Последний барабанщик с края

Окно с шипением старого лифта открылось наполовину. Когда Валентин достал из бардачка зелёный пластиковый цилиндр. В крышке стучала дробинка. Валентин сосредоточенно выдул в щель столп белёсых пузырей из мыльной плёнки, мелких как дым, я не удивился, но он пояснил.

– Сигареты нельзя мне.

Сумасшедших злить не следовало, но я спросил, чтобы вспомнить, как пользоваться голосом: – Врачи запрещают?

– Ага. – Валентин снова опустил петлю в мыльный раствор и осторожно подул, как на закипевшее молоко. – А тебе – нет. Можно всё. Ты самоубийца. Вторая жизнь теперь у тебя, вся новая.

Казалось, я попал в чёрно-белый вестерн о счетоводе в поезде с Деппом в главной роли. У того проводником был индеец. Валентин больше походил на якута-шамана, чем на аборигена Америки. Хотя, как я узнал позже, был татарином.

– Да… – сказал он минут через пять, – хороший ты человек. Страха перед судьбой в тебе нету. И в тишину умеешь.

– И не говори, – согласился я. – Enjoy the Silence.

Валентин закрутил крышку. Промелькнула и погасла, нырнув в снег, зелёная ракетница.

– Работа какая у тебя?

– Философ. Бублики на ярмарках скупаю, – отшутился я, но водитель, кажется, завис в мыслях о скупке и продаже.

– С удовольствием? Хобби такое?

– Нет. Шучу я. Нигде я пока не работаю. Так, писателей цитирую.

– Книги – это хорошо. А все врут. Можно объединиться. Фотографом нравится быть? Я фотографии обрабатываю. Свадебные. Если ты снимать будешь хорошо, то мне работы меньше. Всегда вполсилы работаю, потому что не моё. Мне машина приятнее, вот к ней душа лежит.

На автомате я кивнул, хотя фотографом был разве что из-за аппаратуры и прочитанных книг вроде «Главное в истории фотографии» или «Искусство света». Теоретик кадра со способностями на уровне температуры кипения.

Машина снова ехала по всем дорожным правилам, не старалась уйти в небо.

Валентин так и не спросил адрес и остановил машину неподалёку от своего дома. Панелька белела, будто её высветлили клячкой из угольной пыли. Где ночевать, мне было без разницы.

Валентин остановил у подъезда. Я вышел и поднялся за ним. Перила выпустить боялся. Как тонкокостный старик. Пролёты повторялись, и добирался я вечность. Валентин ждал.

На книжной полке в полупустой гостиной, как зубы в девять рядов, стояли банки с пивом. Ремонт.Запах краски вытягивало в открытое окно. Единственные вещи, которые не осыпаны бетонной пылью – матрас и стремянка. На проводе раскачивалась электрическая лампочка. Мы пили и смотрели на город. Я думал, что он мог бы послужить декорацией к фильму о Париже шестидесятых.

– Я Валентин, – он протянул смуглую руку для рукопожатия. – Прозвищ и сокращений не надо.

– Почему? – удивился я.

– Имя говорит, какой человек быть должен, а сократят, так непонятно, что от человека ждать, и от смысла одна шелуха остаётся. Нехорошо.

Спал я на полу, накрыв голову курткой, и проснулся утром без тоски и похмелья. Город с балкона, подкрашенный туманом, ещё сильнее напоминал кадр из фильма, но от мысли о будущем уже не выворачивало. На самом деле Валентин работал у матери в фотосалоне: реставрировал при помощи нейросетей фотографии и изготавливал ритуальные таблички для памятников. Клиентами были бабки с технофобией. Свою работу Валентин не терпел, и его мать не возражала, когда он привёл «сменщика». Даже мой костюм не заставил записать меня в психи.

Я жил у Валентина больше полугода, и он меня не торопил, но после работы, как только мыл и расчесывал волосы, и ставил фотоаппарат на зарядку, снова оказывался перед мерцающим экраном – сохранял объявления о сдаче комнат. Мест, сдающихся за тридцать тараканов, я избегал. Слишком дорогих – тоже. Покупал газеты, помечал интересное тонким фломастером и обзванивал хозяев. Даже завёл привычку бродить по улицам, спрашивая прохожих «на удачу», не сдают ли углы. И окружности. В основном меня посылали к шуту, но я не сдавался. Даже к дедку одному пристал – тому самому, что вечно путал наш фотосалон с барбершопом. Камеру я в тот день оставил дома, и руки, не занятые привычным весом, то и дело ныряли в пустые карманы.

– Сто лет ищу и найти не могу! – пожаловался он, в очередной раз упершись взглядом в нашу дверь.

Я прислонился спиной к косяку, преграждая путь, и в третий раз подтвердил, что ни барбершопом, ни клубом мы не являемся. Старик недоверчиво хмыкнул, пытаясь заглянуть мне за плечо.

– А если вы здесь так давно обитаете, – я подался чуть вперед, поймав его мутный взгляд, – то скажите, дедушка, кто-нибудь тут квартиры сдаёт? Или комнаты? Тоже, считай, лет сто ищу.

Дед стащил с головы помятую кепку и принялся чесать затылок.

– Неместный ты, что ли? – Он прищурился, изучая мою физиономию. – Дык тебе надо было лет сто пятьдесят назад спрашивать, когда усадьбу одного фабриканта под конюшни и склады сдавали. Может, и тебе бы место нашли.

Я невольно усмехнулся. Дед уже потерял ко мне интерес и отвернулся к застеклённому стенду, изучая прайс на фотоуслуги так внимательно, будто искал там расценки на стрижку бороды.

– Выходит, я опоздал?

– Да уж, опоздал он! – Старик резко развернулся, едва не задев меня козырьком кепки. – Какую сотню лет ты искал? Ты ж сто лет назад и не родился ещё! Тебе двадцать-то есть?

Он оглядел мои выбеленные волосы и ядовито припечатал:

– Куда ты мог опоздать, девочка седовласая?

С этими словами он лихо замахнулся и забросил кепку на древко доски объявлений. Попал. Довольно крякнув, он одернул ветровку и бросил через плечо:

– Морочишь мне голову!

Сумасшедший и в этом месяце остался не стрижен. Я постоял немного, глядя ему вслед, а потом вытащил из кармана огрызок карандаша и прямо на календаре записал ответ про «конюшни» – Юлька за такой архив историй всё простит. А жильё… жильё нужно было искать экстренно.

Винил я не резко проснувшуюся совесть, а кота. Между сном и бодрствованием, когда я только начинал засыпать, кот, у которого в роду встречались манулы, настолько он был огромным, прыгал в комнату с соседского балкона и ложился всем весом мне на грудь, не урчал, а вздыхал и фыркал как ёж или старик, устало и покровительственно, мял лапами без когтей, пересчитывая ребра. Вдохнуть невозможно. Я так и рассматривал отдельные шерстинки и крапины на носу, лёжа на полосатом «футоне», не шевелясь и раскинув руки. Согнать даже не пробовал – кошак, полосатый с отметиной на лбу, был меня тяжелее, а под утро исчезал сам, боднув меня головой в щёку или погладив лапой напоследок. Закрывать балкон и подпирать дверь стремянкой было бесполезно. Лазейки у кота были свои. Днём я его не видел. В расписании визиты в человеческое жильё были исключительно ночным хобби.

Помог мне снова Валентин. Однажды вечером, когда он «курил» на кухне, а я жарил на электроплитке пойманную в ближайшем супермаркете рыбу, пол и породу которой мы не смогли опознать, он сказал между «затяжками», что бывшая клиентка сдаёт комнату. – Недорого. У хозяйки там осложнение есть.

Затем резко вышел. Вернулся, когда я уже дожарил рыбу и обложил её бумажным полотенцем, молча протянул мне трубку. На экране высвечивалось имя «Танюша», но громкая связь выдала не женский, а детский голос. Я не поверил юному риелтору и попросил взрослых к телефону. Трубку взяла женщина, теряясь в окончаниях, подтвердила потерянно, что «всё правильно и сын всё сам расскажет».

Я покосился на спину Валентина – он, широкий в плечах, был сдержан и мягок с людьми и с кошками. На рабочем столе у него стояла фотография кота. О звере он говорил по своим меркам немало. Я знал, что кота звали Маргат. Был он переименован из Маргариты бабушкой Валентина. Это был самый длинный наш диалог, так что пугающей в Валентине была разве что немногословность.

Мальчишка толково и довольно по-взрослому объяснил суть, замялся только на вопросе цены, выдал, что «Таня на месте объяснит, а если не она, то я». Мы договорились о встрече в воскресенье, так я и оказался на остановке в недружелюбной компании.

Глава 3

Валентин высадил меня на разбитой дороге. От деревянного дома отделяла тропинка, присыпанная битым кирпичом, почти потерянная в траве и хлынувших с лип листьях, и сетчатый забор. Окна, кроме одного, заколоченного листом фанеры, были пластиковые, но дерево никто не удушил сайдингом – оно темнело от времени и дождей.

Дождь так и не прекратился. Грузный молочно-белый воздух. Кирпичное крошево впивалось в подошвы. Безнадёжный покой маленького города. Почти безымянного. С обязательным краеведческим музеем под зелёными куполами. Я пожалел, что натянул мантию поверх повседневных футболки и джинсов. Осколки на ней отказывались преломлять уныние.

Калитка заедала, скрипела и не терпела незнакомцев. Я подумал, не перелезть ли просто через сетку, когда телефон ожил. – Ручку подними вверх и толкни от себя. Если будешь через забор прыгать, то на шиповник наткнёшься. Проколешь себе что-нибудь жизненно важное, – провёл мне инструктаж детский голос. И отключился.

Я поймал себя на мысли, что снисходительность этого злорадного ребёнка доводит меня до бешенства, и засмеялся себе назло.

Шиповник с красными ягодами разрастался густо, как в лесу, и тянул листья к прохожим. Кроме него за сеткой рос только ковыль. Я провёл ладонью и потрогал острый шип на удачу. Надавил, пока не проколол палец. Капля крови выступила. Хорошо, что бросил пытать гитару. Потом сорвал плотную красную ягоду и зажал в кулаке. Предупредил вслух: – Я честно с тобой обменялся.

В ответ ни отзвука, ни шелеста. Молчун. Не считать же ответом блеск далёкой молнии, за которой так и не последовал гром. Я переступил черту. Кто бы ещё знал, где она, эта черта, проведённая мелом.

Никто не ждал. Я обошёл дом и оказался перед крыльцом. Мальчишка сидел на ступенях и протягивал ключ, обвязанный лентой, через балясины перил, как китайского воздушного змея. Заметив меня, он спрыгнул на землю и констатировал: – Ты долго.

Он был нуден до невозможности, объясняя мне правила проживания в комнате о пяти углах и о трёх дверях. Двух белых: в общую кухню и в комнату. Ванную отгораживала светло-зелёная узкая доска безо всяких петель с облупившейся краской и медной ручкой. Келья, похожая на крытую летнюю кухню, какие, если верить книгам, возводят на юге Кубани. Половину пространства занимали лакированные шкафы. Книжный и платяной. Реликты прошлой эпохи. Я представлял, как на голову мальчишке хитчкоковскими птицами пикируют книги с верхних полок, и старался не чихнуть от бумажной пыли, витавшей в воздухе. Наконец не выдержал, прикрыл глаза ладонями.

– День был длинным. Если я не лягу спать, то будет здесь ещё одно осложнение – привидение несостоявшегося постояльца.

На прощание я вынес перечисление недочётов коммуникаций, порядка внесения платежей и списка правил дома. Мальчишка глядел на меня снизу вверх. Кажется, хотел откусить голову. «Не дотянешься!» – мстительно подумал я.

Он сбился с мысли и переспросил совсем по-детски: – А какое первое?

– А первое – это ты!

Открыл створку окна – что ж здесь всё заедало? Ветер занёс крик совы. Я ожидал возмущения на подколку, но мальчишка стушевался, замолк на слове и скрылся. Пару секунд мучила совесть. Потом я затолкал её в колченогий шифоньер вместе с мантией. Упал на кровать. Сейчас придётся вставать и плестись смывать грим, но кого это волновало? Я вытащил телефон и написал Юльке: «Здесь кричат сычи и проходят кровавые ритуалы. Если придёшь в гости, то имей в виду».

Чтобы отправить Юльке снимок златокронных, непуганых секатором лип, всё же пришлось подняться и перегнуться далеко за подоконник. Я пообещал себе, что завтра заберу оставленный в прихожей у Валентина фотоаппарат.

Ответ пришёл сразу: «Если этому месту подходит только кровь девственниц, то нам придётся расстаться».

Пусть комната, которую я снял, оказалась угловой, даже с отдельным входом и ванной, но кухня была общей, и за завтраками и ужинами я встречался с мальчишкой-отшельником и его матерью Таней. Первую неделю меня напрягало заметное отсутствие. Она не выходила к столу, пока я не отправлялся на работу. Моё вторжение прерывало вечерние трапезы семьи. Догадывался по торопливым шагам, грохоту хлопнувшей двери и тарелкам с недоеденными остывающими макаронами по-флотски, яичницей, оладьями.

Оставался шлейф духов и отчего-то запах гари. Может, не выбежала она, а сгорела ровным пронзительным пламенем? За секунду до прихода чужака. Как снятая чулком шкурка сказочной рептилии, брошенная в камин.

Скоро захотелось спросить Отшельника, не провёл ли он с матерью лет пять своей жизни в подвале психопата и не напоминаю ли я этого человека. Я не понимал, почему женщина, с которой я не встречался, решила подвергать меня остракизму.

Одиночество должно радовать, но догадываться о соседке рядом только из-за бубнежа телевизора и вибрации басов – неприятно. Я не начал нарочито громко желать ей доброго утра и оставлять записки под дверью только потому, что мальчишка просил не шуметь: – У Тани часто болит голова, – и на осторожные расспросы отвечал: – Она просто на работе устаёт. Не все такие болтливые, как ты.

Быть может, так бы и продолжалось, если бы, придя с работы, я не услышал топот на крыльце, а потом меня бы не подбросило от трубных кратких воплей дверного звонка.

У Юльки над дверью висели колокольчики. Ненавязчивые и неслышные. Я отбросил одеяло, под которое уже успел залезть, и поплёлся открывать, умудрившись найти ступней кирпичик лего и взвыть.

За дверью стоял запыхавшийся Отшельник. Глазищи у него были перепуганные и растерянные. Как у ребёнка.

– Что случилось? – спросил я и посторонился, придержав шутку про приблудившуюся гончую из Ада. Смотрел он и так с опаской.

Температура тела возвращалась к норме, и хотелось поёжиться от холода.

Он молча ковырял болячку на щеке, уставившись в мокрую траву. Что-то прошелестело мимо моих ушей.

– Повтори, я не расслышал.

– Не буду, – буркнул он, и от него повеяло такой густой обидой, что я понял: сейчас сорвётся и убежит. Пришлось поймать его за плечо.

– Помогу я, помогу. Не каждый день ко мне приходят с… чем бы ты там ни пришёл.

Мальчишка всхлипнул и выдал путаную тираду. Суть я уловил с трудом:

– Ты её припугни, а? Чтобы ушла и не забирала меня. Я не знал, что она приедет, я бы не звонил!

Ещё через пять минут я стоял перед шкафом и оправлял огромную чёрную рубашку «Таниного друга». Велика в плечах безбожно, зато застёгнутая душа уже не грозилась отлететь от страха. Перед входом нацепил бейсболку отшельника, пряча волосы, сунул в карман кошелёк с билетами банка приколов – подарок Толика, и сказал мальчишке ждать на месте – скорее, для самоуспокоения.

Плаща у меня не было – только мантия мага, но роль волшебника сегодня была не по сценарию. Предстояло сыграть статиста в драме «Взрослая жизнь». В ванной я яростно смывал грим. Люминесцентная краска сходила пластами, оставляя меня без кожи.

На улицу мы вышли под дождь. Мокрая рубашка мигом одеревенела, превратившись в подобие деревянного фрака. Я обошёл дом и принялся колотить в парадную дверь, игнорируя звонок. Когда она распахнулась, едва не заехав мне по лбу, я мгновенно сменил маску – теперь перед хозяйкой стоял робкий, слегка пришибленный бытом студент.

– Татьяна Александровна, здравствуйте! Я тут… оплату за месяц принёс.– Татьяна Александровна, здравствуйте. Я вам оплату принёс за этот месяц.

Таню – худую женщину с мягкими чертами в рваной чёрной футболке и джинсах – явно потряхивало от стресса, и смотрела с абсолютным непониманием, а потом промямлила про «не вовремя» и «сын должен был сказать, что без оплаты». Мальчишка пробежал мимо неё, чуть не врезавшись, и, забарикадировавшись под столом, стянул скатерть пониже. Я просочился на кухню, на ходу сочиняя возмущённую тираду о том, как важно вовремя платить таким святым арендодателям, как она. На коврике оставались лужицы.

Внимание я привлёк. На шум выглянула женщина, захваченная моим перформансом. Копия Тани, но старше раз в десять и в десять раз величественнее. Пёстрая шерстяная шаль висела на локтях, мочки оттягивали квадратные серьги.

Эсмеральда на пенсии вытянула шею и спросила: – Зачем пришёл?

Какая удивительно вежливая женщина. Такая в моё дурное актёрство сейчас не поверит или решит, что дочь-неудачница связалась с наркоманом. Я повторил драматический экспромт, добавив, что время встречи с арендодателем, конечно, оговорено заранее в договоре, но если Татьяна Александровна занята, передачу оплаты можно провести позже… Вытащил пухлую пачку денег, чтобы тут же её убрать.

– Прошу прощения за внешний вид. Спешил!

– Чем она может быть занята? – со вздохом спросила Эсмеральда, глядя на мои ужимки.

Риторически спросила, конечно, но я старательно ответил: – О, я понимаю, что в вашем возрасте нелегко понять, как трудно управлять собственным бизнесом. Татьяна Александровна всегда требует соблюдения договорённостей.

Лицо Эсмеральды вытянулось, волосы и дряблые щёки вспыхнули стыдом, кисти шали подмели пол, сваливаясь ниже, потому что она забыла, что стоило их придерживать. – Простите, Татьяна Александровна, что вмешиваюсь не в своё дело, – улыбнулся я приторно, с глубоко упрятанным и насквозь фальшивым сочувствием к пожилой женщине, сквозящим в каждом слове, и начал теснить гостью к выходу:

– Я прошу прощения за поздний визит, но мне бы не хотелось произвести негативное впечатление задержками…

С меня, кажется, при каждом шаге брызгала вода, по спине и за шиворот она лилась струями, а бесполезную бейсболку я швырнул на стол. Просто физически выпроводил «бубуку», главное – не дал ей опомниться. Она в конце концов схватилась за сумочку и большой семейный зонт с погнутой спицей и покинула кухню, оставив запах герани после себя. Минут тридцать точно выдержала. Стойкая.

После хлопка двери Таня молчала – она и за всё представление ни аплодисментами, ни гнилой сливой в лицо меня не удостоила. Конечно, я почти про неё забыл, но сейчас с опозданием испугался, что она просто выселит меня за устроенный цирк, хотел выдавить придушенное оправдание, но она улыбнулась и с истерическим смешком дала мне полуприказ: – Картошку почистишь?

Диктор в телефоне Отшельника подтвердил из-под стола: «Ящерицы плохо поддаются приручению». Ребенок выполз, на четвереньках и не успев сесть, сказал: – Таня, он же простудится. И на пол капает. Кротов зальём.

К себе меня почему-то не отпустили, я сидел уже в принадлежавшей Тане оверсайз-футболке и с тёплым, пусть и слегка подранным ватным одеялом на плечах. После второй кружки горячего какао, даже отвоевал право почистить картошку. В родительском доме овощи чистили ножом. Родителей настораживала любая сложная техника.Я поувереннее взялся за гладкую рукоять. Но держал будто самурайский меч, а не бытовой гаджет. Отшельник со своего места за столом насмешливо переспросил: – А ты думаешь, что он умеет?