудка.

— Орлова слушает.

— Ирина Львовна, это Анна Лисицына. Простите, что ночью. У меня тридцать семь и восемь. Вы просили звонить.

— Хорошо, что позвонили, — сказала врач спокойно. Голос был сонным, но чётким. — Расскажите. Как самочувствие? Озноб? Боль? Кашель?

Анна рассказала. Ей задавали вопросы. Она отвечала. Через пять минут Ирина Львовна сказала: «Пока не страшно. Выпейте воды, измерьте ещё раз через час. Если дойдёт до тридцати восьми или появится озноб, едьте в диспансер, я предупрежу дежурных. Вы там не одна. Звоните в любое время».

— Мне неловко, — призналась Анна. — Я вас разбудила.

— Анна Сергеевна, — сказала врач мягко, — это моя работа. Лучше разбудите меня десять раз зря, чем один раз не разбудите.

Анна положила трубку и сидела, глядя в темноту. Температура через час упала до тридцати шести и девяти. Она не ехала в больницу. Не умерла. Утром её разбудило солнце.

И она вдруг поняла: страх не уменьшился бы, если бы она терпела молча. Он уменьшился, потому что она позвонила. Потому что спросила. Потому что не осталась одна с тем, что можно было разделить.

Это был урок, который потом пригодится ей много раз. Тревога не любит вопросов. Она любит догадки. Каждый раз, когда Анна заменяла догадку вопросом, к врачу, к Тимофею, к самой себе, страх становился на полтона тише.