Последний барабанщик с края

Альбина Зиятуллина

Последний барабанщик с края

Глава 1

На мне была мантия мага, расшитая осколками DVD-дисков, одолженных из родительских архивов, а по лбу к вискам змеились руны.

Проснуться пришлось рано, потому что накануне созванивался с квартирной хозяйкой, и она назначила встречу на автобусной остановке «Площадь Революции».

Я продрог, приспособил шаг к собственной тени и расхаживал, размахивая руками, пока сам себе не надоел. Не грело моё дурацкое одеяние. Шею натирало синтетическими нитями и ярлыком, который велел: «Не гладить», «Не стирать», «Не читать уютные детективы».

Отовсюду тянуло прелыми листьями. Дни хрустели под ногами, как пустые куколки тутового шелкопряда. Если бы я не напивался энергетиками и не просаживал последний слух, включая аудиокниги, то не выжил бы – настолько бесцельно жил. Сегодня наушники я забыл, так что мне остался только раздражающий звон в ушах и многоколесный шум малолитражек.

Ожидание увидеть нервную «Landlady», не оправдалось. Хозяйку замещал ребёнок с белым рюкзаком. Осколки исказили отражение его оранжевой толстовки, обращая плащёвку в язычок пламени. В руках он вертел сучковатую толстую палку, напоминавшую мне посох отшельника.

Я вздрогнул и прислушался, когда он рухнул на гулкую скамейку и просипел:

– Я от Тани. Провожу тебя, а то ещё потеряешься. – Он оглядел меня и поморщился: – Ты что, косплеер?

Последний вопрос не нужно было слышать – он и так читался на его лице. Я не разозлился, лишь втайне позлорадствовал, когда секунду спустя мальчишка подскочил, напуганный внезапным визгом промчавшейся пожарной машины. Он застыл в ожидании, сверля меня взглядом. Стоило мне кивнуть, и он, кажется, запустил бы в меня собственным рюкзаком от досады. Но отмолчаться было нельзя – потом сам же буду чувствовать себя паршиво. Везде клин. Или кол. Осиновый, чтобы от нетопырей отбиваться. Очень подходящее оружие для окраины.

Дураком и раздолбаем мне быть не в первый раз – обычно так настроена оптика в глазах моей сестры Маринки, да и ничего общего с косплеерами не имел.

По вечерам подрабатывал в забегаловке, пока не уволили за опоздания: вызывал охрану, если диспуты перерастали в потасовки или клиенты навязчиво требовали общения от официанток; отдавал «живую воду» и «живую еду» нуждающимся, жалел. Окна дребезжали от игравшего там техно, уши закладывало. Запах горячего масла въедался в одежду. После смен я становился сказочником для моей девушки, перевирал истории посетителей, убеждая не Юльку, а себя, что всё восстановимо, я еще поставлю спектакль на ослышках и обрывках разговоров, поправленных по краям. Любил я воображать немыслимое.

Осколки сталкивались радужными гранями, – я громким шёпотом заговорщика объявил:

– Ничего общего с… плеерами. Только магия.

Потёр ладони друг о друга – и внимание отвлечь, и отогреть. Промозглые «плюс пять» с речным ветром издалека. Я убедился, что никто не щурится поблизости и вынул из рукава бумажного журавля. Чётки следом не выпали. Хорошо. Такие бесхитростные фокусы обычно впечатление производили не только на моих мелких племянников. Зритель жаждет обыкновенного чуда.

Но не в этот раз.

– Знаешь, почему ещё я взрослых не люблю? – чудачества мои мальчишке были до лампочки. Только в глазах вспыхнула недобрая искра. Шутки без ответного энтузиазма смысла не имели, я покачал головой, что означало: «Не знаю, развивай уже мысль, привередливый зритель»

Он сердито глянул исподлобья как кот, которого согнали с отопительного котла.

– Потому что врёте вы без конца, даже если можно правду сказать, – он сонно подтянул лямку сползающего рюкзака, – сами себя обманываете… и других. Без разницы кого.

– Понятно. Давай просто автобус подождём, – вздохнул я, напоминая себе, что развернуться и уйти к памятнику вождю , а потом снова искать квартиру – не выход.

Городской транспорт ходил по расписанию иной временной линии. Редкие прохожие ждали пару минут, глотали капли смирения и шли пешком, хотя я дважды за полчаса увидел женщину в мшистого цвета шапке – оба раза она обходила остановку по кругу. Жизнь экономила на эпизодических персонажах.

Молчание затянулось. Я подождал, пока кто-то снова выдаст в эфир обрывки его радиоволны, и, убивая время, я отогнул кольцо на банке с энергетиком и услышал аплодисменты немого кино. Тишина. А могли бы включить фоновые звуки.

Не дождавшись ответа, я развернулся и в упор посмотрел на мальчишку. Тот, оказывается, уже присел на корточки: водил палкой по трещинам в асфальте и просто завис. Был он мелким и выглядел лет на восемь. Неудивительно, что его заинтересовали трещины – разветвлённые, уходящие в никуда, как карта метро для флегматичных приезжих-призраков или пособие по хиромантии. Найдёшь Холм Венеры и сможешь просить у дорожного покрытия пару злотых за предсказание.

Я вслух поделился сакральным знанием с постепенно окружающим молочным туманом. Отвечать или орать в ответ про Лошадку он, к счастью, не стал. Рано мне сдаваться профессорам с аристократическими фамилиями и клиновидными бородками. И на том спасибо. Если не считывать в отскакивающих каплях жизнерадостный стук азбуки Морзе, то всё в норме. – А ты что в них разглядел? – спросил я.

– Отвяжитесь. Вам должно быть без разницы. – Отшельник встал, отряхивая джинсы, откинул посох, – те, кто на улице к прохожим пристают, – идиоты.

Я многозначительно промолчал, переминаясь с ноги на ногу, ответные реплики отшельнику не требовались и отвлекался от холода, вглядываясь в шедевры деревянного зодчества, переделанные под офисы и магазины “Прайс – пиленный грош” на другой стороне дороги и отпивал химозную сладость яблока.

– Сволочи, – Отшельник дёрнул головой, откидывая чёлку. – Заводите детей, чтобы ныть, как вам тяжело, себя оправдывать. Может быть, вам нравится, чтобы вас ждали – так прямо и сказали бы! Ненавижу.

Над крышей, стараясь не запутаться вывесками в кронах деревьев, с любопытством склонились здания.

Ругательство выдернуло меня в реальность, и кто его просил? Я не знал, почему он начал истерику. Не исключено, обращался он к одной из уродливых старух-Норн и перепутал адресата жалоб на судьбу.

Он прочёл свой короткий монолог и уставился под ноги, смиренно сложив птичьи тонкие руки на коленях, как школьник в сюжете местного телевидения, чтобы через секунду шаркнуть подошвами кед, отбежать под дождь и вернуться. То ли не мог усидеть на месте, то ли просто замёрз.

Притормозив на очередном круге, он спросил без перехода, куда дружелюбнее, но и тише:

– Ты знаешь, как размножаются?.. – я не расслышал конец фразы. Козы?

– Как?

– Яйца откладывают, – он покачался на носках, вспоминая, а может, убеждаясь, что я слушал, – в прудах, а потом появляются личинки. А потом – взрослое насекомое, и на самом деле стрекоз-детей не бывает, а ещё у них инстинкты, они сразу знают, как жить. Плохо, что у людей по-другому.

Речь мальчишки начиналась как манифест нигилиста, а закончилась почти подкастом «О размножении членистоногих». Под конец оратор выдохся и полез в рюкзак, вытащил шапку с помпоном и натянул на макушку. Уши торчали, покрасневшие то ли от холода, то ли от смущения.

Я заинтересовался от скуки и слушал почти с неравнодушием. В шапках я выглядел как дурак, поэтому снял с волос резинку и накинул капюшон. С тем же эффектом.

Я подобрал полы хламиды – она напиталась влагой из воздуха и, кажется, потяжелела вдвое, а может, тело затекло, пока я караулил автобус, – смял и донёс банку до урны.

Когда до меня дошло, что надежды на местный транспорт нет, я вытащил из кармана голубой и явно не полный билет. Адрес моей кельи словно гвоздём второпях царапали на кводратике бумажного стикера. Я разобрал, что номер квартиры – вздыбившаяся бесконечность, и не прочёл названия улицы, просто понадеялся, что если в каждом городе есть улица Ленина, то мне выпала именно она.

Я не любил переспрашивать, но приехать не к тому адресу, полюбоваться светом в окнах и звонить другу, чтобы пустил переночевать, не хотелось и походило на саботаж.

– Отшельник, «я в коем веке помню Вас», а вот адрес забыл. На клочке записал. Не разберу, – скороговоркой повинился я.

Он посмотрел на меня взглядом измученного Дон Кихота или престарелого детсадовского сторожа. Вытащил из рюкзака чёрный маркер, выдрал лист из тетради и записал, присев на корточки. Отдал мне.

«Ленина. Дом 6. Квартира 8», – повторил пару раз и свернул лист трубочкой, засовывая в рукав под медицинскую резинку.

Сеть ловила отвратительно. Сквозь помехи заскучавшие боги соединили меня с оператором, и я остался ждать такси.

На «Ладе» без опознавательных знаков, кроме нового, поблескивающего первозданностью номера, приехал Валентин. Я спросил, подвезёт ли он ещё одного пассажира, и хотя водитель, предсказуемо, не возражал, мальчишка остался на остановке. Может, даже из приступа благоразумия.

Я потянул ручку и забрался на переднее сиденье в выстуженный салон. Стоило Валентину чуть отъехать от остановки, я не удержался и поймал в объектив телефона размытый асфальт и кеды. Жаль, что не взял фотоаппарат. Никогда не любил портреты людей. Мало ли белобрысых мальчишек на улице? Но так… так персонаж становится понятнее.

Я отправил снимок Юльке с короткой подписью: «Встретил сегодня Отшельника, которому уже лет восемь. Древний старик. „Но это скучно“, – скажешь ты? „Старцев немало в домах престарелых, а в гротах один есть древний волшебник рядом с Артуром – так легенды гласят“. Права! Но Отшельника в кедах я видел впервые!»

Сообщение без единого слова вранья. Я едва дождался в ответ задумчивый жёлтый лик, а следом пару поцелуев и закрыл глаза. Всегда засыпаю в поездках. Любых, хотя напрасно – теперь Валентин от доброты души выберет длинную дорогу и ехать будет со скоростью ученика, теряя время выходного. Надо встряхнуться. Валентин в пути предпочитал молчание, поэтому я прижался лбом к стеклу. Не хватало света фонарей. Ночь и утро, неотделимые, обращались в сумрак, а деревья при всей желтизне отказывались сиять.

Ароматизаторами или чистящими средствами в машине не пахло, только озоновой свежестью, как после грозы, и свежескошенной травой. Над водительским сиденьем горел сиреневый светодиодный фонарь, Валентин потёр переносицу, поднёс бумажку с адресом ближе к глазам и близоруко сощурился, разбирая почерк. Я запоздало протянул ему другой лист. Позже днём я узнал, что автобус подобрался и забрал Отшельника. Но сейчас я уже был далеко и видел только фасады церквушек, скрюченных временем изб и людей со звериными головами, у некоторые сжимали палки и били крапиву и одуванчики. Сорняки прорастали сквозь корку асфальта. Засыпая, я перевел взгляд на профиль своего проводника и вспоминал, как он вообще появился в моей жизни.

Глава 2

Валентина я встретил год назад, когда меня отчислили из университета. Я прикидывал, какую захватывающую историю буду сочинять матери ближайшие два года и где буду жить хотя бы на этой неделе. Утром бродил по городу и читал стихи Лорки городским воронам, пусть они и предпочли бы покружить над куском сала. Эффект свидетеля срабатывал, и никто не вызывал полицию из-за разоравшегося под окнами идиота.

Звонку от Юльки с предложением «затусить» в честь дня рождения, свадьбы или похорон знакомого я не удивился. Талант – всем нравиться с первого взгляда и бесить всех со второго – приятели у подруги не переводились никогда, как монеты у золотой антилопы.

Я уложил в кофр фотоаппарат – вечное негласное подношение богу Дионису в Юлькину честь, сунул в рукав ком наушников и чётки, чтобы обвили руку и задремали. Мне было нечего делать – пару дней назад меня уволили, потому что вибрацию и пение соловьёв, раздающееся из динамика, я возненавидел. Говорил себе, что надо вставать, накрывал голову подушкой и засыпал, предсказуемо не слыша сирены будильников. Может, голос в них был записан не от лесных жаворонков, а от настоящих морских мифических дев. Так убаюкивало. И удобный график от понимающего руководства ничего не менял.

Так или иначе, а с Валентином я познакомился благодаря ей. Он в тот день устроился за маленьким столиком и весь вечер размеренно подливал себе чай, будто запланировал чаепитие за месяц. Кривая чашка, на которой кистью нацарапаны блики, вылеплена Юлькой на мастер-классе по гончарному искусству. После она до вечера повторяла, что она теперь демиург, обжигающий горшки. Гордилась. Парила в сантиметрах от пола и облетала скошенные углы. Доказательство неделю простояло на видном месте, как каменистый остров, а потом она захотела его разбить. Даже ржавый молоток притащила. Не разбила. Интересно, а если Валентин сожмёт руку – чашка расколется?

Он приветливо кивал, входящим в кухню, но не поддавался на уговоры ребят, пытавшихся затянуть его в игру и вручить веер карт-умений.

Подколки «отбивала» Юлька, перехватывала самых назойливых: – Отстаньте от человека, говорю… а подливать ром в чужой пуэр – свинство. Я запрещаю! Идём лучше танцевать. Юля смеялась, звенели браслеты, но я видел, как на виске билась жилка, а нанизанные монетки мутнели. Несогласных ждали неприятности, хотя бы из любви Юльки к размашистым театральным жестам. Хотя ей скоро наскучивали дышащие хранилища историй, покой временно любимых людей она стерегла вернее грифона.

Не останавливала Юлька только Лилу. Она была славной, эта Лилу. Живой троп «Рождённая вчера», с греческим профилем и греческим именем в паспорте. Настолько наивная, что я подозревал, что вместо фотографий в её квартире висит розовая справка в медной раме. С подписями и печатями. Работала Лилу патологоанатомом. Она периодически проявлялась рядом с кухонным диванчиком, застывала в великоватых розовых лодочках и неразборчиво лепетала о своём странствующем коте. Валентин мягко обрывал её попытки поболтать сам:

– Ты Юле про кота расскажи, ладно? Мне попозже. Занят немножко. – Подбородком он указал на розовый тартан скатерти – там его ждали белый фарфоровый чайник и тяжелая глиняная чашка.

Самое удивительное, что Лилу оставляла его в покое, уходила сентиментально, в обнимку с подушкой плакать, или донимать Юльку.

Юля с энтузиазмом слушала даже о чужих питомцах. Быстро строчила любую ерунду в крошечный блокнот. Клинопись разбирала только она сама.

Звучало смешно, но Лилу была одним из двух безвременных друзей Юльки, хотя была лет на десять старше.

На вписке, которая оказалась днём рождения (хотя виновника торжества никто в лицо не знал), Валентин был самым трезвым. Может, алкоголь при его габаритах не действовал. Не знаю.

Иногда Юля сама притаскивала из зала плед или садилась пить чай, продевая фразы сквозь кольца кухонного дыма. Я, по привычке, наступал на её тень, отщёлкивая кадр за кадром. На половине из них застыл поток людей: вот Лилу ласково гладит диванный валик, а вот Толик-Томас буравит взглядом кости, пытаясь превратить единицы в шестёрки с такой улыбкой, будто только что съел чужую печень. Вторую половину снимков я оставлю в личном архиве. Жестяной почтовый ящик – приезжий из прошлого в междумирье квартир; человеческий страх в глазах аквариумной рыбки, отставленной в своём пузыре на подоконнике и наблюдающей вакханалию из-за тюля. Печаль, набежавшая на лицо экстраверта, и желваки на лице бывшего сокурсника-тихони. А ещё Юлька, раздробленная покадрово: с блокнотом, слушающая о чьём-то парне с работы; смеющаяся; рисующая римские цифры игрового счёта на обоях.

Ровный бас Валентина рассказывал, кажется, условно исторические байки. Я задвигал голос за край восприятия, но слышал отчётливо. Он говорил об «уплаченном алтыне», сворачивал к «кораблям», тишине, съезжал с темы дальше к вере, к ласточкам. Юлька слушала, невольно подавшись вперёд всем телом: калимба вплеталась в партию саксофона. Дальше я подумал тогда, что смысла не разберу и отключаюсь, и что так лучше. Я вытряхнул наушники из рукава, не распутывая, и открыл первую попавшую аудиокнигу. Ревности не было. Просто Юлька вербовала ещё одного читателя и архив с историями, а кости в запястьях противно ныли, отзываясь на вколачиваемые слова. «И я не выдам, не беспокойся…»

Томас – беспризорный гость из тех, что после полуночи возникают по углам, как окурки в переполненной пепельнице, – нарвался, вообразив, что обязан «достать» любого, кто отбился от компании. Валентин просто сказал: «В другой раз» – и отодвинулся вместе со стулом подальше, к дивану, когда долговязый Том попытался за ворот втащить его в зал к голосящей вокруг настолки толпе. Юлька похвалила его дреды, но парню хотелось разборок. Он шагнул к Валентину и без предупреждения замахнулся. Я, наконец, отмер, рванулся из кресла, чтобы втиснуться между ними, но Юлька уже «остужала» Тома. Она не кричала – почти шипела, выговаривая что-то неразличимое, а затем коротко мазнула по его плечу кончиками пальцев. Дотянулась и спокойно отошла. В глазах у меня потемнело – слишком много нас столпилось на трёх метрах, и я упустил момент, отчего Том не упал, а плавно осел, где стоял. Как начинающий просветляться ученик, познавал дзен через медитацию.

– Не шали, Томас, – Юлька встряхнула ладонью в воздухе, словно сбрасывала с пальцев маслянистые капли. Он не шевелился, глядя остекленело, как околдованный, и шевелил пальцами, проверяя, слушаются ли они.

– Валентин, Том в порядке, но я проспорила тебе деньги, – она рассмеялась, и этот смех отозвался в моей голове звуком замедленного падения металлических спиц на бетон. Звук этот я подслушал давным-давно в чёрно-белом клипе, и теперь он меня нагнал. Юля послала парню воздушный поцелуй, реальность вокруг её руки чуть поплыла, как марево над рекой в жару. Узелок кожаного ремешка сам собой расплёлся. Монеты посыпались на пол. Они падали неестественно долго, как брошенная в реку галька, и я ждал, что по коричневому с подпалинами линолеуму пойдут круги. Две штуки Юлька перехватила над самым полом.

– Не мне, – Валентин даже не обернулся, его голос прозвучал сухо. – Руслану отдай. Зачем хочешь человека обидеть? Играть зачем?

Юлька склонила голову, коснувшись плечом мочки уха – жест, в котором было больше хищного, чем кокетливого. – А Том разве обиделся?

– Про него не говорю.

Столик между ними лежал вверх тормашками, как Грегор Замза, и в полутьме казалось, что он шевелил коваными ножками. Из разбитого вытекало что-то густое и алое – фарфор единственный, истекавший после боя кровью. Валентин молча поставил столик на место. Он расставил посуду, и в чашке снова возник чай – запахло не пуэром, а почему-то успокоительными травами.

Юлька, подойдя, улыбнулась и вложила монеты мне в ладонь. Я хотел убрать их в рукав, отшутиться, но Юлька велит шутливо: «Не потеряй» – и я убираю обжигающие обеты в чехол телефона. Моя ответная улыбка сошла бы за гримасу.

Вскоре Томас – я уже успел о нем забыть – принёс гитару вместо трубки мира. Юлька играла не кавер, а что-то своё: я понял это по тому, как звук всхлипывал и обрывался. Она смотрела на зрителей, ища признания, и в её движениях не осталось ни капли актёрства. Взгляд затуманился. Казалось, ром в стаканах начал испаряться, превращаясь в золотистую взвесь из чужих откровений и Юлькиного смеха. Пространство, не в силах вместить всех, утекало прочь, а время смерзалось в тяжёлый ком, пока парочки находили друг друга. Только Валентин оставался неподвижным утёсом. Под конец вечера Томас ушёл и унёс инструмент, а Юлька предложила пойти в зал, замиксовать рок и шотландские марши. Я так сидел в продавленном кресле в углу, подальше от трубного гласа волынок. Отгонял ластившийся сон, перебирая чётки. Неподатливое дерево, гладкое, как камни после долгих игр моря.

Юлька покупала это кресло через онлайн-аукцион. Кто унёс эту мебель под покровом утра из кинотеатра – неясно, но я шутил, что мастер был поклонником Уорхола. Одной известной картины в алых тонах. Благом было бы донести его до свалки, но Юлька, счастливая, притащила и лично перетянула вельветом – расстреляла обивку из степлера, купила плед, «мягкий, как пена дней», и просила представить, сколько людей и хороших фильмов оно повидало.

Пионы на обоях источали удушающий аромат и наводили сон как беду. Они или тлеющая курильница на подоконнике.

Отвлекла меня не Лилу, а Валентин. Осторожно отставил чашку и спросил, как искры из слов хотел высечь: – Слушай, Руслан, у тебя как дела?

Я, подавив зевоту, с широкоформатной улыбкой и интонацией косящего под психа, сказал:

– Лучше не бывает! А ты кто? – и навёл на него камеру. На удачу. Снимал я сегодня мало. Тело вело, руки дрожали. Зернистые кадры получались в расфокусе. Алкоголь давно выветрился. Лицо в объективе непростое. Как выточенная ножом заготовка краснодеревщика, неприглаженная и не обработанная наждачкой. Такое лучше видеть через зум, даже если не щёлкаешь затвором. Жёсткое лицо, а чернота глаз спокойная и незлая. Он был старше всех, кроме Лилу.

Я чуть не выронил камеру, когда он хлопнул себя по коленям джинсов и вышел. Вернулся минут через пятнадцать с недопитым вином. Прикрыл ногой дверь.

– Раз поминальное вино есть – значит, всем пить можно. Тебе тоже можно.

Голова гудела. На слух я улавливал только обрывки из соседней комнаты. Моим современникам весело. Или кто-то замуровал банши в кирпичную кладку. Последнюю часть фразы я сказал вслух самому себе.

Валентин перевёл на меня взгляд и плеснул в чашку к своему чаю, протянул мне бутылку. Я отпил из горлышка и поперхнулся – «чудаками полон дом». Зубы свело – так было кисло. Кто-то смешал спирт с вишнёвой шипучкой. Чудовища. Понятно, почему все предпочитали сегодня ром.

Он хлопнул меня по спине. Вышибло последний воздух разом. Этому человеку бы меха кузнечные раздувать.

А затем у нас состоялся диалог. – Руслан, прыжки с крыши – затея пустая. Времени много, полёт долгий. Одна обида за себя.

Речь у него была причудливая с долгими гласными и уходящими или пропадающими глаголами, но выпитое вино помогало восстановить этот спич. Переход был явно резковатый, но чудакам удивляться нельзя. Я засмеялся и сказал, что буду иметь в виду. Не самый идиотский совет на мою больную голову. Допивали вино в относительной тишине. Под редкие выкрики банши.

Тишину спугнули. Юлька влетела на кухню и начала мыть фамильную сталь ложек. Гости благоразумно вспомнили о делах и заторопились к выходу. Разбредались только парами, на ковчег спешили. Одиноким места не полагалось даже в трюме. Не знаю, сыграли роль завтрашние лекции и смены или все знали, что следующая стадия опьянения у Юльки – «Разрешите докопаться». Скандалить она умела.

Беспризорные гости сбежали. Лилу собиралась, жалуясь: – Адриан без меня не ест, орёт перед миской, ждёт. Коты – они все такие собственники. Никуда от них не уйдёшь, правда?

Я хотел, чтобы она ушла до того, как меня бы стошнило. Бежевый плащ и сумка всегда воняли. Не кошачьей шерстью, даже не мочой, а створоженным молоком. – Валентин выдохнул.

– Бедный кот… – но что-то мне подсказывало, что имел в виду он не животное.

Дверь хлопнула. Мы остались втроём. Я спохватился: – Юлька, с уборкой помочь?

Она уже сливала напитки и складывала чашки в раковину. – Не надо трогать мою посуду. И пыль. Сама с ней справлюсь.

Валентин уже стоял в чёрной парке у двери, когда сказал:

– Руслан, я на машине. Попутчика нет.

– Я пас, – улыбнулся я. – Пешком ходить люблю.

– Зимой на дорогах одному лучше надо. И на машине тоже, – то ли предупредил, то ли спросил Валентин.

Юлька стрельнула в меня грустным взглядом. Ей поддакивала репродукция с портретом спящей. Дама кривила рот и внимательно следила за нами, покачиваясь на гвозде. Я сдался. Трое на одного.

На улице падал колючий снег. Толпа ещё не разошлась, и начинался спор на тему, кого Валентин должен подбросить вместе со мной. Все аргументы страждущих разбивались о фразу: «Извини, мест нет». Как о волнорез. Говорил он с одной интонацией, и не надоедало. Я сел на переднее пассажирское и уставился на грунтовку. Торопиться было некуда.

Меня вдавило в сиденье. Оранжевые цифры на спидометре увеличивались как пульс бегуна. 110, 114, 120 и дальше. Впереди столб, и должна подступить паника. Не подступала. Представлял я почему-то маринкин нос. Всегда красный, когда она плачет. По цепочке зажглись фонари, затаились – скоро им придётся освещать место преступления. Бампер промнётся, машина притянет столб, как одна намагниченная стружка притягивает другую. Я держался за реальность и за кофр камеры достаточно, чтобы наблюдать. Валентин крутанул руль в сторону и затормозил.

Если человеку даны тела для воплощений, то твари, в которых обитала однажды душа, вопили и бесновались в ивовых клетках, готовые вышибать двери на волю. Мудрых слонов на этом колесе не наблюдалось, но орать на чуть не убившего нас двоих водителя я не стал. Приходил в себя. Отстегнул ремень. И дышал носом минут десять, пока мутить не перестало. Воздух казался свежим, как горный. Пахло озоном и кожей.