Хирург, акушерка, шарлатан: Как зарождалась современная медицина, или Как выжить в эпоху Возрождения

Хотя преобладание в организме холодного и влажного гумора нелучшим образом сказывалось на здоровье, противоположный ему горячий и сухой холерический гумор (желтая желчь) был еще хуже – он притягивал к себе инфекции, впитывая из воздуха влагу, а вместе с ней всякую заразу. Холериков можно узнать по худобе, желтоватой бледности, темным волосам, пронзительному взгляду и резкому голосу. Они жизнерадостны, но вместе с тем вспыльчивы, иногда алчны и ненасытно сластолюбивы. Врач также мог отметить, что у них «густо окрашенная», то есть ярко-желтая, моча и сильный пульс. Холерикам даже в большей степени, чем людям других темпераментов, рекомендовалось следить за состоянием своих гуморов, чтобы избежать подагры, лихорадки и припадков. Все, что дополнительно разогревало тело, – физические упражнения, плотские утехи и определенные виды пищи – представляло реальную опасность «воспламенения» внутренних органов с самыми пагубными последствиями.

Последней в списке Мэннинга шла меланхолия, или черная желчь, – холодный и сухой гумор. Эта медлительная, густая субстанция, напоминающая винный осадок, ползла по венам, охлаждая все на своем пути. Застаиваясь в укромных уголках тела, она провоцировала образование твердых опухолей. При столкновении с огненным холерическим гумором такие закупорки приобретали злокачественный характер, превращаясь в раковые образования, которые вгрызались в человека, словно хищные волки. О преобладании меланхолического гумора говорили худощавое тело, «невзрачные» каштановые или пепельные волосы, «грубая» и бледная кожа. Меланхоличный человек медленно двигался, нередко страдал одышкой и приступами слабости. Неудивительно, что такие люди обладали печальным и серьезным нравом, «подолгу пребывали в гневе и не могли забыть неприязнь» и «редко смеялись» [4]. В серьезных случаях этот темперамент мог перерасти в меланхолическое расстройство – состояние, напоминающее клиническую депрессию, самым опасным побочным эффектом которого было самоубийство.

Как следовало из перечня Мэннинга, гуморы были не просто элементом физиологии – в этих четырех жидкостях содержались зачатки личности человека. Такие современные выражения, как sense of humour (чувство юмора) или good-humoured (благожелательный, добродушный), напрямую связаны с этими идеями, насчитывающими уже 1800 лет. «Темперамент сам по себе не способен порождать ни добродетель, ни порок, но может наделять склонностью к тому или к другому», – утверждал «Английский доктор» [5]. Гуморы постоянно влияли на эмоции, а эмоции приводили в движение гуморы, но обстоятельства этого вечного взаимодействия оставались загадкой. Томас Райт был ведущим специалистом в данной области, но даже он признавал: «Движения наших страстей скрыты от глаз, а потому их трудно постичь» [6]. Однако он мог строить предположения, опираясь на свое знание людей и их привычек.

Когда человек воспринимал или вспоминал что-либо, утверждал Райт, таинственные «духи» стаей слетались из мозга в сердце, «обозначая» мысль этому органу. Затем сердце начинало действовать: чтобы помочь телу заполучить (или удалить от себя) тот предмет, мысль о котором возникла, оно «призывало ему на помощь другие гуморы». В наслаждении преобладали «чистые духи», «в боли и печали много меланхолической крови, в гневе – крови и желчи». Все органы тела направляли гуморы к сердцу, подобно послушным дворянам, склоняющимся перед своим королем. Однако конечный результат их усилий зависел от того, какие гуморы преобладали в теле, ибо «если одного гумора в человеке больше, чем другого, этот гумор посылает больше топлива для питания собственной страсти, и потому она действует в человеке дольше и сильнее». Например, человек меланхоличного темперамента мог заметить, что почти неспособен на вспышку гнева даже в ответ на явную провокацию, но по самым незначительным поводам впадает в отчаяние и глубокую печаль [7]. Эти убеждения определяли не только самовосприятие людей, но и то, как они преподносили себя другим. Многие писатели утверждали, что страдают избытком меланхолического гумора. С портрета поэта и проповедника Джона Донна на нас смотрит типичный меланхолик: худощавый человек с густыми темными волосами и печальным взглядом. Донн обладал ярко выраженной тягой к драматизму, и в 1631 году, когда почувствовал (как оказалось, совершенно справедливо), что смерть его близка, заказал изваять свою статую. (Она до сих пор стоит в соборе Святого Павла – один из немногих памятников, переживших Великий пожар 1666 года.) Статуя изображает самого Донна, завернутого в саван, попирающего урну с собственным прахом.

Подобно враждующим божествам, гуморы стремились возобладать друг над другом в человеческом теле. Привести их в согласие было невозможно – едва достигнутое равновесие немедленно снова нарушалось. То, какой именно гумор будет господствовать в том или ином теле, зависело от множества факторов. Некоторые из них – например, национальность, возраст и пол – никак не зависели от самого человека. Природную пылкость испанцев и итальянцев объясняли бурным кипением крови и желтой желчи, а также жарким климатом, избытком плотских утех и привычкой есть много чеснока (вспомните вечно враждующих Монтекки и Капулетти у Шекспира). В маленьких детях от рождения преобладали тепло и влага, но с течением времени эти свойства постепенно терялись, и к старости человек высыхал, как сморщенный плод. Мужчины от природы были горячее и сохраняли это качество на протяжении всей жизни, что объясняло, почему их гениталии расположены снаружи, – чтобы избежать перегрева. Женщины, наоборот, от природы были холодными и влажными, что объясняло их мягкую плоть и более (как утверждали мужчины) медленный ум.

Не менее важными, чем природные данные, были так называемые «неприродные» факторы – условия окружающей среды и внешние обстоятельства, из-за которых соотношение гуморов у разных людей было неодинаковым. К неприродным факторам относились воздух и погода, физические упражнения, выделения (включая половые), сон, диета и «ментальные аффекты» (мысли и эмоции). Практически любое действие и вещество можно было отнести к разряду полезных или вредных. Например, пускание ветров считалось медицинской необходимостью, ведь, «удерживая внутри этот малый порыв ветра, ты наносишь себе немалый вред и привлекаешь множество болезней» [8]. Гигиеничным считалось умывание лица и полоскание рта, но слишком частое купание открывало поры, сквозь которые внутрь могли проникнуть болезни. Физические упражнения, такие как пешие прогулки и верховая езда, приносили пользу, и пребывание на свежем воздухе в целом считалось благом – однако следовало проявлять осторожность и избегать простуды или, еще хуже, «гнилостного воздуха». Хотя микробной теории предстояло окончательно утвердить свои позиции только в XIX веке, даже заурядные лекари отмечали, что люди по какой-то причине заболевают в одно и то же время в одних и тех же местах. Признаками дурного воздуха могли служить стоячая вода, расплодившиеся лягушки, а также падающие звезды. Врачей и пациентов одинаково встревожили «предзнаменования» сверхновой Кеплера, появившейся в 1604 году, и кометы Галлея, проносившейся по небу в 1531, 1607 и 1682 годах.

Но самыми обсуждаемыми из неприродных факторов, разумеется, оставались пища и питье – в медицинских научных трудах этим темам были посвящены сотни страниц. Может показаться, что зацикленность на питании – феномен XXI века, но и 400 лет назад пациенты точно так же ломали голову над тем, какие продукты лучше выбрать, как оптимально их сочетать и когда употреблять (специи и вино – зимой, легкую пищу – летом). В целом пряные и пикантные блюда разогревали кровь, а значит, увеличивали силу горячей и сухой желтой желчи. Лук, чеснок, сыр, почти все виды красного мяса, потроха, крепкое вино, специи и соль следовало употреблять с осторожностью, поскольку они могли изменить телесную конституцию. Подобная «горячая» пища лучше всего подходила мальчикам-подросткам, которым была необходима для быстрого роста, и пожилым мужчинам, помогая им уравновесить избыток холодных гуморов. Более безопасной альтернативой считались пресноводная рыба, птица, зеленые овощи, яйца и молоко – они увлажняли плоть и охлаждали буйный нрав. Чрезвычайно благотворными признавали сахар и мед, что повсеместно приводило к порче зубов у тех, кто мог регулярно позволить себе эти лакомства. Относительно полезными напитками считались вино (особенно белое) и вода. Дворянка Сара Каупер старалась каждый день выпивать полпинты вина – как женщина в возрасте, она полагала, что это поможет сдержать действие охлаждающих гуморов, со временем начавших преобладать в ее теле. Вопрос о пользе пива оставался спорным, а сидр считали скорее вредным, но не из-за содержания алкоголя, а потому что его готовили из фруктов, которые были в целом вредны и «пагубны для человека» и употреблять которые следовало крайне умеренно [9]. Полезным лакомством для больных был бульон и каудль (caudle) – подогретый напиток из эля или вина, смешанного со специями и яйцами.

Это была вполне стройная теория при условии, что человеку хватало финансовых средств и личной дисциплины, чтобы соблюдать диету, подходящую для его темперамента. Но тогда, как и сейчас, пациенты нередко приводили врачей в ярость своим стремлением побаловать себя любимыми блюдами, не считаясь с последствиями. «Пациенты подобны детям, – жаловался один хирург, – и всегда хотят чего-то неполезного и вредного» [10]. Ярким примером такого рода был автор дневника XVII века Сэмюэль Пипс – человек, относившийся к своему питанию так же легкомысленно, как и к супружеской верности. В своих заметках он неоднократно описывает, как с удовольствием поглощал в огромных количествах сидр (после чего нередко начинал домогаться одной из своих многострадальных служанок). Однако, когда 9 февраля 1663 года слег в постель с резкой болью в животе и лихорадкой, он поспешил обвинить в своем недуге съеденную накануне «гору данцигских маринованных огурчиков». В качестве лекарства он принимал «венецианскую патоку», или териак, – популярное средство от всех болезней, содержавшее в числе прочих ингредиентов опиум и змеиный яд.

Идея о том, что диета, физические упражнения и окружающая среда влияют на самочувствие человека, может показаться донельзя банальной. Но в мировоззрении людей эпохи Возрождения здоровье тела было неразрывно связано со здоровьем духа, поэтому факторы, регулирующие соотношение гуморов в организме, могли в самом фундаментальном смысле изменить личность человека. Сократив потребление красного мяса, можно было не только унять жар, но и внешне преобразиться, успокоить чувства и обрести ясность мыслей. Более того, это работало и в другую сторону: изменив мысли, вы могли изменить чувства, а вслед за ними и состояние тела. В 1670 году анонимный автор уверенно заявлял: «Множество наблюдений убеждает нас в том, что рак иногда развивается из-за прекращения ежемесячных визитов (т. е. менструаций), нервного потрясения, сильного горя или несвоевременного кровопускания» [11]. Эмоциональные и физические факторы здесь рассматривались как нечто по сути схожее, производящее одинаковое действие.

Гуморальная теория была чрезвычайно популярной и долговечной и в том или ином виде продолжала существовать более 1500 лет. Она достигла расцвета в эпоху Возрождения, поскольку давала людям возможность лучше узнать себя и беречь здоровье даже в те времена, когда смерть подстерегала на каждом шагу. Да, свободно выбирать продукты питания могли лишь немногие счастливчики, а смена обстановки оставалась привилегией тех, кто был достаточно богат, чтобы иметь жилье как в городе, так и за городом. Но большинство людей «среднего достатка» могли заметить связь между своими настроениями и недугами и своей повседневной жизнью и принять соответствующие меры[3]. Можно даже утверждать, что забота о собственном здоровье считалась моральным долгом человека: Джеймс Мэннинг в своей типично витиеватой манере предупреждал читателей, что мужчины (или женщины), не заботящиеся о равновесии своих гуморов, находятся в одном шаге от самого отвратительного деяния – самоубийства. «Душа взывает к тебе, дабы ты исправил дурные гуморы, – предупреждал он, – ибо, когда она хочет быть кроткой, тихой и терпеливой, избыток желтой желчи принуждает ее к ярости и мщению. Когда же она хочет бодрствовать и молиться, избыток слизи порождает сонливость и отупение. Также и избыток иных гуморов, а равно их смешение действует на душу самым пагубным образом» [12]. Телесное здоровье Мэннинг считал следующим по важности вопросом после благочестия.

Гуморальную теорию впервые начали критиковать в середине XVII века, а в XVIII веке она постепенно утратила свои позиции. С появлением все более мощных микроскопов ученые, наблюдавшие за жизнью все более мелких миров, переосмысливали свои представления о человеческом теле. Но гуморальная теория сыграла важную роль в медицинской революции XVI–XVII веков, внушив людям веру в то, что их здоровье зависит от них самих. Нередко считают, что люди эпохи Возрождения просто принимали свои болезни как нечто предопределенное свыше. В действительности все обстояло несколько иначе: хотя власть над жизнью и смертью в итоге принадлежала Богу, Бог помогал тем, кто помогал сам себе.

Взгляд внутрь: анатомия

Как ни странно, гуморальная теория, на которую во многом опиралась медицина раннего Нового времени, не требовала особенно глубоких познаний о человеческом теле. Мужчины и женщины эпохи Возрождения, как правило, были знакомы с кровью и внутренностями намного лучше, чем мы сегодня. Как мы увидим дальше, за больными чаще всего ухаживали дома, а если пациенту предстояла операция, обеспеченные люди предпочитали переживать ее в собственных покоях, вместо того чтобы подвергаться риску в одной из грязных больниц, предназначенных для беднейших слоев общества. Женщины точно так же рожали в домашней обстановке, в окружении родственниц и «кумушек». Люди среднего и низкого достатка видели, как забивают животных и разделывают их туши, и ходили смотреть на медвежью травлю и петушиные бои. Хорошим развлечением для молодого подмастерья в Лондоне могла стать поездка в Саутуорк, где он мог полюбоваться, как два петуха рвут друг друга острыми когтями, затем посмотреть трагедию в расположенном неподалеку театре «Глобус», а вечером, возможно, заглянуть к одной из «винчестерских гусынь» – городских проституток, часто бывавших в этом районе. По дороге домой он мог пройти мимо отрубленных голов предателей, насаженных на пики в конце Лондонского моста. Облитые смолой и исклеванные птицами, они служили мрачным предостережением для всякого, кто затевал мятеж, – а таких людей в то время было предостаточно. Немецкий юрист Пауль Хентцнер, посетивший город в 1596 году, насчитал больше 30 голов [13].

До эпохи Возрождения это был максимум осведомленности о внутреннем устройстве человеческого тела, которым могли похвастать большинство людей, в том числе и врачи. Рассматривая анатомические рисунки эпохи Средневековья, мы замечаем, что они очень красивые… но очень странные. Анатомированные фигуры сидят на корточках, широко расставив ноги, и органы представлены в них отдельно, как острова на карте. Они расположены приблизительно на своих местах, но изображение не дает представления о том, как тесно на самом деле они прилегают друг к другу, – как легкие обнимают бьющееся сердце и как кишечник извивается в замкнутом тесном пространстве брюшной полости. На руках и ногах обозначены крупные кровеносные сосуды, но мы не видим ни тонко прорисованных препарированных рук и кистей, в которых каждое сухожилие соединено с соответствующей костью, ни мозга, укрытого слоями защитных оболочек. Средневековое христианство ценило тело главным образом за то, какие божественные тайны оно могло раскрыть. Итальянская монахиня Кьяра Монтефалько, в конце XIII века лечившая бедняков своей общины, говорила, что Господь живет у нее в сердце. Святые сестры восприняли ее слова буквально и в 1308 году, когда она умерла, немедленно вскрыли ее тело, чтобы заглянуть внутрь. И действительно, на стенках сердца Кьяры они нашли изображение креста, а в ее желчном пузыре обнаружились три камня, символизирующие Святую Троицу [14].

Возьмем для сравнения картину Рембрандта «Урок анатомии доктора Николаса Тульпа», написанную в 1632 году. На ней группа мужчин в черных мантиях и накрахмаленных белых воротниках окружает бледный и обнаженный безымянный труп. Картина породила множество подражаний и пародий – от сценки с начинающими татуировщиками вокруг расписанного татуировками тела до спорного изображения Нельсона Манделы под ножом анатома и еще более сюрреалистичного собрания маппетов, печально взирающих на неподвижную фигуру лягушонка Кермита. Но на оригинальном полотне урок, который дает доктор Тульп, выглядит вполне верно. Он показывает собравшимся ученикам мышцы руки, которые Рембрандт воспроизвел с поразительной точностью, от flexor digitorum superficialis до flexor pollicis longus [15]. Если Бог и присутствует в этом анатомическом зале, он не оставляет меток на сердце – скорее, направляет руку опытного врача.

Урок анатомии доктора Николаса Тульпа. Копия картины Рембрандта ван Рейна (1600–1669). The Wellcome Collection

О том, что именно вызвало подобную трансформацию, нам говорит одна деталь на краю картины Рембрандта. В правом нижнем углу видна большая раскрытая книга – вероятнее всего, это труд Андреаса Везалия «О строении человеческого тела» (De humani corporis fabrica), изданный в 1543 году. Везалий работал над своим семитомным произведением в течение 30 лет с начала XVI века, и публикация ознаменовала окончательный отход от старых Галеновых анатомических моделей и утвердила эталон анатомического исследования, изучающего тело таким, каким оно было на самом деле, а не таким, как его представляли античные ученые. В числе прочего Везалий опроверг миф о том, что у мужчин на одно ребро меньше, чем у женщин, поскольку Бог взял у Адама ребро, чтобы создать Еву.

Это была великолепная, превосходно изданная книга, в полной мере отражавшая новейшие достижения художественной графики, граверного дела и книгопечатания. Самый роскошный ее экземпляр, в переплете из пурпурного шелка, с раскрашенными вручную иллюстрациями, был преподнесен императору Священной Римской империи Карлу V и помог амбициозному автору получить при императоре должность личного врача. Заметим, Везалий оказался совершенно прав, предположив, что набожный католик Карл V по достоинству оценит такой подарок, – и этот факт должен подсказать нам, что церковь в XVI веке, вопреки распространенному убеждению, вовсе не запрещала проводить вскрытия человеческих тел. В сущности, церковь никогда открыто не запрещала этого даже в Средние века. На самом деле причины были куда прозаичнее: родственники покойных, как правило, не желали, чтобы их близких расчленяли после смерти. Кроме того, в Библии говорилось, что в день Страшного суда праведные воскреснут в свои тела, и, хотя считалось, что Бог может восстановить тело, растерявшее некоторые части, многие люди не хотели рисковать[4]. Поэтому анатомам приходилось довольствоваться тем, что удалось раздобыть в больницах для бедняков или на эшафоте. По мере роста и развития городов трупов становилось все больше. С расцветом университетов, особенно в Италии, росло число студентов, желающих присутствовать на вскрытиях, и становилось все больше предприимчивых личностей, таких как Везалий (чье имя переводится как «хорек»), которые понимали, что анатомия – это не только достойная наука, но и отличный бизнес.

Название «анатомический театр» подходило заведениям, о которых пойдет речь, как нельзя лучше, ведь они сочетали образовательный процесс со зрелищностью и науку с искусством. Самые известные примеры, такие как анатомические театры в Падуе, Лейдене и позднее в Лондоне, привлекали шумные толпы студентов-медиков и любопытных обывателей, жаждущих увидеть, как с тайн природы срывают последние покровы. Все анатомические театры имели одинаковую, проверенную временем конструкцию. В центре располагался стол для вскрытия, а вокруг него круто поднимались вверх расположенные концентрическими кругами ряды скамей. Популярные анатомические театры вмещали до нескольких сотен человек. В некоторых театрах для развлечения публики также демонстрировали природные диковины. В 1683 году Якобус Воорн опубликовал список «главнейших редкостей», выставленных в Лейденском анатомическом театре. Уже в вестибюле зрителей встречали голова и ноги слона, головы лося и носорога, скелет небольшого кита, извлеченный из брюха более крупного кита, и пара лыж – или, как называл их Воорн, «ходули… на которых норвежцы, лапландцы и финны с невероятной скоростью спускаются с высоких заснеженных гор» [16]. В главном помещении располагалось множество скелетов других животных, а также нескольких преступников, а в витринах и шкафах хранились прочие чудеса: «корень ревеня в виде собачьей головы», снова скелеты, куски янтаря, кожа рептилий и «мумия египетского принца, умершего более 1300 лет назад» [17]. Эти экспонаты выставляли в театре в летние месяцы, когда проводить анатомические сеансы становилось невозможно, поскольку тела слишком быстро разлагались и слишком дурно пахли.

Лейденский анатомический театр и экспонаты, выставлявшиеся в нем в летние месяцы. Гравюра. The Wellcome Collection

Гвоздем программы анатомического театра было непосредственное взаимодействие между анатомом и телом покойного. В XV и начале XVI веков оно происходило на целомудренном расстоянии. Врач-лектор, расположившись высоко на кафедре, зачитывал отрывки из анатомического учебника Галена, а в это время цирюльник-хирург выполнял всю грязную работу, связанную со вскрытием. Иногда рядом стоял еще один человек, с длинной палкой, и указывал зрителям на соответствующие части тела. Анатомический театр освещался свечами, и в зимних сумерках отличить близко уложенные внутренние органы один от другого было непросто.

Везалий стал одним из первых врачей, спустившихся со своего академического возвышения, чтобы лично и вплотную заняться трупом. На фронтисписе книги «О строении человеческого тела» он смотрит прямо на читателя, погружая руки в тело лежащей перед ним женщины. Вокруг толпятся зрители: показывают пальцами, стараются найти место, откуда будет лучше видно, некоторые даже толкаются, пытаясь устроиться под анатомическим столом. На плече у одного мужчины сидит обезьяна, а в углу гравюры собака явно надеется, что ей перепадет кусочек.

Спокойно взирая на этот хаос, анатом приводит в порядок кровавое месиво внутренностей, разделяя их на понятные, логически взаимосвязанные части. Каждое вскрытие производили примерно по одной и той же схеме, позволявшей максимально эффективно использовать драгоценный труп. В первую очередь рассматривали мягкие внутренние органы в средней части тела, разлагавшиеся быстрее всего. Затем следовали остальные части, включая сердце, а также мозг. Далее можно было без особой спешки изучать жилистые конечности: на другом портрете Везалий препарирует руку в спокойной обстановке своего кабинета.

Книга «О строении человеческого тела» и в целом растущая популярность анатомических вскрытий изменили врачебную практику. В некоторых случаях это сразу же принесло вполне осязаемые плоды. Например, Везалий точно изобразил защитные наружные оболочки мозга, и это позволило хирургам, имеющим дело с переломами черепа, аккуратно отделять вдавленные кости от хрупкого мозга и при необходимости зашивать расположенную под ними твердую мозговую оболочку. Но что еще важнее, анатомические исследования произвели переворот в сознании, вселив в ученых уверенность в том, что научному познанию доступны даже самые сокровенные тайны природы. Тело перестало быть запертым тайником – оно превратилось в непрочитанную книгу, и врачи стали ее толкователями. В течение XVII века новые поколения врачей публиковали все больше новых открытий о строении и работе мозга, нервов, сердца и репродуктивной системы. Семитомный труд Везалия стал главным справочным пособием для будущих врачей и хирургов, несмотря на то что он был напечатан общим тиражом менее 500 экземпляров и не переводился на английский язык [18]. В 1638 году для Компании цирюльников-хирургов на Монквелл-стрит в Лондоне построили расширенную и улучшенную версию знаменитого анатомического театра в Падуе [19].

Фронтиспис книги Андреаса Везалия «О строении человеческого тела». The Wellcome Collection

Но, хотя анатомия стремилась пролить свет на физиологию человека, у этого начинания была своя темная сторона. Анатомы отчаянно нуждались в трупах, особенно женских, поскольку женщины гораздо реже умирали на эшафоте и имели куда меньше шансов затем быть отданными на изучение. Самой ценной добычей было тело беременной женщины – поистине редкая находка. В издании «О строении…» 1543 года Везалий беспечно признавался, что многие его ученики раскапывали могилы, чтобы добыть тела для его занятий, и похищали трупы не только взрослых, но и детей [20]. В издании 1555 года таких вопиющих подробностей уже не было – Везалий принял к сведению поднявшееся следом общественное негодование. Однако это не помогло: на врачей уже была брошена тень. В обществе поползли слухи, что анатомы не только закоренелые расхитители могил, но и, когда им не удается ограбить кладбище, не брезгуют вивисекцией.