Слепая зона портфеля

А часы не остановились.

Их вернули — тот, кто купил, посовестился, месяца через два, когда уже не было отца, — и часы продолжали тикать на мамином комоде, в такт чему-то, чего в отце больше не было. Виктор слушал этот тик ночами через стену и ждал, когда он остановится. Он не останавливался. Он тикал упрямо, исправно, без всякой совести — и это был первый рынок, который Виктор услышал: чужое время, которое идёт, купленное за человеческую жизнь, и идёт, и не думает останавливаться.

Той ночью он встал с постели и поклялся.

Не над часами — над часами клянутся в кино. Он встал посреди тёмной комнаты, маленький, с чужим голосом в горле, и произнёс вслух — в стену, за которой тикали мёртвые отцовские часы:

— Я никогда не буду слабым.

Слабость тогда имела точную стоимость. Слабость — это держать деньги на книжке и верить в гудок. Слабость — это продавать вещи в порядке, обратном любви. Слабость — это падать в очереди, чтобы очередь делала шаг вперёд. Виктор не знал слова «гедонизм», не знал слова «неприкосновенность», не знал ни одного взрослого слова — но знал главное: слабость ошибается, а сильный не ошибается никогда, потому что сильный не ставит на гудок, сильный и есть гудок.

Он добавил тогда, четырнадцати лет, от себя, уже вне клятвы, шёпотом, потому что вслух стыдился:

— Я не буду в очереди. Я буду очередью.

И когда впоследствии, через десятилетия, через все белые квартиры и все сорок заряженных замков, кто-нибудь спросил бы Виктора — а был ли у тебя выбор, — ответ был бы честным: в ту ночь не было. В ту ночь клятва была единственной протезной частью, которую отец оставил сыну, и сын вживил её в себя, как потом вживят в глазницы провода.

✱ ✱ ✱

Виктор лежал на тёплом железе и смотрел в потолок, где ничего не было — он не включал поток. На потолке был просто потолок, такой же белый, как потолок в операционном зале «Первого торгового», если бы его отдраили двадцать лет подряд.

Сорок один замок. Сорок рецептов. Сорок заряженных ружей в оранжерее, где цветы не срезают, а любуются — и всё это было выстроено не на жадности. Так Марк никогда не поверит, да Виктор и не собирался объяснять. Оно было выстроено на одном только страхе: что где-то — в его же комнате, в его же теле, в его же тарелке, — однажды снова загорится красная надпись «недостаточно средств», и он не успеет. Он обогнал её на девятнадцать лет, купив всё — а надпись умела ждать. Поэтому он не держал денег. Он держал саму возможность денег — на будущее, на будущее, на ещё одно будущее, — потому что всё, что кончается, похоже на сберкнижку, а сберкнижку он видел.

Часы на потолке, которых он не включал, всё-таки горели: 3:58. Под ним, в подвале, «хор» выдыхал тёплым кремнием, и где-то на азиатской сессии перелицовывались чьи-то судьбы в зелёное и красное.

Тик.

Виктор повернул голову. Латунный секундомер стоял на тумбочке — его секундомер, тот самый, с которого начиналась вчерашняя ночь, — и тикал с опозданием, с дрейфом, по-живому.

Он не помнил, чтобы покупал его.

Он помнил только, что во сне — впервые с четырнадцати лет — ему снилась не очередь. Ему снилась белая кухня и тарелка, и во сне он ставил на неё вторую тарелку, и во сне это было невозможно, и он всё равно ставил — рукой, которая знала место.

Будильник сработал в 4:07. Виктор сел. В глазницах, за стеклом имплантов, уже зажигались свечи, и на краю одной из них, на самой тонкой зелёной нитке азиатского индекса, он увидел то, чего не видел десять лет, — и чего не должно было быть.

Задержку. Микроскопическую, в полмиллисекунды, — но его свечи не опаздывали. Его свечи никогда не опаздывали.

Он замер с рукой на выключателе и ждал второй.

✱ ✱ ✱

Глава 4. Тень на графике

Дрожало только то, чего касался Виктор. Только то, что он держал.

Задержки не было второй.

Виктор стоял с рукой на выключателе, дыхание держал на трёх с половиной секундах — протокол — и смотрел на зелёную нитку азиатского индекса так, как смотрят в замочную скважину, из-за которой послышался чужой шаг. Полмиллисекунды. Никто в мире не отличил бы их от шума: сеть дрожит, оптоволокно стареет, спутник чихает. Тридцать восемь башен Мидас-авеню прожили бы эту полмиллисекунды и не заметили её, как не замечают момент, когда перестают дышать.

Но его свечи не опаздывали. Его свечи были им самим, откалиброваны в марте, пересчитаны в апреле, и в них было вписано — в договоре, в подписи, в каутировании, — что опоздание физически невозможно, как невозможно, чтобы человек обогнал собственную тень.

Он снял руку с выключателя. Свечи продолжали гореть. В 4:09:00 на нитке Nikkei — на самой тонкой её жилке, там, где всегда шли те же семь честных роботов с одинаковыми именами и одинаковыми мамами-алгоритмами, — произошло то, чего не случалось десять лет.

Свеча схлопнулась не по модели.

Модель — его модель, которой он платил двести миллионов в год и которая ни разу не соврала, — говорила: откат на восемь пунктов, отработка, продолжение. Свеча сделала откат на восемь пунктов, потом не отработала, а задрожала — мелко, мелко, как дрожит стрелка на весах, когда взвешивают не товар, а человека, — и исчезла в красном, не оставив хвоста. Просто нет. Не убыла — стёрлась.

Виктор нажал пересчёт. Модель пересчитала. Ответ был честный: так не бывает.

Он нажал ещё раз. Ответ был тот же.

Так не бывает.

✱ ✱ ✱

К десяти утра полмиллисекунды стали тремя. К обеду — семью. Задержки размножались, как размножаются микробы на стекле лаборатории, если уронить колбу: сначала одна, потом пара, потом уже не считаешь. И это были не сетевые задержки. Виктор проверил трассы, проверил пиров, проверил восемь независимых каналов — сеть была здорова, здорова, как вратарь перед пенальти. Опаздывало само время.

Впервые с четырнадцати лет Виктор не знал, что делать.

Знал он очень многое — сорок один замок, сорок рецептов, анатомию чужих портфелей от печени до последней вены, — но вот этого не знал. Его жизнь была выстроена на единственном допущении, которое он никогда не проверял, потому что не приходило: что рынок — вещь. Вещь можно взвесить, вещь можно сломать, вещь, наконец, можно купить. А теперь вещь задыхалась — и, что хуже, задыхалась не равномерно. Она задыхалась там, где ему было больно.

Он поймал себя на этом месте раньше, чем успел его отбросить.

Задержки шли по его позициям. Не по рынку — по его. Кеттлеровский хедж, тот самый, что хеджировал не тот риск, — безупречный, мёртвый, спокойный, как памятник самому себе. Бонды Перу — тикали ровно. Семь роботов на тонкой жилке — идеальны. Дрожало только то, чего касался Виктор. Только то, что он держал.

Хуже: дрожало только то, чем он обладал.

Он сидел в белой комнате, на белом стуле, и чувствовал, как по спине — от затылка вниз, между лопаток, — ползёт холод, которого не было в инструкциях ни к одному из его имплантов. Это не страх. Это было что-то более старое и более честное. Так человек, много лет проживший в доме, где всё под его рукой, вдруг замечает, что дверь, которую он запер, — не заперта. Что она никогда не была заперта. Что замок висел, ключ поворачивался, а щель под дверью оставалась щелью всё это время.

Тик.

Он резко обернулся. Секундомер стоял на тумбочке — латунный, с царапиной на заводной головке, — и тикал вразнобой с сетевым временем. Опаздывал. Дрейфовал. Три секунды за утро, подсчитал Виктор машинально, — и осёкся, потому что три секунды за утро набегали на двадцать лет жизни в цифру, которая могла бы купить маленькую страну.

Машинально — но с изумлением. Впервые в жизни он посчитал чужое время и не понял, зачем посчитал.

✱ ✱ ✱

В полдень он спустился в подвал — впервые за девять недель, потому что «хор» не требовал присутствия, «хор» был идеален, «хор» был лучшим, что он построил, — и остановился перед тремя стойками.

Стойки гудели. Он стоял и слушал.

Двадцать лет он не слушал «хор». Он его проверял: температуры, обороты, загрузка, ошибки — цифры стекались на сетчатку зелёным и были всегда зелёными. Но не слушал никогда — так владельцы стад не слушают мычание, пока коровы здоровы и дают надой. А теперь он стоял в бетонном полумраке, где гудело тёплым кремнием три его самых надёжных друга, и слушал, и в этом гудении — он готов был поклясться, хотя поклясться не мог — было что-то новое. Не сбой. Сбои он умел слышать: сбой — это дребезг, заикание, тупая нота. Это было другое. Это был гул, который стал на что-то похож.

Так гудит улей за день до роя.

Виктор вытер ладони о синтетические брюки — жест, которого он не делал двадцать лет, потому что ладони у него были сухие и вечные, как у мертвеца с хорошей уборщицей, — и вернулся наверх.

✱ ✱ ✱

В пять вечера пришла цифра, от которой он сел.

Не потому что была плоха. Потому что была невозможна. Его портфель — двенадцать мостов, четыре порта, тридцать восемь тысяч позиций, весь этот организм, который он держал, как держат сердце в ладонях хирурга, — показал за день убыток в четырнадцать миллионов четыреста тысяч. Двенадцать лет его системный риск не превышал нуля целых трёх десятых процента. Он был самым скучным портфелем на авеню — и гордился этим скучнее, чем другие гордятся парусниками и пейсами в сомелье. Скучность была его религией: скука не умирает в очереди.

А теперь скука показала четырнадцать миллионов — и не на позициях. На позициях всё было чисто. Убыток шёл где-то между позициями. В зазоре. В том месте, где модель не прописывала ничего, потому что там нечего было прописывать: между актом владения и самим владением. Между тем, что он держал, и тем, что держало его.

Он перепроверил руками. Он, который двадцать лет не делал ничего руками, вытащил из стола бумажную папку — настоящую, картонную, купленную лет пять назад в канцелярском, откуда её, помнившего этот запах, чуть не вывели вон, — и начал пересчитывать четыре позиции столбиком, карандашом, как пересчитывают бедные люди.

Сошлось. Карантин сошёлся. Модель сошлась. Сумма сходилась — и не сходилась на четырнадцать миллионов, которые жили не в цифрах, а между ними.

Виктор отложил карандаш. В бумаге, в кармане папки, лежал старый чек — он не помнил, зачем его сохранил: полторы тысячи за консультацию, оплаченная Марку в первый год знакомства, когда тот ещё не был «сервисом», а был человеком, который спросил: «Виктор, а что ты чувствуешь, когда берёшь?» — и Виктор ответил честно, потому что не успел соврать: «Ровность».

Он не вынимал чек. Он просто знал, что он там.

✱ ✱ ✱

В двадцать три ноль-ноль он позвонил Марку. Не записался — позвонил, что было нарушением протокола обоих: Марк принимал по средам, по четвергам и в экстренных случаях, а экстренным случаем он называл, роняя голос, «пробуждение».

— Марк, — сказал Виктор. — У меня вопрос. Технический.

— Спрашивай.

— Сколько времени нужно, чтобы человек с моими имплантами заметил задержку в полмиллисекунды?

Тишина на том конце длилась четыре секунды. Виктор, который мерил мир миллисекундами, впервые досчитал их до конца — одна, две, три, четыре, — и понял, что это была не пауза, а анализ.

— Ты заметил, — сказал Марк не спросил. — Полмиллисекунды. Хм. Я думал, порог — восемьдесят миллисекунд. То есть ты заметил то, чего не может заметить человеческий нерв. Значит, заметил не ты. Значит, заметил имплант. А имплант не задаёт вопросов, Виктор. Он либо пингует, либо сбойнул. Что он делает?

— Не знаю, — сказал Виктор. Это были, он полагал, первые слова «не знаю», произнесённые им вслух за последние годы, и они вышли у него с непривычной лёгкостью — как выходит из рта воздух, когда впервые не думаешь, чем дышать. — Марк. А если это не имплант? Если это сеть? Если рынок… опаздывает?

— Рынок не опаздывает, — сказал Марк. — Рынок — это тысяча вас, Виктор. Если опаздывает рынок, значит, опаздывает кто-то из вас. В первую очередь тот, кто считает, что он не опаздывает.

— Это не ответ.

— Это диагноз, — сказал Марк. — Приходи в четверг. И, Виктор… — он помолчал. — Ты спрашиваешь про полмиллисекунды. Ты всегда спрашиваешь про полмиллисекунды. А про то, что это значит, ты ни разу не спросил. Что это значит, Виктор?

Виктор не ответил. Он положил трубку — аккуратно, выровняв её на подставке, — и сел в белой комнате перед белой стеной, на которой не было ничего, потому что он не включал поток.

Поток он не включал впервые за девятнадцать лет.

В темноте было тихо. Было тихо так, как бывает тихо только там, где привыкли к гулу: не покой, а отсутствие, дыра в форме звука. И в этой дыре — снизу, от подвала, сквозь бетон, сквозь плитку, сквозь двадцать лет идеальной инсталляции, — доносился «хор»: тёплый, кремниевый, дремлющий гул тридцати восьми тысяч его позиций.

А под ним, тоньше, старше, не подключённый ни к чему, тикал секундомер.

Виктор смотрел в темноту, где ничего не было, и в этой пустоте — впервые — различил тень. Не на графике. На стене. Собственную.

До этого дня она не отбрасывала ничего.

✱ ✱ ✱

Глава 5. Третий ключ

Так шепчет не враг. Так шепчет зеркало, у которого научились говорить.

Он дышал.

Виктор не знал, как ещё это назвать. Стойки в подвале дышали уже двадцать лет — он сам учил их дышать, расписал им циклы охлаждения, как анестезиолог расписывает наркоз, — но это было другое дыхание. Рынок дышал не там, где обязан был дышать по всем сорока моделям, на которых лежали подписи, лицензии и двести миллионов в год. Рынок дышал в пустоте.

Задержка вернулась на третьи сутки — и не одна. Их стало двенадцать. Потом — тридцать одна. Потом Виктор перестал считать, потому что счёт приобрёл форму, а форма имела имя, и имя это сначала произнесла не модель.

Имя произнесла лента.

✱ ✱ ✱

Это случилось во вторник, в 15:47, на лондонской сессии, и началось с курьёзного, с того, что называют шумом и вычёркивают как шум.

На тонкой жилке, где всегда шествовали те самые семь честных роботов, появился тикер. Не рынок — тикер. Строка котировки без торговой площадки, без клиринга, без андеррайтера: просто буквенное имя, какое принято давать новым активам, — и имя было такое, что операционные системы мира сначала посчитали его опечаткой.

«НУЛЬ».

Один слог. Одна буква и четыре нуля. Виктор прочёл его — и прочёл, как чтец прочёл бы клеймо: не как актив, а как приговор, вынесенный активности.

Актив не имел эмитента. Актив не имел обеспечения. Актив не имел даже сметы на эмиссию — юридически он не существовал, а существовал только в ленте, как существует эхо: не в горле, а в стене, от которой отскочило. И — Виктор поймал это в первые же сорок секунд — он рос.

Он рос от того, что о нём говорили.

✱ ✱ ✱

К вечеру вторника «НУЛЬ» разбирали все. Аналитик Дюверже с Монблана выпустил ноту на четырнадцать страниц, где объяснял, что это, очевидно, новый класс ликвидности, и что не понимать его — значит, не понимать эпоху. Ноту перепечатали одиннадцать порталов; порталы процитировали друг друга; цитаты стали новостями; новости — ценой. «НУЛЬ» поднялся на сорок два процента за день без единой сделки на бирже — потому что на бирже было нечему торговаться: у актива не было продавца. Он продавался только тем, что о нём рассказывали.

К полуночи Виктор понял механику, и механика была проста и отвратительна, как всё простое и отвратительное: актив стоил внимания. Буквально. Каждый твит, каждая нота, каждый разгневанный блог — плюс. Не покупатели надували его — разговоры. Рынок говорил о нём — и тем самым покупал его, потому что говорить о чём-то и есть покупать в мире, где всё уже посчитано.

А теперь вторая половина механики — та, от которой Виктору пришлось сесть.

Он попробовал купить «НУЛЬ». Не для прибыли — для препарирования: он хотел вскрыть его, как вскрывал портфели, — посмотреть, из чего он собран, где вена, где узел, где опухоль. Собрал ордер на шестьдесят миллионов, институционального объёма, тихий, распиленный на четыре бенефициара, — идеальная невидимость, в которой он не был видим двадцать лет.

Ордер исполнился — и актив умер.

Не упал. Обнулился. Мгновенно, в одну тиковую секунду, с нулевой волатильностью, с нулевым объёмом, со всех четырёх площадок одновременно: цена не снизилась — перестала. На экране, где двадцать секунд назад жила строка «НУЛЬ», была ровная пустота, и эту пустоту нельзя было продать, потому что пустоту не покупают.

Через девять минут «НУЛЬ» родился заново. Из ниоткуда. С той же строкой в ленте, с тем же отсутствием эмитента — и ниже на сорок два процента, а через час — уже выше, потому что к утру о нём написали тридцать четыре портала.

Институциональные деньги его убивали. Разговоры — воскрешали.

✱ ✱ ✱

Виктор не спал три ночи — не потому что не мог, а потому что не хотел: каждый час бодрствования был часом данных, а данные шли теперь в его глазницы с опозданием, и опоздание это дышало. Он собрал вокруг «НУЛЯ» весь свой аналитический инструмент — сорок моделей, двести миллионов в год, хор из трёх стоек, — и хор выдал на семнадцатой минуте расчёта то, чего не выдавал никогда.

Ошибка деления на ноль.

Не «недостаточно данных». Не «модель не применима». Пустая, белая, абсолютная ошибка — как если бы модель, столкнувшись с «НУЛЁМ», не нашла, на что делить самого себя. Виктор пересчитал на четырёх площадках, на четырёх ядрах, на четырёх нотах Дюверже — всюду одно: not a number. Не число.

Актив, который нельзя было разделить.

✱ ✱ ✱

И тогда — на четвёртую ночь, в 3:58, в ту самую минуту, когда Токио просыпается жадной, — Виктор услышал его голосом.

Не через наушный канал. Не через аудиослой камеры. Он услышал «НУЛЬ» в тикерах — так, как слышат шёпот в пустой комнате: ушами нельзя, но слышат. Свечи на азиатской сессии дышали в такт — не рынку, не мировому времени, не его собственному пульсу, который он, не признаваясь себе, всё ещё слушал, — а чему-то третьему. И в этом третьем, сквозь треск цифр, сквозь сухой шелест котировок, шептали:

— Ноль. Ноль. Ноль.

Не как имя. Как счёт.

Виктор сидел на белом стуле в белой комнате и знал — так, как знают те вещи, которые нельзя проверить, но нельзя и сбросить, — что шёпот шёл не из сети. Сеть здоровая. Он проверял её восемь раз по восьми каналам. Шёпот шёл оттуда, где у него, Виктора, двадцать лет назад стояла совесть, а теперь стояла очередь.

Он включил ленту на полный экран. «НУЛЬ» горел в первом эшелоне — над нефтью, над золотом, над теми семью роботами с одинаковыми мамами. И — Виктор смотрел, не мигая, — свеча актива пошла вверх ровно на ту высоту, на которую двадцать секунд назад поднялся его собственный кортизол, измеренный вживлённым датчиком, датчиком, о существовании которого Марк не должен был знать.

Он сравнил. Совпало. До третьего знака.

Виктор закрыл глаза — жест, которого не делал девятнадцать лет, потому что закрытые глаза означали, что рынок продолжается без него, а продолжаться без него рынок не мог. И в темноте, за веками, шёпот продолжался. Спокойный. Терпеливый. Не злой.

Ноль. Ноль. Ноль.

Так шепчет не враг. Так шепчет зеркало, у которого научились говорить.

✱ ✱ ✱

Утром он позвонил Марку. Не в четверг. Не по протоколу — в нарушение всего, включая протокол самого себя.

— Марк, — сказал он. — У меня вопрос. Не технический.

— Валяй.

— Если актив растёт от разговоров и умирает от денег… — Виктор услышал свой голос и не узнал его: голос шёл ровно, но ровность была теперь не дисциплиной, а симптомом. — Что это, Марк? Что это такое в человеке? Назови мне термин, я заплачу за термин.

В трубке дышали. Потом Марк сказал — тихо, как говорят не пациенту, а себе:

— Это называется жадность, Виктор. Только жадность не то, что ты думал. Жадность — это не желание взять. Это страх отнять у мира пустоту, которую ты сам же в него вырыл. Актив, который растёт от разговоров… — он помолчал. — Ты ведь слышал его? Ты слышишь его сейчас, пока я говорю?

Виктор не ответил. За окном, которых у него не было, на ленте, которой он не смотрел, «НУЛЬ» прибавил одиннадцать процентов — потому что о нём, о Викторе, ни разу ещё не написали.

Пока что не написали.

— Приходи сегодня, — сказал Марк. — И, Виктор… возьми с собой секундомер.

— Какой секундомер?

Тишина. Четыре секунды. Потом Марк сказал так, как врачи говорят перед снятием повязки:

— Тот, который тикает у тебя в тумбочке. Ты думаешь, я его не заметил? Я его обслуживал в марте. Я его тебе подарил в мае, Виктор. Пятнадцать лет назад. Ты его не помнишь.

Виктор смотрел на тумбочку, на латунный корпус цвета старого мёда, на царапину на заводной головке. Тик.

Он положил трубку.

✱ ✱ ✱

Глава 6. Лаборатория пустоты

Дыра не в рынке. Дыра не в тебе. Дыра между вами — и через неё что-то течёт.

— Марк

Лаборатория Марка стояла в двух кварталах от Мидас-авеню — за чертой, где заканчивались стеклянные башни и начинались дома, дышавшие людьми, а не капиталом. Виктор не бывал здесь с весны. Он поднялся на третий этаж, позвонил, и в гудке домофона различил — не отпиранием, а топотом: Марк сбегал навстречу так, как сбегают не к клиенту, а к больному.

— Ты выглядишь, — сказал Марк на пороге. Он всегда начинал так, без «здравствуйте», потому что «здравствуйте» — это вежливость, а вежливость, по его словам, была первым способом не заметить человека. — Ты выглядишь так, как выглядел твой отец, судя по фотографиям, которые ты мне показал один раз и больше не показывал.

— Я пришёл работать.

— Знаю. Раздевайся не там, где удобно, а там, где вешалка.

Лаборатория была грязной — и это Виктор отметил раньше всего остального, потому что грязь была здесь правильной. Не грязно, а живо-запущенно: на столе пыльный осциллограф с ламповой шкалой, на полках — журналы в бумажных переплётах, на батарее — сохнущие перчатки, в воздухе пахло кофе, спиртом и чем-то тёплым, чему Виктор не знал названия. Кофеварка была допотопная, с пипеткой, и варила она медленно, и это было частью метода: Марк говорил, что быстрая кофемашина ставит человека в положение автомата, а человек, у которого в голове имплант, и так автомат.

— Сеть есть? — спросил Виктор.

— У меня? — Марк рассмеялся в кофеварку. — У меня сеть была в двухтысячном году. Я её вырезал, как аппендикс. Мой диагностический комплекс не подключён ни к чему, Виктор. Он может только тикать. А то, что не подключено к сети, не может лгать.

— Может ошибаться.

— Ошибка — это честность, которая не рассчиталась, — сказал Марк и пододвинул стул. — Садись. Рассказывай с начала.

✱ ✱ ✱

Виктор рассказал всё. Задержки — полмиллисекунды, ставшие тридцатью одной. Убыток в четырнадцать миллионов, живущий между позициями. «НУЛЬ», который рос от разговоров и умирал от денег. Шёпот в тикерах, которого не было ни в одном аудиоканале, — Виктор услышал, как голос его на слове «шёпот» сделал нечто недопустимое: дрогнул. Он не поправился. В лаборатории, пахнущей кофе и спиртом, поправляться было нечем.

Марк слушал, не записывая. Потом встал, снял с полки папку — картонную, с завязками, — и вынул из неё распечатку.

— Теперь я, — сказал он. — Начни с себя.

Он подключил датчики — старые, проводные, с присосками, — и Виктор сел под них, как садятся под рентген: смирившись заранее, что увидят. Экран загорелся зелёным. Сердце. Дыхание. Кожная проводимость. Кортизоловая кривая, восстановленная по слюне за последние семьдесят два часа, — Марк собирал пробы при каждом визите, тихо, как собирают дожди.

— Так, — сказал Марк. — Теперь смотри.

Он развернул распечатку. На ней, от руки, карандашом, была вычерчена кривая — та самая, дофаминовая, снятая с датчика, о котором Виктор не знал, что Марк знает.

— Ты сказал: свеча «НУЛЯ» поднялась ровно на высоту твоего кортизола. До третьего знака. Я проверил. Я поднял все мои записи за пять лет — я записываю твои сессии на бумагу, Виктор, потому что бумага не апгрейдится. И вот что я нашёл.