Шестнадцатый экземпляр. Свидетельства

Игла остановилась.

— Что?

— Говорят, там работают.

Сара медленно положила носок на колени.

— Кто говорит?

— Люди из внешних команд.

— Что делают?

— Не знаю.

Сара посмотрела на неё.

— Тогда зачем пришла?

— Хотела спросить, слышали ли вы.

Сара молчала. Потом кивнула.

— Слышала.

— Что именно?

— Что открывают могилы.

Ханна не сразу поняла.

— Какие могилы?

Сара посмотрела так, что вопрос стал ненужным. Ханна села рядом.

— Кто сказал?

— Женщина из команды, которая работает за пределами лагеря.

— Она видела?

— Нет. Ей рассказал мужчина, который ездил с грузом.

— Он видел?

— Она говорит, что да.

Ханна раздражённо выдохнула.

— Получается третий человек.

— Да.

— Тогда это может быть слух.

— Может.

Сара снова взяла носок.

— Но я ему верю.

— Почему?

Сара долго пыталась попасть ниткой в ушко иглы. Не получилось. Ханна забрала иглу и вдёрнула нитку сама.

— Потому что они уже делали это в других местах, — сказала Сара. — Люди говорят давно.

— Что именно?

— Выкапывают тела. Жгут.

Ханна вернула иглу. Сара не сразу взяла.

— Чтобы ничего не осталось.

Ханна не записала. Не вечером. Не на следующий день. Она продолжала спрашивать. Осторожнее, чем раньше. Не называла Румбулу первой. Спрашивала о внешних работах. О дорогах. О грузовиках. О том, куда возят мужчин. Некоторые ничего не знали. Другие сразу замыкались. Один заключённый сказал:

— Лучше не спрашивай.

— Почему все это повторяют?

— Потому что это хороший совет.

— Для кого?

— Для тебя.

Неделю спустя в лагерь вернулась небольшая группа после работы вне основной территории. Один мужчина был знаком Эстер. Она позвала его вечером.

— Это Ханна.

— И?

— Она спрашивает про Румбулу.

Он резко посмотрел.

— Зачем ты меня в это втягиваешь?

Эстер ответила:

— Потому что ты сам говорил, что видел дым.

Ханна сразу спросила:

— Где?

Мужчина выругался.

— Вот поэтому я и не хотел.

— Простите.

Он оглянулся. Сел на край нар.

— Я не был у могил.

— Хорошо.

— Даже близко.

— Хорошо.

— Нас везли по дороге. Далеко.

— И?

— Дым.

— Откуда?

— Со стороны леса.

— Вы уверены, что это была Румбула?

— Нет.

Ханна кивнула. Такой ответ она уважала больше всего.

— Что ещё?

— Запах.

Мужчина замолчал. Эстер отвернулась. Ханна спросила:

— Какой?

Он посмотрел на неё.

— Не надо.

Она больше не спрашивала. После его ухода Эстер сказала:

— Достаточно?

— Нет.

— Конечно.

— Он сам сказал, что не уверен.

— А ты чего хочешь? Табличку?

Ханна резко посмотрела. Эстер устало потерла лицо.

— Прости.

— Ничего.

— Ты всё время пытаешься получить точность там, где её специально уничтожают.

Ханна ничего не ответила. Фраза была слишком близка к правде. Через несколько дней Сара принесла новую информацию.

— Двое говорят одно и то же.

— Кто?

— Мужчины из разных команд.

— Видели сами?

— Один — только дым и машины. Второй говорит, что его команда работала неподалёку. Видел заключённых под охраной.

— Что они делали?

— Не подошёл близко.

Ханна ждала.

— Но говорит, что из земли вытаскивали останки.

— Он видел?

— Да.

— Сам?

— По его словам.

Ханна села. Сара смотрела на неё.

— Теперь запишешь?

— Не знаю.

— Что ещё тебе нужно?

Ханна ответила не сразу.

— Чтобы не сделать слух фактом.

Сара кивнула.

— Тогда так и напиши.

В тот вечер Ханна достала небольшой лист. Лотта сидела рядом. Сара — напротив. Эстер следила за проходом. Ханна написала:

1944 год. От нескольких заключённых получила сведения, что в районе Румбулы под охраной ведутся работы у массовых захоронений. По их словам, тела извлекают и сжигают. Сама не видела.

Она остановилась. Сара читала через её плечо.

— И всё?

— Что ещё?

Сара посмотрела на лист.

— Там мои.

Ханна поняла.

— Давид?

— Да.

— Мирьям.

— Да.

— Арон.

— Да.

Ханна уже записывала их раньше. Но сейчас написала снова: Давид Вайнберг. Мирьям Вайнберг. Арон Вайнберг. Сара смотрела.

— Спасибо.

Следующим утром Ханна пожалела. Не о фамилиях. О самой записи. Если найдут страницы, упоминание Румбулы могло быть опаснее списка имён.

— Нужно убрать, — сказала она.

Лотта удивилась.

— Что?

— Запись про могилы.

— Почему?

— Это не просто имена.

— А что?

— То, что они пытаются скрыть.

Эстер сказала:

— Тогда тем более стоит оставить.

— Если из-за неё найдут всё?

Никто не ответил. Ханна достала лист. Долго смотрела. Потом разорвала пополам. Сара резко сказала:

— Ханна.

— Подождите.

Она не уничтожила. Одну половину отдала Саре. Другую оставила себе.

— Зачем?

— Если найдут одну, там не будет всего.

Сара посмотрела. На её половине остались имена.

На Ханниной — сведения о Румбуле.

— А если мы больше не увидимся?

Ханна ответила:

— Тогда хотя бы что-то останется у каждой.

Сара спрятала свой кусок. Летом дым стал частью слухов о Риге. Не постоянный. Не видимый каждый день. Кто-то утверждал, что его видно за городом. Другие говорили, что ничего не замечали. Одни описывали запах. Другие смеялись над этим. Ханна перестала пытаться соединить всё в один рассказ. Она записывала только то, что имело источник. Такой-то видел. Такая-то слышала от мужа. Самой неизвестно. Книга становилась похожа не на дневник, а на собрание показаний, которые ещё предстояло проверить.

Однажды им действительно пришлось ехать на работу через часть города. Машина была закрыта не полностью, и Ханна видела Ригу между деревянными бортами. Дома. Перекрёстки. Трамвай. Людей. Потом город стал реже. За крышами на юго-востоке висела широкая полоса тёмного дыма. Ханна смотрела. Лотта заметила.

— Это оно?

— Не знаю.

— Похоже.

— Не знаю.

Охранник ударил по борту.

— Сесть!

Они пригнулись. Ханна больше не видела неба. Вечером она могла бы записать: Видела дым над Румбулой. Не записала. Она не знала, был ли дым оттуда. Вместо этого написала:

Во время выезда из лагеря видела дым в юго-восточном направлении. Источник не установлен. Лотта прочитала.

— Ты однажды умрёшь от собственной точности.

Ханна посмотрела.

— Не смешно.

— Я и не смеюсь.

Потом Лотта добавила:

— Но правильно.

В Берлине Эрнст впервые встретил формулировки об уничтожении следов гораздо осторожнее. Не было документа с заголовком «уничтожить доказательства массовых убийств». Были другие слова. Работы. Особые мероприятия. Расчистка. Санитарные меры. Изменение назначения территорий. Эрнст уже слишком хорошо знал, что нейтральные выражения сами по себе ничего не доказывают. Но теперь он читал их иначе. Фрау Шмидт подошла к столу.

— Опять Рига?

— Да.

— Что теперь?

— Не уверен.

Она посмотрела документ.

— Тогда не придумывайте.

— Не собираюсь.

Он закрыл папку. Через несколько дней появилась справка, в которой упоминались специальные команды, использовавшиеся на территориях прежних расстрелов. Без описания работы. Эрнст переписал название. Проверил в другом документе. Потом в третьем. Наконец спросил у сотрудника, который раньше служил на Востоке:

— Что значит эта команда?

Мужчина посмотрел.

— Какая?

Эрнст показал. Лицо изменилось.

— Зачем вам?

— Встречается в переписке.

— Тогда читайте переписку.

— Там не объясняется.

— Значит, вам не нужно знать.

Эрнст понял, что дальнейшие вопросы будут замечены. Ушёл. Фрау Шмидт ждала.

— И?

— Ничего.

— Не сказали?

— Нет.

Он помолчал.

— Но выражение лица было достаточно красноречивым.

— Это не документ.

— Знаю.

Дома Грета увидела, что он опять пишет.

— Что на этот раз?

— Возможно, уничтожают следы.

Она остановилась.

— Какие следы?

— Массовых захоронений.

Грета медленно села.

— Ты уверен?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что пытаюсь понять.

Он объяснил. Без подробностей. Про специальные команды. Про Восток. Про Ригу. Про осторожные формулировки. Грета слушала.

— А зачем уничтожать могилы?

Эрнст посмотрел на неё. Ответ был слишком очевиден. Она сама поняла.

— Значит, знают.

— Что?

— Что однажды придётся объяснять.

Он не ответил. Эту фразу Эрнст тоже не записал. Не потому, что считал неверной. Потому что это был вывод. Ему всё больше хотелось оставлять в книжке только то, что сможет объяснить другому человеку. Он написал:

1944. В служебной переписке встречаются упоминания специальных работ и команд на территориях массовых расстрелов на Востоке. Точного содержания документов у меня нет. Один сотрудник отказался объяснять назначение команды.

Потом добавил: Следует проверить после войны, если это будет возможно. Слово после теперь звучало почти как отдельная страна. В Кайзервальде Сара всё чаще говорила о Румбуле. Не о том, что происходило там сейчас. О семье. Давид однажды сломал часы соседки и три недели бесплатно их ремонтировал, хотя вина была не его. Мирьям плохо танцевала, но считала себя лучшей танцовщицей Риги. Арон боялся собак и всегда переходил улицу, если видел даже маленькую.

Ханна уже знала эти истории. Но слушала снова. Иногда Сара повторялась. Ханна не поправляла.

— Я боюсь забыть его голос, — сказала Сара однажды.

— Давида?

— Всех.

— Я тоже.

— Йонаса?

— Больше всего.

Сара посмотрела.

— Тогда расскажи.

И Ханна рассказывала. Про поезд. Про хлебные корки. Про мяч и разбитое окно. Про то, как он шевелил губами, когда читал. Сара слушала. Потом сказала:

— Теперь я тоже помню.

Ханна улыбнулась.

— Вы его никогда не видели.

— Неважно.

Она не стала спорить. Летом ситуация в Кайзервальде менялась. Фронт приближался. Это чувствовалось не по картам — карт не было. По охране. По разговорам. По движению грузов. По тому, как чаще стали перепроверять списки. По исчезновению некоторых рабочих команд. По нервозности начальства. Заключённые говорили о Красной армии. Кто-то утверждал, что она уже близко. Другие предупреждали:

— Не радуйтесь. Если немцы уйдут, нас с собой заберут.

Эстер сказала:

— Вот это я как раз допускаю.

Ханна посмотрела.

— Куда?

— На запад.

— Почему?

— Чтобы мы не остались здесь.

Сара добавила:

— И чтобы не рассказывали.

Никто не продолжил. После очередного слуха о Румбуле Ханна достала свои страницы. Разложила те, что были у неё. Некоторые фамилии едва читались. Карандаш стёрся на сгибах. Она обвела Йонаса. Потом мать. Отца. Лотта увидела.

— Зачем?

— Чтобы не исчезло.

— Не исчезнет.

— Уже исчезает.

Она показала буквы. Лотта села рядом и помогла переписать несколько строк на новый клочок.

— Что со старым?

— Оставлю.

— Зачем два?

— Если один потеряется.

Лотта не спорила. Сара дала Ханне свою половину разорванного листа.

— Возьми обратно.

— Почему?

— Если начнут переводить, мы можем оказаться в разных группах.

— Поэтому лучше у вас.

— Нет.

— Почему?

Сара посмотрела.

— Потому что там мои дети.

Ханна поняла. Сара не хотела потерять имена. Но ещё больше не хотела, чтобы они исчезли вместе с ней. Ханна взяла. Теперь лист снова был целым только в памяти. Две половины не соединялись физически: край одной уже начал крошиться. Она спрятала обе отдельно.

Осенью фронт подошёл ещё ближе. Однажды вечером в бараке слышали далёкий гул. Кто-то сказал:

— Артиллерия.

Кто-то возразил:

— Гроза.

Лотта прислушалась.

— Какая гроза осенью?

Эстер сказала:

— Здесь всё может быть.

Ханна вышла взглядом к маленькому окну. Небо было тёмным. Румбулу отсюда не было видно. Но теперь она знала: где-то за городом люди пытались уничтожить то, что лежало в земле почти три года. Могилы можно было вскрыть. Тела — сжечь. Пепел — рассеять. Землю — разровнять. Она не записала эту последовательность. Слишком много в ней было того, чего сама не видела. Вместо этого на свободном краю страницы написала: Румбула. Проверить свидетельства, если останусь жива.

Потом сложила лист. Утром снова нужно было идти на построение.

Глава 38

Отбор

Кайзервальд, лето 1944 года

О селекции узнали накануне вечером. Не из приказа. В барак вернулась женщина из хозяйственной команды и почти сразу сказала Эстер:

— Завтра комиссия.

Эстер перестала складывать одеяло.

— Откуда знаешь?

— Во дворе поставили столы. В мужском лагере уже начали.

— Медицинская?

Женщина кивнула.

— Говорят, смотрят, кто ещё годен к работе.

Разговор услышали другие. Через несколько минут новость уже шла от нар к нарам. Комиссия. Отбор. Завтра. Лотта сидела рядом с Ханной и штопала рукав.

— Что значит «годен»?

Ханна ничего не ответила. Все понимали. Ночью почти никто не спал. Женщины разговаривали шёпотом, будто тишина могла отложить утро. Кто-то советовал растереть щёки, чтобы лицо казалось здоровее. Кто-то пытался выпрямить спину. Одна пожилая женщина долго ходила между нарами, заставляя себя не хромать. Другая прятала кашель в одеяло. Эстер смотрела на всё это молча. Ханна подошла к Ребекке. Та сидела на нижних нарах и разминала больное колено.

— Как нога?

— Великолепно.

— Ребекка.

— Что?

— Я серьёзно.

— И я.

Она попыталась встать. Лицо сразу изменилось. Боль всё-таки была сильной. Ханна поддержала её.

— Завтра нельзя так.

— Я знаю.

— Нужно идти ровно.

— Спасибо, доктор.

— Не шутите.

Ребекка опёрлась на её руку.

— Ханна, если я перестану шутить, колено здоровее не станет.

Лотта подошла.

— Можно перетянуть тканью.

— Что?

— Колено. Чтобы держалось.

Эстер услышала.

— Нельзя сильно. Увидят повязку — заинтересуются.

— Тогда под одеждой.

— И что это даст?

— Может быть, меньше будет болеть.

Ребекка посмотрела на троих женщин вокруг.

— Мне нравится, что вы уже ремонтируете меня как старое пальто.

Лотта сказала:

— Старые пальто мы особенно хорошо ремонтируем.

— Тогда доверяю.

Они нашли полоску ткани. Ханна осторожно обмотала колено. Не туго. Ребекка несколько раз прошлась вдоль барака. Сначала медленно. Потом быстрее.

— Лучше?

— Немного.

— Не хромайте.

— Я стараюсь.

— Сильнее.

Ребекка остановилась.

— Ханна.

— Что?

— Я не могу силой перестать быть старше тебя.

Ханна замолчала. Ребекка смягчилась.

— Но завтра постараюсь.

Позже Ханна проверила свои страницы. Это уже стало привычкой перед любым событием, которое могло закончиться переводом или обыском. Часть была у неё. Часть у Лотты. Часть у Эстер. Ребекке после последних событий ничего больше не отдавали. Теперь Ханна поняла, что именно это решение мучает её. Если завтра Ребекку отберут, у той не будет с собой ни одного листа.

— Что? — спросила Лотта.

— Ничего.

— Опять врёшь.

Ханна показала маленький клочок. На нём была запись о Ребекке. Берлин. Знала типографию Исаака. Её мать Клара получила от Рут книгу Гёте. Всю жизнь опаздывала.

— Думаю отдать ей.

Лотта сразу поняла.

— Нет.

— Почему?

— Ты сама решила не давать.

— Тогда было другое.

— Нет. Было ровно то же самое. Ты боялась, что её переведут.

Ханна посмотрела на спящую Ребекку.

— Именно поэтому.

Лотта тихо сказала:

— Если её завтра оставят, вернёшься и отдашь.

— А если нет?

— Тогда страница останется у тебя.

Ханна долго держала лист. Потом снова спрятала. Утро началось без завтрака. Женщин выгнали во двор. Было прохладно, хотя день обещал стать тёплым. Ханна стояла рядом с Лоттой. Ребекка — через несколько человек. Эстер находилась в другом ряду.

Перед ними действительно стояли столы. За одним сидели люди в форме. Рядом — врач. Несколько помощников держали списки. Мужские группы уже проходили проверку на другой стороне двора. Ханна старалась не смотреть туда. Но видела грузовики. Пустые пока. Команда двигалась медленно. Женщин вызывали группами. Осматривали. Заставляли пройти несколько шагов. Иногда задавали вопрос о профессии. Иногда почти ничего.

После нескольких секунд указывали направление. Влево. Вправо. Ханна быстро заметила закономерность. Молодые и крепкие чаще шли в одну сторону. Пожилые, больные, очень худые — в другую. Она больше не смотрела на грузовики. Лотта прошептала:

— Если нас разделят...

— Не начинай.

— Нужно.

— Потом.

— Потом может не быть.

Ханна резко посмотрела. Лотта продолжила:

— Мои страницы у меня.

— Знаю.

— Если я уйду в другую группу, не пытайся идти за мной.

— Замолчи.

— Ханна.

— Я сказала — замолчи.

Лотта отвернулась. Через несколько секунд тихо сказала:

— Хорошо.

Ребекка стояла прямо. Слишком прямо. Ханна это видела даже со спины. Колено, вероятно, болело, но женщина не переносила вес с ноги на ногу. Никакого кашля. Никаких лишних движений. Когда ряд сделал шаг вперёд, Ребекка шагнула вместе со всеми. Почти ровно. Ханна почувствовала осторожную надежду. Первой вызвали Лотту.

— 31804.

Она вышла. Возраст. Работа. Швея. Руки. Повернуться. Пройти. Вернуться. Врач почти не задержался. Указал вправо. Лотта пошла. По пути оглянулась на Ханну и едва заметно подняла брови. Жива. По крайней мере сейчас. Следующей через несколько человек вызвали Ханну.

— 24731.

Она вышла сразу. Теперь номер не требовал усилия.

— Возраст?

— Девятнадцать.

— Работа?

— Швея.

— Болеешь?

— Нет.

Врач посмотрел лицо. Руки. Приказал открыть рот. Потом:

— Пройти.

Ханна прошла до отметки. Развернулась. Старалась не идти слишком быстро. Слишком большая старательность тоже могла привлечь внимание.

— Вправо.

Она пошла. Лотта ждала. Когда Ханна встала рядом, та выдохнула.

— Видишь?

— Тихо.

— Я молчу.

Теперь обе смотрели на Ребекку. Эстер прошла тоже. Её задержали дольше. Спросили возраст. Работу. Потом снова возраст. Врач что-то сказал другому мужчине. Ханна не слышала. Эстер держалась спокойно. Наконец ей указали вправо. Ханна почти закрыла глаза от облегчения. Оставалась Ребекка.

— Левин, Ребекка.

Она вышла. Ханна не услышала её номера. В этот момент цифра казалась совершенно ненужной. Врач спросил:

— Возраст?

Ребекка назвала. Он посмотрел внимательнее.

— Профессия?

— Работала в сортировке.

— Сейчас?

— Работаю.

— Где?

Она назвала команду.

— Жалобы?

— Нет.

— Иди.

Ребекка шагнула. Первый шаг — ровно. Второй. Третий. На четвёртом колено подвело. Совсем немного. Для постороннего человека это могло показаться обычным движением. Но врач заметил.

— Ещё раз.

Ребекка вернулась. Ханна сжала руку Лотты.

— Не надо, — прошептала та.

Ребекка пошла снова. Теперь хромота была видна сильнее. Врач указал на ногу.

— Что?

— Старая травма.

— Болит?

— Нет.

— Размотать.

Ханна почувствовала, как всё внутри опустилось. Ребекка замерла.

— Что?

— Повязку.

Помощница подошла и заставила показать колено. Ткань сняли. Врач осмотрел. Несколько секунд. Потом указал влево. Ханна шагнула вперёд. Лотта схватила её за руку.

— Нет.

— Там ошибка.

— Ханна.

— Она работает.

— Стой.

Ребекка посмотрела на них. Не на врача. Не на охрану. На Ханну. И очень медленно покачала головой. Не подходи. Ханна остановилась. Ребекка пошла влево. Следующих женщин Ханна почти не видела. Она смотрела туда, где собиралась вторая группа. Ребекка стояла среди них. Пожилые. Ослабевшие.

Несколько совсем молодых женщин, которых болезнь сделала старше. Одна поддерживала другую. Ребекка увидела Ханну. Улыбнулась. И показала пальцем на часы, которых у неё давно не было. Ханна сначала не поняла. Потом вспомнила. Всю жизнь опаздывала. Она закрыла рот рукой. Лотта отвернулась. Когда отбор закончился, рабочую группу приказали построить. Ханна не двигалась.

— Нам нужно туда, — сказала Лотта.

— Подожди.

— Нельзя.

— Я хочу поговорить.

— Не дадут.

Ребекка всё ещё была видна. Грузовики подъехали ближе. Ханна почувствовала, как Лотта тянет её.

— Ханна.

— Одну минуту.

— У нас нет минуты.

Охранник крикнул:

— В строй!

Они отошли. Ребекку Ханна больше не видела. Ни вечером. Ни на следующий день. Ни через неделю. Никто не сказал, куда увезли вторую группу. Ходили слухи. Одни говорили — в другой лагерь. Другие — в больничный барак. Третьи молчали. Эстер спросила знакомого мужчину. Вернулась мрачная.

— Что? — сразу спросила Ханна.

— Ничего точного.

— Что сказали?

— Что такие группы раньше не возвращались.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Ханна достала страницу Ребекки. Долго смотрела. Дата последней записи. Добавила: Летом 1944 года отобрана медицинской комиссией в Кайзервальде. Видела её живой во дворе лагеря после отбора. Куда увезли — не знаю. Карандаш остановился. Лотта сидела напротив.

— Напиши про часы.

Ханна посмотрела.

— Что?

— Последнее.

— Это не факт.

— Ты видела.

Ханна подумала. Добавила: Перед тем как нас увели в рабочую группу, показала на запястье, будто смотрит на часы. Потом ниже: Ребекка всю жизнь опаздывала. Ханна закрыла лист.

Несколько дней после отбора лагерь был необычно тихим. Не буквально. Команды звучали так же. Работа продолжалась. Люди спорили из-за хлеба. Кто-то кашлял. Кто-то смеялся. Но свободных мест в бараках стало больше. На нарах Ребекки лежало чужое одеяло. Новую женщину поселили туда через два дня. Она ничего не знала.

— Здесь свободно? — спросила.

Эстер ответила:

— Теперь да.

Ханна вышла из барака. На улице Лотта догнала.

— Она не виновата.

— Я знаю.

— Тогда почему ушла?

— Потому что не хочу смотреть.

— На что?

— Как быстро место становится свободным.

Лотта не ответила. Они постояли у стены. Потом Ханна спросила:

— Ты думаешь, Ребекка жива?

Лотта не сказала привычное «может быть».

— Не знаю.

Это было лучше. Через несколько дней провели ещё одну проверку. Не такую большую. Несколько мужчин. Потом женщин из другой команды. Каждый раз после слова комиссия Ханна чувствовала боль в животе. Теперь она начала наблюдать за собой. Вес. Кашель. Кожа. Руки. Сколько сил остаётся к вечеру. Она делила хлеб иначе. Не съедала всё сразу. Пыталась сохранять часть на утро, чтобы перед построением лицо не выглядело совершенно серым.

Эстер заметила.

— Бережёшься для комиссии?

— Да.

— Разумно.

— Ненавижу это.

— Можно ненавидеть и делать.

Сара прошла другую селекцию через неделю. Ханна узнала уже после. Она нашла её вечером.

— Вы прошли?

— Как видишь.

— Что спрашивали?

— Возраст.

— И?

— Соврала.

Ханна удивилась.

— Сколько?

— На пять лет.

— Поверили?

Сара пожала плечами.

— Или им было всё равно.

— Почему раньше не врали?

— Раньше не спрашивали так.

Ханна смотрела.

— А если проверят документы?

— Тогда вспомню, что плохо считаю.

Она улыбнулась. Ханна не смогла.

— Ребекку забрали, — сказала она.

Сара уже слышала.

— Мне сказали.

— Мы не знаем куда.

— Понимаю.

— Она могла быть ещё полезной.

Сара внимательно посмотрела.

— Полезной кому?

Ханна замолчала. Слово было лагерным. Сама не заметила, как начала им пользоваться.

— Она могла работать, — исправила.

— Да.

— Значит, комиссия ошиблась.

Сара взяла её за руку.

— Возможно.

— «Возможно»?

— Ты хочешь, чтобы я сказала, что всё будет хорошо?

— Нет.

— Тогда не заставляй.

Летом стало ясно, что отборы связаны не только с состоянием людей. Лагерь готовили к переменам. Рабочие команды сокращали. Одни внешние лагеря закрывались. Людей возвращали в Кайзервальд или переводили. В списках появлялись новые пометки. Всё чаще говорили о фронте. Красная армия приближалась к Латвии. Охрана стала нервнее. Документы перевозили. В некоторых помещениях жгли бумаги. Грузовики приходили чаще. Лотта однажды сказала: