Соль и вино

– Так, мадонна, но у вас же нет никаких…

– Есть. Вам, должно быть, известно, что моя матушка, покойная Маддалена Висконти, была из плодовитого рода. Хоть родных братьев и сестер у нее не было, но двоюродных и троюродных – больше десятка, и с одним из них она держала связь – его имя дошло до моего брата, а затем и до меня. Последней волей покойного Антонио Висконти, которую он изъявил на смертном одре, было найти моего двоюродного дядю и поручить ему заботы о моем замужестве. Неужели вы примете на себя грех перечить последней воле покойного друга?..

Голос сорвался. Сердце нещадно лупило меня в ребра – так непривычно было много говорить.

– Дядя?.. – Ринальди встал передо мной, ошарашенный и потерянный. – И кто же он? Откуда будет и каковы его намерения?

– Мой дядя – синьор Алонзо Альтьери.

Мужчины подняли возмущенный шум – очевидно, они никогда не слышали этого имени. Как и я – до последней беседы с братом.

– И он будет ожидать меня для решения вопроса о замужестве в ближайшем будущем.

– Позвольте, мадонна, будет ожидать вас… где?

– Во Флоренции. Я отправлюсь к дяде во Флоренцию.

Глава 2

– Клариче! Стой, да погоди же ты! Какой дядя? Какая Флоренция?!

Контессина едва поспевала за мной, продолжая сыпать встревоженными восклицаниями.

– Объяснишь же теперь, что это было? – спросила она, как только массивные двери кабинета захлопнулись за спиной.

Пока Контессина прижимала руку к груди в попытках успокоить дыхание, я опустилась за стол. Он обдал успокаивающим запахом старого дуба и бумаги – мои пальцы почти не дрожали, когда я обмакнула кончик пера в чернильницу.

«Многоуважаемый синьор Альтьери, дорогой дядя…»

– Клариче! – вскрикнула кормилица. – Поговори же со мной! Откуда взялся этот дядя? Неужто ты соврала синьорам?!

– Врать – грешно.

– Милая… – Присмирев, Контессина села напротив. – Милая, бедная Клариче… Носишь в себе тревоги, носишь, слова лишнего не скажешь, а потом взрываешься подобными выходками… А как могло быть иначе? Вспоминая покойную Маддалену… – Я подняла на нее предупреждающий взгляд. – Ты знаешь, что я лишь добра хочу. Растила тебя как собственное дитя, была рядом, когда ты и первого зубика лишилась, и родителей, одного за другим… Скажи, разве не заслужила я прямого разговора после всего, что сделала? Молю, поговори же со мной!

Я отложила перо. Как бы сильно ни любила я кормилицу, говорить я не любила не меньше.

– Я не солгала. Антонио назвал имя и адрес дяди перед тем, как лихорадка забрала его. Алонзо Альтьери – двоюродный брат Маддалены, проживающий во Флоренции. Она нелестно о нем отзывалась, но этот дядя – единственный родственник, которого знал Антонио.

– Ты хочешь вверить судьбу человеку, которого никогда не видела, о ком твоя матушка отзывалась плохо, вместо того чтобы послушать синьоров Тосканы? Почему, Клариче?

– Во-первых, это выиграет мне время. Требуется отправить письмо, затем нанести визит, затем он начнет поиски жениха. Процесс небыстрый. Во-вторых, синьоры Тосканы желают получить богатства винодельни в свои руки.

– Как пожелает и любой из тех, кого найдет этот непонятный Альтьери!

– Да, но все из списка Ринальди мечтали бы сами управлять винодельней. Взгляни. – Я передала кормилице лист с фамилиями, которые синьоры умоляли рассмотреть. – Все, кого они предлагают, отстранят меня от дел, возьмут управление в свои руки. Сын Сальвини прямо говорил Антонио, как бы он распоряжался виноградниками, будь его винодельня столь же большой, как наша. А я хочу управлять сама. И буду.

– И как новоявленный дядя поможет в этом?

– Я объясню ему положение дел, взывая к родственным чувствам или к алчности. Подкуплю. Попрошу найти мне мужа-флорентийца.

– Ф-флорентийца?! – пискнула кормилица так испуганно, будто самого дьявола помянула.

– Да. И не простого флорентийца, но вхожего в синьорию – такой не сможет и не захочет покидать город. А значит, не будет принимать участия в управлении винодельней и проживать здесь постоянно. Зато сможет рассчитывать на доход и рождение наследников. Мне – защита, право управления и наследники, будущему мужу – свобода, деньги и наследники. Выгодная сделка.

– Сделка? – Взгляд Контессины смягчился, и расцветшая на устах улыбка превратилась в раскатистый смех. – Сделка! Клариче, милая, только ты могла сказать такое!

Что смешного? Разве же брак – не сделка?

– Девушке положено мечтать о любви и браке с человеком, который сможет это чувство пробудить! Клариче, ты баснословно богата! Титулована! Образованна! Ты можешь выбрать любого юношу, какого пожелаешь! Так почему не допускаешь даже мысли, что сможешь вступить в брак по любви?

Вопрос заставил стиснуть зубы.

Потому что невозможно любить убийцу. Это я запустила цепь событий, что оставили в живых одного лишь Антонио, разве же можно полюбить подобное чудовище? Я не хороша для любви. Ничто во мне не хорошо. Кроме нюха. Ему и посвящу жизнь – ему и наследию рода Висконти.

– Потому что я должна думать о благе семьи.

– А кто подумает о твоем благе?

– Ты.

– Ох, Клариче… – Она покачала головой. – Я всегда лишь о нем и думаю. Но будет непросто заботиться о тебе отсюда.

– Не будет, если поедешь со мной.

– Я?! Во Флоренцию?! В оплот разврата и безбожия?!

– Хочешь отправить меня туда одну?

– Какая же ты… И послал же Господь испытаний на старости лет несчастной Контессине! Пусть Он теперь проследит, чтобы твой план сработал, Клариче. Я очень на это надеюсь.

И я надеюсь. Другого у меня нет.

Я вскочила с постели с болезненным вскриком. Простыни липли к вспотевшей спине и спутанным волосам. Грудь содрогалась от рваного дыхания, когда я прижала к ней крест из гранатовых камней, пытаясь прийти в чувство.

Маддалена.

Снова снилась мне. Снова и снова нападала на меня, снова и снова вопила: «Замолчи! Замолкни! Чтобы ни звука я от тебя не слышала более!». Снова и снова дедушка оттаскивал мое слабое тельце, скрывая за собой от обезумевших черных глаз. Я видела эту сцену сотни раз, но всегда просыпалась в холодном поту, пережив ее заново.

Это лишь сон. Она давно в земле, а я более не глупенькая девочка, неспособная за себя постоять. Лишь сон. Надобно исповедаться перед отъездом.

Сквозь резные окна в покои робко заглядывал рассвет, предрекая скорое пробуждение лугов Тосканы, но воздух еще пах ночью – его сладкая прохлада наполняла легкие, примешиваясь к аромату вина. Моему собственному. Я поднесла ладони к носу и с упоением вдохнула.

Вино.

Я всегда пахну им. После сна ли, тяжелых дней на виноградниках, после душистых купаний запах вина остается на мне. Он пропитал меня изнутри, просочился под кожу, в волосы, стал неотъемлемой частью. Стал мной. Единственным предназначением. Страстью. Всей моей жизнью, ибо только в служении винодельне Висконти она и заключалась.

А иной мне не нужно.

Еще раз втянув родной аромат, я окончательно сбросила кошмар и начала этот день. Последний день в особняке Висконти.

Дорога до церкви выдалась спокойной. Контессина со служанками щебетали о грядущем отъезде, а я безмолвно слушала, стараясь отгородиться от тяжелых мыслей. Хоть поводов для переживаний и было достаточно, я предпочитала запирать их где-то глубоко внутри, предаваясь действительно важным размышлениям – о сроках замены бруса в рычажном прессе, которые назвал плотник.

Запах ладана объял меня раньше, чем нога переступила порог скромной церкви из белого камня.

– Мадонна Висконти! Здравствуй, дитя. – Пожилой священник встретил теплой улыбкой, и на душе полегчало. Поклонившись, я поцеловала его руку.

– Buongiorno[1], отец Александр. Могу я исповедаться?

– Конечно, конечно. Вот только не мало ли времени прошло с прошлого раза? Что-то случилось, Клариче? – Отец Александр знал меня еще с тех пор, когда был жив дедушка, а потому подобное обращение ничуть не смутило.

– Нет, но мне предстоит покинуть дом – не хочу ехать с тяжелым сердцем.

– Покинуть дом? Но ты никогда не покидала винодельню Висконти… – В добрых глазах появилась настороженность. – Пойдем, дитя.

Полы черной сутаны зашуршали по мрамору, и я направилась вслед за ним в исповедальню.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, – прошептал он, задернув винного цвета шторку.

– Аминь. Простите, святой отец, ибо я согрешила.

Крошечные пылинки танцевали в единственном лучике света, обогнувшем край бархатной ткани. Наблюдая за их причудливым хороводом, я начала исповедь, которую произносила здесь тысячи раз. Которую знала наизусть.

– Я стала причиной смерти моего брата Лоренцо, когда тот был еще ребенком. Я попросила его не прятаться в виноградниках, из-за чего он полез в озеро и утонул. Я стала причиной смерти моей нерожденной сестры, которую Маддалена не смогла доносить из-за постигшего ее горя. Я стала причиной ее безумия и скоропостижной кончины. – Ослепительная вспышка вины пронзила сердце, и я со всей силы надавила на грудь ладонью, заталкивая боль обратно. – Мой отец… Марко Висконти скончался двумя годами позже, не пережив разлуки с женой. Я стала причиной четырех смертей, святой отец, и молю о прощении за каждую из них.

– Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды. Твое раскаяние раз за разом продолжает окроплять эти стены, невзирая даже на то, что в глазах Господа на тебе нет вины. Дитя не желало плохого ни брату, ни родителям, а потому его деяние давно отпущено, Клариче. – Он произнес это чуть более серьезно, чем обычно. – Что еще тревожит тебя?

Я опустила руки. Опустила и взгляд на сцепленные ладони.

– Хочу просить благословения в дорогу, святой отец. Завтра я отправляюсь к своему двоюродному дяде во Флоренцию.

– У тебя есть дядя? – Тихий голос зазвучал бодрее. – Ах да, припоминаю… Припоминаю твою матушку, чей род был благословлен плодовитостью. Зачем же тебе к нему ехать?

– Чтобы обсудить вопрос замужества.

– О! Какое богоугодное дело, Клариче! Благословляю тебя, Господь да будет впереди тебя, чтобы указать верный путь и охранить от перипетий его. Господь да направит стопы твои в мире, и поддержит тебя в мире, и приведет тебя к им задуманному да уготованному тебе. Аминь.

– Аминь. Благодарю, святой отец. Во время моего отсутствия вино для причастия будет привозить Паоло – мой виноградарь, я оставлю распоряжение.

– И долго тебя не будет, дитя?

– Не знаю.

– Дядя не писал, сколько времени могут занять поиски мужа?

По правде сказать…

– Он не ответил на мое письмо. – Я сглотнула внезапно появившуюся во рту горечь. – Должно быть, занят приготовлениями к принятию гостьи.

– Отчего не хочешь дождаться ответа?

– Не могу, святой отец. Прошло больше двух недель. Мужи Тосканы настаивают на скором браке, и я боюсь, что не сумею противостоять их натиску.

– Вот как… Знаешь ли ты что-то об этом дяде? Флоренция – пристанище как для истинных братьев и сестер в вере, так и для людей, что не познали Бога или вовсе отвернулись от Него.

– Не знаю ничего, кроме адреса и имени.

– Ох, дитя… Что ж, не суди по наружности, но суди судом праведным.

– И «суди не по виду, а по справедливости». Помню, святой отец.

– Пусть слова эти служат тебе путеводной звездой, Клариче. Благословляю тебя. И буду молиться за тебя. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

– Аминь.

Прощаясь с домом, Контессина рыдала так, будто оставляет его навсегда и уезжает по меньшей мере на другой край света, а не в соседний город. Ее всхлипы затруднили прощальные напутствия виноградарю и счетоводу, благо для каждого я написала подробный список дел, которые следует выполнить во время моего отсутствия. Передала также адрес дяди и, в последний раз вдохнув запах отчего дома, села в карету.

Дорога предстояла не далее дня пути, и этот день я пожелала провести в чтении и молитве. Карета мягко раскачивалась из стороны в сторону, впуская внутрь свежий запах тосканских лугов с каждым новым оборотом колес, и я даже успела раскрыть молитвенник и выхватить несколько строк, когда Контессина зашептала с тревожным предвкушением:

– Ну! Как думаешь, каков он?

М?

Я оторвалась от книги лишь на миг, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Алонзо Альтьери. Как думаешь, каков он?

Я пожала плечами.

– Что ж, он несносен, об этом уже сейчас судить можно! – всплеснула руками кормилица. – Так и не ответил на письмо! Уму непостижимо! Должно быть, старательно готовится к встрече, раз даже свободной минутки нет, чтобы черкнуть ответ. Сама принцесса Тосканы едет, уж должно подготовиться как следует! Но и мы славно подготовились… Сколько, говоришь, бочек вина везем?

– Четыре.

Я вернула взгляд к пожелтевшим страницам. Нет толку гадать, каким окажется дядя, – мне надобно выйти замуж за человека, которого он предложит. И больше я его не увижу, стало быть, и переживать об этом не стоит.

– Надо же… – бубнила Контессина. – Чем, интересно, он Маддалене насолил, раз та о нем отзывалась плохо? Вероятно, точно так же на письма ее не отв… – Договорить она не успела.

Карета замерла так резко, что я чуть не влетела лбом в противоположную стену, едва успев выставить руку. Сердце упало вместе со мной – упало, а затем взмыло куда-то к горлу, где затрепетало от испуга.

Signore misericordioso![2]

– Ах! – вскрикнула Контессина. – Да что ж это!

– Простите, мадонна, простите! – зазвенел голос кучера снаружи. – Приношу тысячу извинений! Но далее нельзя ехать!

Что значит «нельзя»? Приказано ехать, значит, можно!

Отворив дверь, я немедля вышла из кареты, чтобы направить на мужчину испепеляющие лучи гневного взгляда.

Как смеешь?!

– Мадонна! – Перепуганное лицо было бледнее недоспелых ягод «треббьяно». – Там… Там… – Он схватился за поводья и принялся теребить их в руках. – Там кошка!

– Что за вздор? В своем ли ты уме? Забыл, кого везешь?

– Не забыл, не забыл, мадонна! Но кошка проклята – пойдите да поглядите! Не бейте и не гневайтесь, молю, сами взгляните! Ежели такая под колеса бросилась, точно ехать нельзя! Дурной знак, мадонна, очень дурно-о-ой!

Его завывания лились в спину, когда я, подняв тяжелые складки платья, приблизилась к крохотному существу посреди дороги. Чернее летней ночи, но припудренное пылью, злополучное создание неподвижно припадало к земле, будто напрашиваясь на быструю кончину под тяжестью колес.

А ну, прочь с дороги!

Ей хватило дерзости не повиноваться мысленному приказу. Вместо этого кошка подняла мордочку, и я приросла к месту, вмиг поняв, чего испугался кучер. С одного пушистого тельца на меня глядели два совершенно разных глаза. Один – зеленый, как кислые яблоки, второй – коричневый, как жареные каштаны.

Разноглазая… Про́клятая! У таких зверей по две души, сам дьявол наказал!

Встрепенувшись, животное вдруг начало наступать меня, и я отшатнулась, крестясь.

– Прочь! Уходи!

Но даже угроза властного тона была бессильна – про́клятый комочек продолжал приближаться, пока не добрался до самых складок черного платья. Кошка вмиг слилась с ними и, обратив на меня взгляд разноцветных глаз, издала звук.

Жалобный, умоляющий писк.

Показалось, что этот тоненький звук проткнул меня насквозь. Я посмотрела на бескрайние луга Тосканы вокруг, ища в них спасения.

Посевы убрали. Нет мышей… Тебе нечего есть. Ты в опасности здесь. В родном доме.

Кошка вновь запищала, кружа у моих ног, тычась в них мохнатым лобиком. Так жалобны были ее крики, так пронзительно глядели ее глаза, что все внутри у меня все перевернулось.

«Здесь ты с голоду помрешь или под колесами окажешься», – подумала я, но про́клятое создание не слышало моих мыслей, продолжая жалобно кричать да тереться головой о мои ноги. Сердце замерло. Шум его стих.

– Глупая! – зло шикнула я, подхватывая пушистый комок.

От нее так разило молодой травой и землей, что пришлось нести кошку на вытянутых руках, дабы не пропахнуть и не запачкаться.

– Мадонна… Вы чего это… Мадонна?

Пропустив изумление кучера мимо ушей, я запустила кошку в карету и захлопнула за нами дверь.

– Едем! – Оклик вышел взволнованным, никак не приказным.

– Клариче, что ты…

– Это кошка. Едем! – повторила я, постучав кулаком по крыше.

Спустя несколько мгновений кучер все-таки соизволил тронуться, а я смогла откинуться на обитую бархатом стену и закрыть глаза. Еще с четверть часа встревоженное сердце возвращало привычный ритм – благостные минуты молчания, которые были прерваны кормилицей.

– Клариче, она… Она проклята. Как мы заявимся с ней к синьору Альтьери?

Я качнула головой, не открывая глаз.

Не знаю! Ничего не знаю, я вовсе не хочу к нему заявляться! Не хочу покидать дом, не хочу выходить замуж! Не хочу, чтобы Антонио умирал и оставлял меня одну разбираться со всем этим!

– Клариче… Ты можешь поговорить со мной.

Ком поднялся к горлу.

«Замолчи! Замолкни! Чтобы ни звука я от тебя не слышала более!»

Нет. Если в моей власти спасти хоть кого-то в учет забранных жизней, пусть даже это будет про́клятая разноглазая кошка, я спасу.

Уста остались сомкнутыми, я не произнесла ни звука. Лишь легонько всхлипнула, когда по разгоряченной щеке скатилась слеза.

Глава 3

Запахи выдали приближение Флоренции задолго того, как карета въехала в городские врата, а колеса задребезжали по мощеным улицам. Ароматы вспыхивали, смешиваясь друг с другом, и я пыталась дышать как можно глубже, чтобы разделить их и понять, что из себя представляет город.

Обожженный кирпич и глина – нагретые дневным солнцем, но остывающие в прохладе ночи. Люди. Много. Мужчины, пропахшие дорожной пылью и потом, надушенные женщины. Цветы и зелень, масла, хлеб, огонь, вина… и… Сколько же всего!

Голова отяжелела от обилия запахов, когда кучер наконец возвестил:

– Прибыли, мадонна!

Контессина тут же засуетилась – принялась то приглаживать мне платье и волосы, то молиться, то убеждать, что для молитв нет времени, – синьор Альтьери и так, должно быть, заждался. Я вскинула бровь, давая понять, что ее причитания излишни. Тогда она наконец застыла, зажав под мышкой нашу пушистую спутницу, которую успела очистить от пыли, и мы вышли из кареты.

Тело окунулось в ночную свежесть. Легкий ветерок подхватил подол платья, поднимая его шелест высоко-высоко вверх – туда, где кончались окна огромного здания из серого камня.

Три этажа?

Палаццо будто оглядывало меня сверху вниз, оценивало со своей придирчивой высоты, и я не могла различить, каков его вердикт. А потому, поежившись, отвела глаза – осмотрела рядок одинаковых окошек, которые сменились узкой мощеной улочкой, сплошь облепленной домами и горящими в них огнями; разодетых прохожих, что наперебой галдели и смеялись; лица посыльных мальчишек и напудренных дам; и камень, камень, камень!

Сколько людей! Шума! Камня! Никаких лугов! Никаких виноградников! Никакой тишины и спокойствия!

Через миг массивная дверь распахнулась, открывая нам низкого, но прямого старика. Седовласый, со столь пышными усами и бровями, что в их густых зарослях тонули и глаза, и губы, незнакомец воплощал собой саму невозмутимость. Запах почтенной старости, чернил и масла подсказал, что передо мной слуга.

Контессина отчего-то нервно рассмеялась, отвечая на его поклон со свойственной ей торопливостью.

– Ах, buonasera[3]! Ох! Сколько же огней! Что ж, мы прибыли к мессиру Альтьери – ох, что ж это я! Мы – это достопочтенная донна Висконти. Да вы и сами, должно быть, знаете, мессир Альтьери ожидает нас!

Незнакомец не сдвинулся с места, внимая сбивчивым речам с видом беспристрастной статуи. Затем медленно, со старческой неторопливостью перевел на меня взгляд, которого, впрочем, я не видела из-за бровей, и вздохнул так тяжело, будто мы обе уселись грузом на его покатые плечи.

– Мадонна Висконти, – неспешно поклонился он. – Стало быть, письмо с виноградным гербом было от вас. Мессир Альтьери счастлив принять вас, но был вынужден отлучиться по неотложным делам. Прошу, входите. Меня зовут Луиджи.

Старик отступил в сторону, и мне открылся внутренний двор такой красоты, что я передумала рассуждать, что за неотложные дела заняли дядю в ночи.

За фасадами, выходящими в город, от взглядов многочисленных прохожих скрывался сад. Соседствуя с каменной кладкой, лимонные деревья раскидывали в стороны ароматные ветви, кусты роз пестрели бутонами под огнями факелов, и лозы зеленого плюща обвивали стены озорными змейками.

Залюбовавшись красотой, я отстала от остальных и нырнула в водоворот ароматов, что царил здесь. Один из них оказался неожиданным – вздыбился белым гребешком на общей лазурной волне.

Пахнет деревом! Вернее… Деревянной стружкой?

– Клариче! – отвлекла кормилица, исчезая в арках дома, и я поспешила за ней.

Внутреннее убранство палаццо поразило не меньше зеленого дворика. Особняк Висконти был очарователен деревенской простотой, этот же дом изумлял роскошью. Потолки белого камня изобиловали фресками, поражающими своей реалистичностью, полированную мебель красного дерева венчали золотые ручки, а стены украшали массивные гобелены и картины в золотых рамах.

– Мадонна желает отужинать? – спросил Луиджи.

От одной мысли о поздней трапезе меня затошнило, и я мотнула головой.

– Желаю лишь беседовать с синьором Альтьери. Он не оповестил, когда вернется?

– Боюсь, что нет. Вы устали с дороги, а мессир может задержаться. Извольте отдыхать, а с мессиром Альтьери поговорите утром.

Раздосадованная подобным решением, я все же согласилась коротким кивком.

Спустя пару часов суетливых распоряжений кормилицы, подготовки комнат, которые отчего-то не были готовы, я наконец опустилась на ложе. Контессина, сжимающая серебряный гребень в морщинистых пальцах, расчесывала мне волосы, и мягкие блики расползались по чужим стенам.

Все здесь пахло иначе. Все было не как дома. Все уже шло не по плану, и от этого неприятный холодок то и дело скатывался по спине. Кошке новое место тоже пришлось не по нраву – удивительно, учитывая, что до этого она прозябала на пыльной тосканской дороге. Но, только заскочив в роскошные покои, про́клятое создание юркнуло под кровать и еще ни разу не покинуло укрытия.

Как бы я хотела спрятаться там вместе с тобой.

– Каков нахал! – бубнила Контессина. – Завтра, должно быть, раскраснеется пуще твоего винограда… мадонна Висконти приехала, а он и пропустил, пока по делам бегал. Стыдиться по гроб жизни будет! Жаль только, что прямые такие…

М?

Я обернулась.

– Волосы. Говорю, жаль только, что прямые такие, ровные, как озерная гладь, были бы кучерявые, как у матушки, не такой вид строгий был бы…

От упоминания озера и Маддалены в одном предложении я едва заметно вздрогнула.

Контессина это не со зла. Никогда ничего со зла мне не делает, даже сейчас – сама едва уставшую голову держит, а все равно, совсем как в детстве, меня расчесывает.

Я аккуратно забрала гребень и отложила на шелковые простыни.

– Дальше я сама. Спасибо, Контессина.

– Да за что ж, милая? Контессина лишь делает что надобно. В этом городе должен быть хоть один человек, который знает, что за грозным ликом мадонны Висконти скрывается ранимое сердце. Доброй ночи, Клариче.

Погасив свечи, она покинула мои покои, а я провалилась в беспокойный, отрывистый сон.

– Ах! – Невольный крик вырвался из легких.

Я пробудилась так резко, словно на голову бочку ледяной воды перевернули. Сердце торопливо забилось под двумя когтистыми лапками, а перед лицом в бесстыдной, непозволительной близости сияли два разноцветных глаза. Так близко, что ничего, кроме них, я и не видела.

Signore, abbi pietà[4], зачем же так пугать?

Наглое животное стояло у меня на груди. Длинные усы поблескивали в первых солнечных лучах, розовый носик подрагивал, принюхиваясь, глаза зловеще округлились.

Надо же, совсем беззвучно забралась! Я запрещаю прыгать в постель! Что тебе нужно?

Она едва приоткрыла пасть, чтобы мяукнуть, и два крошечных клыка устрашающе обнажились.

Ах, ты, должно быть, голодна. Я тоже. Что ж, тогда пора нам начинать этот день. Поговорить с мессиром Альтьери, прийти к соглашению и вернуть все на круги своя. Но для начала слезь! А ну, живо! Брысь!