Заметки отважные и малодушные

Один человек сказал: «Биться над тем, что непостижимо, – это не учёность, а невежество»[39]. Воистину так, за неясные места я не берусь. Но есть человек, который силится растолковать старые слова. К нему приходит много учеников, и всех их он именует «детьми». Конечно, у него много вольных толкований. Говорю про человека из провинции Исэ[40]. Считается, что, опираясь на «Кодзики», он сумел постичь древность[41]. Я, старик, злословлю:

Хоть и чушь городит он,Но учеников – подайте!Люди говорят недаром:Толкователь-побирушкаКодзики Дэмбэй[42].

Сказано: «Самоучка ограничен»[43]. Но если в начале обучения я следовал за наставником, то потом уже не беспокоился, как бы не остаться самоучкой, а в одиночестве размышлял у окна, до боли в глазах вперивши взор в книги. Называется ли это «выставлять своё я», или как-нибудь иначе, но только так я узнал большую часть непонятного.

6

Мабути[44] будто бы сказал: «Когда уподобляют сакуру облаку или называют её снегом, это не режет слух только у одного-двух искусных мастеров». Но ведь даже приверженцу Учения монаху Сайгё[45] сакура виделась облаком, облако – сакурой, а когда он три года провёл в горах Ёсино, то во множестве стихотворений восклицал: «Ах, облако!»[46] Я, старый, так скажу: одни песни этого монаха о суетном, другие вознеслись над суетой, но в мире лишь суетные песни известны повсюду. Да и не только с песнями так, в любом учении и в искусстве полно таких вещей, как «соловей и слива», «Додзёдзи» и «Мива»[47].

7

Вот уже пятнадцать лет я живу постояльцем в столице[48]. Хоть и для себя пишу, нельзя обойти вниманием здешнюю старину. За тысячу лет даже здесь, в оплоте императора, знали и расцвет, и упадок. В подражание строениям города Нара[49], здесь одно подле другого стояли два дворцовых здания: то, в котором император обычно соизволял пребывать, и так называемый Тёдоин[50], где совершались важные государственные дела и церемонии. Если выйти из дворцовых ворот, то к югу вёл проспект, называемый Судзаку Одзи, ширина его была восемнадцать дзё[51]. В самом городе дороги, по которым проезжал император, были шириной восемь дзё, прочие – четыре дзё. Пожалуй, там, где ширина была восемнадцать дзё, противоположная сторона улицы виднелась как в тумане.

8

В правление императора Мураками от пожара четвёртого года эры Тэнтоку[52] сгорел ведь не только дворец, но и драгоценное хранилище манускриптов погибло без следа. Вот говорят: «История страны»[53], – а ведь рукописи нет. То, что имеется, состоит из отрывков, есть и добавления. Один человек со знанием дела утверждал: «Хоть и говорят, что зеркало и меч не пострадали от огня, но есть доказательства, что они уничтожены»[54].

9

После смут годов Хогэн и Хэйдзи[55] многое переменилось. Пребывавший в Камакуре великий сёгун получил под начало Ведомство наказания смутьянов[56]. Его наместников стали посылать из Камакуры в провинции, они действовали помимо губернаторов – власть губернаторов якобы ослабела. Таким образом, влияние императорской столицы упало[57]. Однако (сёгун) хоть и захватил власть, но не заступил на место (императора), поэтому от эпохи богов и до сего дня вот уже более ста поколений императоров непрерывно сменяют друг друга. Во всяком случае, это внушает почтение.

10

Считают, что поэзия – это непременно искусство высокородных, но в старину было не так. Велики были притязания государя Го-Дайго[58], втайне замыслил он низвергнуть Камакурского правителя, но слух об этом просочился наружу. Нашёлся человек, который донёс это Ходзё. Тогда стали допытываться у людей, знавших, что здесь правда, а что ложь, и среди прочих схватили господина Рэйдзэя[59].

– Сейчас же признавайся! – так допрашивали его, и он ответил:

Да мог ли я помыслить,Что вы пытать хотитеНе о пути поэта,«Дороге в Сикисиму»,А о делах мирских?[60]

Тогда его отпустили и позволили вернуться в столицу. Но каков же смысл этой песни? Ведь придворный, высок ли его чин или низок, едва ли сумеет посвятить себя лишь делам, далёким от житейской суеты. Те, кто мог поверить, что его не в чем упрекнуть, должны были в конце концов погибнуть[61].

В те же годы случилось, что после низвержения властителей из Рокухары[62] схватили всех людей сёгуна, на чьей совести был замок Тихая[63], и в Рокудзё, в долине реки, поставили их в ряд, чтобы всем снести головы. Тогда воин из самых низкорождённых, по имени, кажется, Сакаи, сложил такую песню:

При жизни в этом миреИные преуспелиЯ их числа не множил.Но неизбежна доляСтать жалкой горстью праха[64].

Тут уж, действительно, было над чем пролить слёзы.

Или взять случай с Минамото Ёсииэ, когда он покарал супостатов в Муцу и возвращался в столицу[65]. Сидя на ступенях лестницы, он вёл рассказ о ратных делах, и когда это услышал почтенный наставник Госоцу[66], то будто бы заметил: «Бравый вояка, но не учён». Так что даже чернь способна слагать прекрасные песни, лишь бы была к этому душевная склонность. И ведь в других делах тоже так, ничуть не иначе.

11

Вознесшиеся в славе воины тоже в конце концов погибают. Ода Нобунага[67] счёл, что было ошибкой чересчур приблизить Акэти Мицухидэ[68], и приказал Ранмаро[69] строго его наказать. Акэти увидел в этом несправедливость, вознегодовал, замыслил предательство и вынудил (Нобунагу) к самоубийству. В книге «Су шу»[70] говорится: «Опасно стыдить того, кто вам служит», – и это очень подходит в случае с Нобунагой.

12

Величие Тоётоми[71] поначалу не было явлено в больших амбициях. Когда он с почтением явился перед правителем Нобунагой и просил взять его на службу, то на вопрос о родовом имени назвался именем Киносита, произведённым из имени прежнего сюзерена – Мацусита[72]. А когда его сделали удельным князем, он сменил имя на Хасиба, из зависти к Сибате и Ниве[73]. Мог ли он знать, что Нива будет понижен, а Сибата будет принуждён покончить с собой…

13

Человек, которого я называю «конфуцианцем», очень упрям, только и твердит: «Привидений не бывает», – он заставляет меня, старика, стыдиться написанной когда-то повести о привидениях[74]. Он мне заявил: «Что касается лис-оборотней, то человек не в себе чего только не наговорит. Такой может вдруг изречь: я лиса, родом оттуда и оттуда… Но разве на самом деле этот человек – оборотень?»

Конфуцианцы застряли на своём «пути» и запутались в рассуждениях.

Мне часто доводилось видеть, как людей морочат лисы и барсуки. Лисы, или кто бы ни были эти твари, могущественнее людей, их происхождение – небесное. Натура их такова, что для них нет хорошего и плохого, правды и лжи: что хорошо для меня – поощряю, что для меня плохо – прокляну. Даже волки порой платят добром за добро, это записано и в «Нихонги», в начале свитка Киммэя[75]. Про богов ками[76] следует сказать то же самое. Кто усердно молится – тем посылают удачу, а ленивым на молитвы выдумывают наказание. Иное дело – Будды и мудрецы[77]. Ведь они люди, им присуще человеколюбие, и они даже со злодеев не спрашивают за грехи. Я уже писал про это в «Беседах о веке богов»[78], не буду повторяться.

14

Уроженец Исэ Мурата Дотэцу проживал в Осаке и обучался там медицине. Однажды он заболел от «напасти небесной»[79] и терпел невыносимые страдания. Приходили все наши врачи[80], но вылечить его не смогли. Из родных мест Дотэцу приехал человек, которого он называл старшим братом. После того, как этот человек поблагодарил моих сотоварищей, он сказал:

– Теперь удалитесь, – и все ушли.

Старший брат сказал Дотэцу:

– Ты уже давно в Киото и Осаке изучаешь медицину, но истинного искусства врачевания постичь не смог. Говорю тебе: врачи не помогут! Ты должен доверить свою судьбу старшему брату.

С этими словами он уложил больного в постель, раздел донага и неторопливо обмахивал веером, время от времени вливая ему в рот жидкий рисовый отвар с медвежьей печенью[81]. Примерно через двенадцать дней температура у больного немного снизилась, и он стал принимать пищу. Наконец, он совсем поправился и вернулся с братом на родину. В родном селе под названием Ока, от врача по имени, кажется, Цурута, брат воспринял систему «лёгкая пища, лёгкая одежда»[82]. Говорят, что люди, которые живут в этой деревне и окрест, не болеют. Это истинный мудрец в медицине. Его учение гласит: «Что бы ни сочли мы достаточным, это всегда больше, чем достаточно». Так оно и есть, но я, старый, бурчу себе под нос:

– Всё же летом одежда не должна быть лёгкой. Однослойные одежды можно надевать только летними ночами, после часа Обезьяны[83].

15

Ян Чжу[84] говорил:

– Сто лет – предел долголетия. Столетнего возраста не достигает и один из тысячи. Но пусть даже прожито сто лет – половина срока приходится на младенчество и старость. Во время ночного сна и днём, впадая в забытьё, проводят ещё половину от половинного срока. Если подсчитать, в десятке с небольшим лет[85], которые есть в распоряжении человека, не найдётся и единого часа без огорчений, пусть малых.

Чжуан-цзы говорил:

– Жизнь имеет пределы, познание пределов не имеет. Стремиться к беспредельному, будучи в пределах, – опасно[86].

16

Стремление людей нажиться на своей славе – недуг нашей мирной эпохи. Таких людей нынче множество, во всех искусствах и учениях у них кипит работа. Можно назвать это издержками политики замирения[87].

17

Вот говорят: «Мудрецы… Будды…» А ведь они тоже знавали и удачи, и неудачи. Конфуций бубнил: «Сяду на плот и поплыву по морю…»[88] Но даже если бы он приплыл в нашу страну, на сердце легче не стало бы: ему бы не дали развернуться, ведь место на рынке уже занял Шакья Муни[89]. Семеро будд[90] – это будды Хосё, Тахо, Мёсики, Кохакусин, Рифуи, Канроо, Амида. Шестеро будд пребывают в бедности и лишениях, среди них только будда изобильных сокровищ Тахо держит маленькую лавочку и может прокормиться[91]. А что до остальной пятёрки – и имена-то редко услышишь. Так неужели в счастье и несчастье, в успехе и неуспехе они выше людей?

18

Как почитаешь свиток о милосердии Каннон[92], так выходит, что ни случись – она выручит. Божественная милость, прямо как у христианского Царя небесного![93]

19

Если считать, что золото человеку враг, то сердцу нет покоя. Но если просто относиться к деньгам бережно и аккуратно, ничего страшного не случится.

20

Не в былые времена, но и не теперь, в гавани Сакаи, что в провинции Идзуми, где «ни ветра, ни волн нет в заливе Тину»[94], издавна проживал богатый человек по имени Цукумо Хатиэмон. Из стариков у него осталась одна мать, и не было такого, чего бы он не сделал для её удовольствия. Будь он беден, власти бы его наградили за такое поведение, дали бы десять серебряных монет, а он бы должен был нарядиться в хакама и пойти по городу с визитами, мол: «Благодарю за милость»[95].

Весной светает рано, солнечные лучи пронизывают бумажные перегородки сёдзи, и вместе с причудливыми звуками вороньего и воробьиного гама, просыпается матушка. Умница-невестка, не дожидаясь служанок, уберёт постель, приготовит воду для умывания, соберёт на стол – ничего не упустит. Тут в спешке входит хозяин:

– Погода сегодня на редкость. Хорошо бы отправиться в Сумиёси и Тэннодзи, а пообедаете в чайном доме «Росюнан», как обычно[96].

Матушка, как всегда приветливо, осведомляется:

– И ты со мной?

А сын на это:

– Хотел бы сопровождать вас, да отец жены обещал заглянуть к нам по пути в Кисю – вдруг пожалует? Сегодня я не могу вас сопровождать. А вот и паланкин готов! – Он вскакивает с места, чтобы достать ларчик с чайной утварью и сладости в дорогу. Сопровождают матушку две служанки, приказчик и мальчик из лавки. Сын прощается с ней у ворот.

Она была ему не родная мать, и происхождение её, похоже, не было низким. Она преданно служила прежнему хозяину дома, разделила и тоску его одиноких ночей, хотя своих детей не родила. Точно родная мать она заботилась о нынешнем хозяине, но и сама день и ночь радовалась: «Удостоилась я почтительного сына!» Смышлёные внуки ластились к ней, точно котята. Каждый день заходил врач, который их пользовал, Модзу Сюнтаку:

– Чайку выпьем? Разрешите налить вам ещё?

У него была превосходная манера вести чайную церемонию. Отец жены этого Сюнтаку, китаец Чжан Жуйту[97], приплыл к сим берегам от смут эпохи Мин, и пока гостил, родилась у него дочь. Она унаследовала отцовские дарования, почерк и слог её были столь же изящны, как у Ли и Вана[98], и она зарабатывала на жизнь тем, что давала уроки. Учеников у неё было множество, что детей, что взрослых, да и собственный её ребёнок, что называется, «щебетал как воробьи на крыше училища Кангакуин»[99].

Однажды матушка возвращалась из храма Тэннодзи, по дороге собирая у подножия гор травы патринии, кровохлёбки и темеды. У моста Яматобаси за паланкином пошла какая-то беднячка с младенцем у груди, она протянула слуге бумагу – видимо, прошение. Слуга удивился, но принял, а когда прибыли домой, сразу отдал старой госпоже – мол, вот какое дело. После трапезы госпожа велела открыть заднюю дверь и вышла в сопровождении служанки:

– Она здесь? Всё, что в бумаге написано, я поняла, а теперь уходите. Вы пишете, что будет позор для нашей семьи, что собираетесь умереть, но даже если вы умрёте вместе с ребёнком – что тут можно поделать? Вот это поможет вам продержаться, – она бросила золотой, захлопнула дверь и удалилась.

Когда обо всём этом услышал Сюнтаку, он воскликнул: «Как жаль её!» – и велел непременно вернуть женщину. Он был с этой женщиной очень сердечен, и его учёная супруга тоже была к ней очень добра и говорила: «Как хорошо, что её нашли и привели!». Они её осыпали милостями, даже удочерили, и когда ребёнку исполнилось десять лет, Сюнтаку взял обоих в Эдо, куда ехал поздравлять своего отца с девяностолетием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод сборника на русский язык многократно переиздавался (см. первое издание: Акинари У. Луна в тумане. Фантастические новеллы / Пер. с яп. Рахим Зея, А. Стругацкий. М.: ГИХЛ, 1961). Фильм «Угэцу моногатари» на основе двух новелл сборника получил приз за лучшую режиссуру (реж. Мидзогути Кэндзи) 14-го Венецианского кинофестиваля 1953 г.

2

Подробнее об этом см.: Мельникова И. В. Японские писатели первой половины XX века и наследие Уэды Акинари (1734–1809) // История и культура Японии. Вып. 16. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2024. С. 119–135.

3

О личности Хакура Нобуёси см. в тексте «Заметок»: Отрывок 69.

4

См.: Фудзиока Сакутаро. Тандай сёсин року (Заметки отважные и малодушные) // Тэйкоку бунгаку. 1906, № 2; Уэда Акинари. Тандай сёсин року (Заметки отважные и малодушные) // Син энсэки дзиссю (Новое собрание десяти сортов полудрагоценных каменьев). Т. 5. Токио, 1913. С. 280–336.

5

См.: Уэда Акинари. Уэда Акинари сю: [Собрание сочинений Уэды Акинари] / Комм. Накамура Юкихико // Нихон котэн бунгаку тайкэй [Большая серия японской классической литературы] Т. 56. Токио: Иванами сётэн, 1959. С. 249–406. Сокращенное обозначение этого источника: НКБТ, т. 56. В настоящем издании мы используем также тексты Акинари в наиболее полном на сегодняшний день собрании сочинений: Уэда Акинари. Уэда Акинари дзэнсю: [Полное собрание сочинений Уэды Акинари] / Ред. Накамура Юкихико и др. Т. 1–12. Токио: Тю: о: ко: ронся, 1990–1999. При ссылках на это издание будет использовано сокращение УАД, с указанием соответствующего тома и страницы.

6

В Японии была хорошо известна китайская хроника «История Древней Тан» (X в.), включавшая биографию философа и врачевателя Сунь Сымяо. Его изречение передано так: «Печень стремится к великому, но сердце желает малого. Разум кружит, но двигаться предпочтительно по прямой».

7

В этом значении фразеологизм встречается в хрестоматии для чиновников, сдающих экзамен на чин «Вэньчжан гуйфань», составитель Се Фандэ (1226–1289).

8

Стихотворение приписано рукой Акинари к рисунку, сделанному в 1802 г. принцем-иноком Синнином (1768–1805), настоятелем храма Мёхоин. Принц (старший брат правящего императора Кокаку) нередко приглашал для обсуждения литературы и искусства интеллектуалов Киото, в том числе Акинари, и специально для него изобразил краба, оставив справа место для каллиграфической надписи Акинари. Писатель из почтения к принцу начертал стихотворение не рядом с рисунком, а за полем картины, на отгибающемся продолжении бумажного свитка. Рисунок со стихами хранится сегодня в храме Дзэнриндзи (Эйкандо) в Киото.

9

Собрания дзуйхицу эпохи Токугава в большом количестве печатались в XX в. Самая полная «Большая серия японских дзуйхицу» («Нихон дзуйхицу тайсэй»), выпущенная в 1927–1931 гг., дополняется и переиздается по сей день, включает в настоящее время сорок один том.

10

На рус. и англ. языке выдержки из дзуйхицу эпохи Токугава см.: Кин Д. Странники в веках. М.: Восточная литература 1996; The Columbia Anthology of Japanese Essays: Zuihitsu from the Tenth to the Twenty-First Century. Ed. Steven D. Carter N. Y., Columbia University Press, 2014.

11

Цуга Тэйсё известен также под псевдонимом Кинро Гёдзя, его рассказы переводили на русский язык Н. И. Конрад и И. Мельникова; см.: Японская литература в образцах и очерках. Т. 1. М.: Наука, 1991. С. 506–521; Пионовый фонарь: Японская фантастическая проза / Сост., комм. и вступ. ст. Г. Дуткина. М.: Художественная литература, 1991. С. 75–83.

12

Спор проходил в форме обмена рукописными тезисами, которые оппоненты передавали друг другу через третьих лиц. Рукописи обоих участников дискуссии Мотоори Норинага в сокращённом виде издал в своей работе «Выкашивая сорную траву» («Какайка», 1790). Уэда Акинари после окончания дискуссии продолжал публично критиковать идеи противника о необходимости возврата к «пути древних» и языку древности (например, в своей опубликованной работе «Пусть слова отдыхают» – «Ясумигото», 1792).

13

Копировать приёмы тюнагона Кёгоку – тюнагоном Кёгоку (тюнагон – придворный чин, Кёгоку – квартал в Киото, где находилась усадьба придворного) называли Фудзивара-но Садаиэ (Тэйка). Фудзивара-но Садаиэ (1162–1241), знаменитый поэт и теоретик поэзии, руководил составлением антологии «Синкокин вакасю» (завершено в 1205) и других поэтических собраний. – Здесь и далее прим. пер.

14

Цураюки и Мицунэ – Ки-но Цураюки (866–945?) и Осикоти-но Мицунэ (894/98–922/25), выдающиеся поэты, входившие в число составителей первой императорской стихотворной антологии «Кокин вакасю».

15

Тадаминэ – Мибу-но Тадаминэ, поэт и теоретик поэзии IX–X вв., один из составителей «Кокин вакасю».

16

Хитомаро – Какиномото-но Хитомаро, выдающийся поэт (VII–VIII вв.), представлен в антологии «Манъёсю». Ки-но Цураюки высказывал похвалу Хитомаро в предисловии к «Кокин вакасю», а Мибу-но Тадаминэ посвятил ему стихи («Кокин вакасю», стих. 19). Акинари противопоставлял искренность поэзии Хитомаро вычурности более поздних авторов и посвятил ему свою работу «Касэйдэн» («Биография гения поэзии», 1785), многократно упоминал в филологических трудах и художественных произведениях.

17

Роан – Одзава Роан (1723–1801), поэт (в жанре вака), учёный школы кокугаку, близкий друг Акинари.

18

Кокэй – Бан Кокэй (1733–1806), поэт и учёный школы кокугаку, был дружен с Акинари.

19

Поэтические «состязания мастеров» – разновидность принятых при дворе императора поэтических состязаний утаавасэ, когда присутствующие разбивались на две команды, по очереди складывали стихи на заданную тему, а жюри оценивало результат. На «состязаниях мастеров» темы были связаны с жизнью ремесленного сословия.

20

Следует это назвать «состязанием торговцев» – Акинари иронизирует по поводу того, что учёные школы кокугаку и учителя стихосложения жили на деньги, взымаемые с учеников, «торговали» искусством.

21

Не было правил использования азбуки – в своей сохранившейся лишь частично работе «О словах, имеющих душу» («Рэйгоцу», 1797) Акинари рассуждал о проблемах становления японской письменности, о том, что поначалу знаки слоговой азбуки использовались без определённых орфографических правил.

22

Наоми – Тани Наоми, ученик Акинари в вопросах кокугаку, автор предисловия к «Рэйгоцу».

23

Старец Харуми из Эдо – Мурата Харуми (1747–1813), ученик Камо Мабути, ставший после смерти учителя одним из ведущих учёных его школы кокугаку в Эдо. Мурата Харуми известен как автор стихов в жанре вака, а также сборников эссе, например «Котодзирисю» («Собрание бумаг в изножье кото», 1813).

24

Когда Яо уступил Шуню Поднебесную – легендарные правители древнего Китая Яо и Шунь считались идеальными мудрыми государями. В ряде своих произведений («Угэцу моногатари», «Харусамэ моногатари») Акинари приводил их в пример, рассуждая о том, вправе ли государь уступать трон другому, как учит китайская концепция «небесного мандата».

25

Тан-ван говорил: «Из трёх углов сети выпускаю, в один угол добываю» – легендарный правитель Тан-ван, основавший династию Инь (традиционно датируют 1766–1122 гг. до н. э.), на охоте открывал три угла ловчей сети, оставляя своей добычей лишь ту дичь, которая не стремилась убегать. Людские сердца он завоевал тем же способом, привлекая на свою сторону лишь сторонников.

26

Мудрые государи древности тоже действовали эгоистично – имеется в виду У-ван, основатель династии Чжоу (1122–771 гг. до н. э.), свергнувшей династию Инь. По преданию, представители влиятельного в Чжоуской династии рода Цзи стали правителями пятидесяти трёх княжеств (у Акинари – «сорок два царства»), лишь княжество Сун было оставлено потомкам свергнутой династии Инь. Акинари трактует действия У-вана как эгоистичные.

27

«После того, как усвоишь общий смысл написанного в книге, узнать ещё что-либо невозможно, так это и следует оставить» – так Акинари передает слова известного китайского поэта IV в. Тао Юань-мина из его «Жизнеописания наставника У Пяти Ив»: «Хотя читаю книги с удовольствием, я не ищу смысла в любой мелочи. Если каждый раз будешь сталкиваться с чем-то значительным, то в восторге и про еду забудешь».

28

«От одного вида весело» – Акинари пересказывает отрывок из жизнеописания Тао Юань-мина, содержащегося в «Записях эпохи Цзинь» («Цзинь шу»), официальной истории государства Цзинь (265–420). Тао Юань-мин говорил: «Постигнув душу инструмента, услышу и голос струн».

29

Комментаторы предполагают, что «кое-кто» – это Мурата Харуми [Накамура, НКБТ, т. 56, с. 252].

30

Смёл пожар Большого Будду… – в стихотворении заключено иносказание. В храме Хокодзи в Киото 2 июля 1798 г. из-за удара молнии сгорело главное здание с двадцатиметровой деревянной статуей Большого Будды. Акинари уподобляет этой утрате смерть ведущего филолога школы кокугаку Камо Мабути (1697–1769). Ученики Мабути, как муравьи из разорённого гнезда, разбрелись по стране и основали много новых кружков и школ.

31

Хань Юй – китайский поэт и философ второй половины VIII – первой четверти IX в.

32

Я считал очень занимательными стихи, которые зовутся хайку – в двадцатилетнем возрасте Акинари начал печатать свои стихи в жанре хайку под псевдонимом Гёэн.

33

После того, как стал учиться слагать пятистишия вака – Акинари обратился к поэзии вака после тридцати лет.

34