Маг, запирающий страны

Но он не жалел. Тот мальчик, сын лейтенанта Шиловой, уже начал подавать первый признаки выздоровления после их дезактивационных процедур. И глаза его матери, больше не полные отчаяния, а полные тихой, исступлённой надежды, стоили риска. Как стоили его ещё сотни таких же глаз.

– ...запасы продовольствия на базовом пайке: 3 года, 4 месяца. Автономные гидропонные фермы «Цикл-А» и «Цикл-Б» запущены пока в тестовом режиме. Первый урожай зелёной биомассы ожидается через 14 дней. Полный переход на замкнутый цикл по воде завершён на 97%, очистные сооружения работают в штатном режиме. Рециркуляция воздуха – 100%, фильтры потребуют первой замены через 72 часа. Дальше – через 5 месяцев...

Три года... Горский докладывал об этом с гордостью, но для Климова эта цифра звучала как приговор. Три года в этой стальной утробе. А потом – либо голод, либо им придётся искать способ производить больше еды. Или выходить на поверхность, о чём не могло быть и речи. Они и так рисковали слишком многим.

– ...ядерный реактор работает на минимальной мощности, чего нам пока более чем достаточно. Все системы энергосбережения в норме. Запас топлива – на 47 лет эксплуатации в текущем режиме...

Вот единственная по-настоящему хорошая новость! Хотя бы энергии хватит. На ДЕСЯТИЛЕТИЯ. Они смогут жить своим маленьким, израненным обществом в толще мёртвой земли ещё довольно долго, а там... Чем чёрт не шутит? Вдруг кто поможет.

Климов кивнул, давая Горскому закончить. Его собственные мысли сейчас витали далеко от отчётов. Они были там, на поверхности, в сорока километрах к западу, в том месте, где на картах спутникового мониторинга, пока он ещё работал, зияла чёрная, стекловидная язва.

Он видел это собственными глазами. Вернее, глазами «Жука» – бронированного гусеничного робота-разведчика с магически усиленной защитой. «Жук» выполз из ближайшей уцелевшей шахты связи через шесть часов после последнего взрыва. Его камеры передавали мир, искажённым, лишённый цвета. Он показал настоящий чёрно-белый ад, навсегда въевшихся в память полковника. Оплавленные контуры леса. Руины, напоминавшие не здания, а причудливые сталактиты из спёкшегося камня и металла. И радиация... Показания зашкаливали ещё за десять километров до расчётного эпицентра. Счётчик Гейгера на «Жуке» захлёбывался в треске, превращаясь в сплошное шипение.

Робот не доехал до эпицентра пяти километров. Его системы начали сходить с ума одна за другой. Сначала отказали внешние датчики, затем стала плавиться броня вокруг силового отсека, несмотря на все охлаждающие чары, наложенные магами-инженерами. Последнее, что увидел Климов на экране, – это гигантскую, абсолютно ровную чёрную равнину, уходящую к горизонту, над которой клубилось багровое, ядовитое марево. А в центре этой равнины – три вложенных друг в друга кратера. Три точки удара.

Тогда-то «Жук» и застыл, превратившись в очередной памятник человеческому безумию. И связь с ним прервалась.

Там ничего не могло выжить, – холодно констатировал разум Климова. – Не осталось ни плоти, ни стали, ни признаков магического щита. Только чистая физика, температура в миллионы градусов и нейтронный поток, разрывающий молекулы в клочья. Он мёртв. Образец Ноль, Первый Маг... Уничтожен. Стёрт с лица земли вместе с половиной континента.

Ирония была горькой. Они, государство, потратили пятнадцать лет, пытаясь создать, а после контролировать это существо. А китайцы просто накрыли квадрат ковром из старого и надёжного оружия. Хирургично. Без эмоций. Также, как он сам отдавал приказы о устранении неугодных.

Мысль о Китае снова вызвала в Климове не ярость, а леденящую, профессиональную солидарность. Они просчитали вариант, который он даже в своих самых чёрных кошмарах отмел как «неприемлемый». И применили его. Эффективно. Теперь его страна – радиоактивный некрополь, а он, полковник Климов, сидит в его чреве, подсчитывая последние консервы.

– Полковник? – тихий, скрипучий голос Петровича вывел его из раздумий.

Климов моргнул, выныривая из собственных мыслей.

– Продолжайте, Михаил Аркадьевич.

Геодезист откашлялся, перелистнул бумаги. Его доклад был другим. Не про имеющиеся ресурсы, а про сам бункер, в котором все они сейчас прятались.

– Данные по геодеформациям. Упругая усадка верхних слоев грунта и скального массива составила от 0.4 до 1.2 метра в различных секторах. Внешний защитный каркас бункера... – Петрович посмотрел на Горского, – выдержал. Деформации в пределах расчётных 7%. Но, товарищи, это только начало.

Он сделал паузу, и в его глазах, обычно сухих и внимательных, мелькнуло то, что Климов ненавидел больше всего – неподдельный, научный ужас.

– Мы смогли получить последнюю порцию данных с внешних сейсмодатчиков и пробоотборников до их окончательного выхода из строя. То, что происходит снаружи... это не просто разрушения. Это фундаментальное изменение геологической и физической среды. Температура на поверхности в радиусе двухсот километров от ближайшего эпицентра – плюс 60-80 градусов Цельсия в тени, которой толком и нет. Это парниковый эффект от пыли и пепла, поднятых в стратосферу. Идёт «ядерная зима» в локальном, но чудовищно интенсивном масштабе. Радиационный фон... – Петрович махнул рукой, – говорить о цифрах бессмысленно. Мы в зоне сплошного поражения. Период полураспада некоторых изотопов – десятки, сотни лет. А главное – нестабильность. Грунт пропитан энергией распада, он «дышит», греется, в нём идут непредсказуемые химические и, возможно, даже магические реакции. Выход на поверхность в ближайшие... – он посмотрел на Семёнову, – в ближайшие тридцать-пятьдесят лет будет равносилен самоубийству даже в защитных костюмах последнего поколения. Мы замурованы здесь. Надолго.

В зале повисло тяжёлое молчание. Тридцать лет. Для многих в этом помещении – пожизненный приговор. Для их детей – целая жизнь, проведённая под землёй, в свете люминесцентных ламп, без настоящего неба.

Орлов тяжело вздохнул.

– Значит, план «Булат» превращается в план «Ноев ковчег». Выживаем и ждём, пока мир сверху... хотя бы остынет.

– Или пока мы не найдём способ нейтрализовать радиацию магически, – тихо добавила Семёнова. – У нас есть образцы тканей... того самого. Его клетки показывали феноменальную устойчивость. Если бы уцелели наши биологи...

Климов мысленно похоронил и эту надежду. Лабораторный комплекс «Генезис», где хранились образцы Первого и велись главные исследования, находился под Воронежем. По последним же сводкам... Воронеж больше не существовал. Вообще. Был лишь Воронежский кратер, глубиной в три километра.

Он уже собирался было что-то сказать... Что-то сухое, прагматичное, о перераспределении задач, о психологической поддержке личного состава, о том, что они должны планировать не на годы, а на десятилетия вперёд... Но слова застряли в горле.

Внезапно в дверь ситуационного центра ворвался молодой лейтенант, дежурный связист. Его лицо было белым как мел, глаза выпучены. Он даже не стал отдавать честь, а просто задыхался, пытаясь выговорить:

– Полковник... Срочно... Центральный пульт...

– Успокойтесь, лейтенант, – голос Климова прозвучал резко, как удар хлыста. – Докладывайте чётко.

– Датчики... магические сенсоры, те, что ещё живы... Они... они сходят с ума! – Лейтенант выдохнул. – В радиусе пяти километров от шахты «Альфа-3» зафиксирован выброс магической энергии. Уровень... уровень угрозы за гранью шкалы! Система обозначила его как «Угроза Омега-Плюс»! И сейсмографы... полная каша! Не взрывы... Словно... словно по поверхности бьют целые метеориты! Или там идёт землетрясение, но не естественное!

В зале мгновенно повисла тишина, ещё более гнетущая, чем после доклада Петровича. Все побледнели. Капитан Горский вскочил.

– Новые удары?! Но ПВО... всё уничтожено! Они не могут...

– Могут, – перебил его Орлов, чей голос предательски дрогнул. – Если они решили добить... добить всё, что ещё шевелится под развалинами. Полковник, если это тактические заряды... даже близкие разрывы... Деформации внешних конструкций бункера уже на пределе.

Паника, тонкая, острая, как лезвие бритвы, мгновенно наполнила комнату. Доктор Семёнова схватилась за грудь и горько заплакала. Петрович беспомощно уставился в свои листы.

Климов чувствовал, как холодная волна поднимается от основания позвоночника к затылку.

Ещё один удар. Прямо по нам. Они нашли нас. «Тень» дал им не только координаты первых лиц, но и карту убежищ. – Мысль была ясной и неопровержимой. Его рука непроизвольно потянулась к кобуре у пояса, где лежал штатный пистолет – смешное, бесполезное утешение перед неминуемой смертью от радиационного поражения... Так может...?

Но дисциплина и многолетняя привычка командовать, нести ответственность и не сдаваться пересилили животный страх. Он встал, и его фигура, прямая и жёсткая, стала центром притяжения для всех испуганных взглядов.

– Тихо! – его голос заполнил комнату, не повышая тона, но приобретая ту самую стальную убедительность, которая за последние сутки сделала его не просто старшим офицером, а единственным авторитетом в этом подземном аду. – Паника – первая причина гибели. Майор Орлов!

– Я! – Орлов выпрямился, отбрасывая страх.

– Немедленно перевести все жизненно важные системы на дублирующее питание. Полная диагностика гермодверей, силовых каркасов, реактора. Поднять по тревоге всех магов-укрепителей. Их задача – любыми силами стабилизировать защитные конструкции вокруг наиболее уязвимых точек: шахтных стволов, вентиляционных каналов. Использовать любые резервы маны из буферных аккумуляторов.

– Есть!

– Капитан Горский! Проверить и привести в готовность аварийные генераторы. Доктор Семёнова – подготовить медпункты к возможным травмам от сотрясений и радиационного поражения. Разрешаю распечатать даже резервы ради сохранения личного состава. Петрович – все ваши люди к мониторам. Мне нужна хоть какая-то картина того, что происходит наверху. Лейтенант, срочно и любым способом выйти на связь с другими бункерами, если каналы ещё живы. Передать мои коды доступа их командному составу. Все всё поняли?

Его приказы, отточенные и быстрые, как удары стилета, разрядили атмосферу паралича. У людей появилась задача. Действие. Пусть бесполезное в случае прямого попадания, но дающее иллюзию контроля.

Люди бросились выполнять распоряжения. В центре остался только Климов, его пальцы впились в край центрального стола до побеления костяшек. Он смотрел на большую карту сектора, где мигал алыми значками район шахты «Альфа-3». Пять километров... Бьют не по нам. Пока не по нам. Но что это, если не ядерный удар?

Мысли лихорадочно бегали и путались, разум, бодрствующий уже более суток, постепенно утрачивал свои когнитивные функции.

Магический выброс «Омега-Плюс»... Такого уровня не было даже у него в Карпатах. Что может производить такую энергию после ядерных взрывов? Остатки магической инфраструктуры? Нет, всё испарено... Саморазгоняющаяся реакция в заражённой мане? Возможно... Или... или кто-то из магов мутировал под действием жёсткого излучения? В отчётах магических программ было что-то о резонансе магических и радиационных частиц...

И тут он вспомнил. Последние данные с «Жука». Не только визуальные. Были и снимки в магическом спектре, сделанные перед смертью робота. На них, в центре чёрной пустоши, едва различимо, виднелось... свечение. Слабое, аномальное, не похожее на остаточную радиацию. Он тогда списал это на помехи, на смерть датчиков. Но... а что если нет?

Невозможно, – отрезал внутренний скептик. – Ничто не способно выжить в том пекле. Ничто материальное.

Но что, если оно перестало быть материальным...?

Холодный пот выступил у него на спине. Он спешно отверг эту мысль. Слишком фантастично. Слишком страшно.

Внезапно свет в ситуационном центре дрогнул. Не погас, а именно дрогнул, стал на мгновение тусклее. Одновременно из динамиков раздался нарастающий, низкочастотный гул, проникающий сквозь толщу скалы. Пол под ногами слегка задрожал. С потолка посыпалась мелкая пыль. Освещение сменилось на аварийное и окружающие лица окрасились в багровые тона баззеров боевой тревоги.

– Сейсмическая активность нарастает! – крикнул Петрович от своего терминала. – Но это не ударная волна! Это... вибрация! Словно сверху гигантский отбойный молоток!

Тут же внутрь вбежал Орлов, его лицо было искажено непониманием.

–Полковник! Маги-укрепители докладывают...они чувствуют, как внешние барьеры... натягиваются. Как будто на них давит не взрыв, а... вес. Огромный, распределённый вес! Они докладывают о внешнем магическом воздействии чрезвычайной мощности!

Что?

Климов не понимал. Ядерный взрыв создаёт ударную волну, импульс, но никак не постоянное давление. Что происходит?

И в этот самый момент, когда хаос в зале достиг своего пика, а разум Климова лихорадочно искал объяснение среди самых кошмарных вариантов, это случилось.

Прямо в центре ситуационного центра, в метре над столом, из-за которого только что раздавались приказы, воздух... пошёл волнами.

Огромный бункер заполнился мелкой вибрацией, от которой заныли зубы и задрожали стёкла на мониторах. Пыль в луче прожекторов закружилась, собравшись в странную, медленную воронку.

И пару секунд спустя из пустоты над столом, прямо из потолочных панелей, плавно, беззвучно, появилась фигура.

Сияющая.

Это было не игрой света. Это было золотое свечение, принявшее человеческую форму. А вскоре оно стало молодым мужчиной в тёмной, простой одежде, с чёрными волосами. И с лицом, которое Климов видел только на самых первых, засекреченных фотографиях из архива проекта «Маг». Лицо снайпера, каким он был до первой инъекции. Лицо призрака, которого он уже считал мёртвым.

Но теперь на этом лице были совершенно иные глаза... Глаза не человека. Это были два холодных, бездонных пятна золотого сияния. В них не было ни зрачков, ни белка. Только свет. И этот свет озарял собой весь зал, отбрасывая резкие, чёрные тени, заставляя людей зажмуриться и отшатнуться.

Фигура коснулась ногами пола. Её сияние немного притупилось, но не погасло. Она просто стояла там, в центре их стального убежища, куда не мог проникнуть никто и ничто без прохождения через десятки уровней безопасности, герметичные двери, магические барьеры и сканирование.

В комнате воцарилась тишина, настолько полная, что в ушах зазвенело. Слышно было только тихое гудение серверов и прерывистое дыхание доктора Семёновой, находящейся на гране потери сознания от страха.

Но вопреки всему Климов не отшатнулся. Он замер, его рука всё ещё лежала на столе, а пальцы до хруста впились в дерево. Он смотрел в эти золотые, слепые глаза и видел в них отражение собственного потрясения, искажённого и увеличенного до вселенских масштабов. Но вместе с тем он ощущал странное облегчение от того, что обладатель этих слепых глаз до сих пор жив.

Существо повернуло голову в сторону. Его взгляд скользнул по побледневшему, застывшему Орлову, по дрожащему Петровичу, по Семёновой, прижавшей руки ко рту, по Горскому, который, кажется, перестал дышать.

А потом слепые глаза остановились на Климове.

Губы магического чудовища шевельнулись. Знакомый голос, тихий, ровный, лишённый каких-либо интонаций, как голос искусственного интеллекта, заполнил собой всё доступное пространство.

– Полковник. Ваши отчёты о ресурсах неполны. Вы не учли ещё один актив.

Климов попытался что-то сказать. Издать приказ. Закричать. Спросить. Но... горло его не слушалось. Он мог только смотреть, чувствуя, как глаза заполняют предательские слёзы.

Существо медленно подняло руку – ту самую руку, которая могла инициировать даже термоядерный синтез. Оно указало золотым, полупрозрачным пальцем на карту сектора, где мигал значок шахты «Альфа-3».

– Там, на поверхности, находится двести тридцать семь человек. Выжившие. Они заражены радиацией, но уже частично исцелены мной. Они следуют за мной. Именно я привёл их к вашему порогу.

Он сделал паузу, давая этим словам осесть в ошеломлённом сознании присутствующих. Золотой свет в его глазах, казалось, стал чуть интенсивнее.

– Вы впустите их. Обеспечите дезактивацию, лечение, кров. Или...

Он не закончил угрозу. Он в них больше не нуждался. Его появление здесь, в самом сердце неприступной крепости павшей страны уже было угрозой, доведённой до абсолюта. Он не взламывал двери. Он игнорировал само их существование.

Климов наконец смог сделать вдох. Его лёгкие горели. Он выпрямился, пытаясь вернуть лицу привычную маску бесстрастия, но знал, что это бесполезно. Перед ним стояло не оружие. Не стратегический актив. Не явление.

Перед ним стоял призрак. Призрак того, кого они сами создали и кто сейчас являлся их самой главной надеждой на спасение.

Голос Климова, когда он наконец заговорил, был тихим, хриплым, но на удивление твёрдым.

– Первый... Вы... Ты жив.

Золотые глаза сузились на долю секунды, будто рассматривая незнакомый термин. А после он устало вздохнул, его плечи мрачно опустились вниз.

– «Живой» – неадекватный термин, полковник. Я – существую. Больше не как вы. И не как те, кто ждёт у ваших дверей. Так каков ваш ответ, полковник?

Климов быстро соображал. Двести человек. Раненые, облученные. Они опустошат их скудные запасы медикаментов, создадут невероятную нагрузку на системы жизнеобеспечения. Это был риск краха всего хрупкого баланса, который они едва наладили...

Но взгляд в эти золотые глаза не оставлял выбора. Отказ значил... что? Что это существо сделает с их бункером? Разберёт его по атомам? Или просто откроет все гермодвери и впустит радиоактивный ад внутрь?

А ещё... Он привёл их. Через ядерную пустошь. Он взял на себя ответственность за этих людей. В этой мысли было что-то, что перевернуло все прежние представления Климова о Первом. Это был не просто гневный бог. Это был... настоящий пастырь. Строгий, безжалостный, но ведущий своё стадо к спасению.

Климов перевёл взгляд на Орлова. Тот, всё ещё бледный, медленно кивнул. Они понимали друг друга без слов. Реальность изменилась. В их уравнение выживания добавилась новая, доминирующая переменная. И она могла стать их собственным спасением.

Климов повернулся обратно к сияющей фигуре.

– Мы впустим их. Карантинный блок будет расширен. Мы сделаем всё, что в наших силах. Но у нас нет гарантий, что сможем всех вылечить. Наши ресурсы крайне ограничены. Этот бункер никто всерьёз не готовил к условиям ядерной войны и почти весь бюджет был разворован, а потому мы находимся в крайне затруднительном положении.

Золотой призрак кивнул, один раз, коротко. Жест был почти человеческим, но от этого не становился менее пугающим.

– Достаточно. Лечение – моя задача. Ваша – дать им стены и убежище. Откройте шлюз «Альфа-3». Я проведу их через зону заражения и самостоятельно очищу.

Он сделало шаг вперёд, и сияние вокруг него снова заколебалось, готовясь раствориться в воздухе. Он на мгновение остановился, в последний раз взглянув на Климова.

– И, полковник... Президент. Иван Сергеевич. Где он? Я не чувствую его жизни поблизости.

Вопрос прозвучал так же ровно, но Климов уловил в нём едва уловимое... ожидание? Неужели этот человек, теперь уже явно шагнувший на ступень божественности, до сих пор сохранил свои старые привязанности и личность?

Климов покачал головой.

– Кортеж Верховного был уничтожен в первой волне. Мы считаем его погибшим. Связи с другими возможными убежищами сейчас нет. Я... являюсь старшим уцелевшим офицером в этом секторе.

Слепые глаза на мгновение застыли. В них, казалось, промелькнула сложная цепочка мыслей, переоценка нового мира... А потом существо просто кивнуло.

– Понятно. Климов, с этого момента вы подчиняетесь мне. Готовьтесь к приёму людей. У вас есть один час.

И, не дожидаясь ответа, сияющая фигура потеряла чёткость. Человеческие контуры поплыли, растворились в золотой дымке и ослепительном сиянии, которое, в свою очередь, сжалось в яркую точку и исчезла с тихим, разрезающим воздух хлопком.

В зале снова стало просто темно от ламп аварийного освещения. Пыль медленно оседала на стол. Никто не двигался. Не решался.

Климов медленно опустился на стул. Его руки дрожали. Он сжал их в кулаки, чтобы скрыть тремор.

– Полковник... – прошептал Орлов. – Это... это был он?

– Это был он, – тихо, но жёстко подтвердил Климов. – Но уже не тот, которого я знал. Это... следующая стадия.

Он поднял голову, и в его глазах, уставших и полных боли, зажглась искра той самой железной решимости, что спасла их всех сутки назад.

– Вы всё слышали. У нас один час. Майор Орлов – откройте шлюз «Альфа-3», но только внутреннюю камеру дезактивации. Полный протокол биологической и радиационной очистки. Доктор Семёнова – мобилизуйте весь медперсонал, все запасы антидотов, всё, что есть. Капитан Горский – пересчитайте запасы, составьте экстренный план расширения карантинной зоны. Петрович – следите за сейсмодатчиками. Теперь мы знаем, что вызывает активность.

Люди, всё ещё находящиеся в шоке, зашевелились, тупо подчиняясь знакомому ритму приказов.

Климов остался сидеть, глядя на то место, где только что висел золотой призрак.

Вассал. Так он теперь назывался. Не командир. Не правитель. Вассал между человечеством и тем, во что оно превратило одного из своих сынов. Между выжившими в бункере и выжившим наверху богом. Между прошлым, которое сгорело, и будущим, которое теперь будет строиться по новым, неведомым Климову правилам.

Он посмотрел на карту. На значок шахты «Альфа-3». Двести тридцать семь человек. Двести тридцать семь душ, которых вырвал из ада то ли бог, то ли чудовище.

«Вы не учли ещё один актив»

Климов горько усмехнулся про себя. Да, они не учли. Они не учли, что самый главный актив – это не консервы, не реактор, не стальные стены.

Самый главный актив – это воля. Воля, которая отказалась умирать. Воля, которая прошла через три ядерных взрыва и вышла по ту сторону жизни и смерти. И теперь эта воля стояла у их порога, ведя за собой тех, кому она дала шанс.

Он поднялся. Делать было нечего. Надо принимать гостей. Принимать новую реальность...

Эпоха Строгости только что вошла в их бункер. И похоже, теперь она будет диктовать условия изнутри.

Полковник сделал шаг вперёд и... Упал на пол, лишённый сил.

Его рассудок, не позволявший себе расслабиться и отдохнуть уже очень долго, наконец-то ощутил присутствие вышестоящего начальства и разрешил себе провалиться в забытье.

Климов уснул мгновенно и спокойно.

Глава 8

Майор Орлов привык считать. Это стало его лучшим оружием и щитом в мире, где всё остальное – логика, мораль, сама реальность – разваливалось на глазах. Сейчас его пальцы, лежавшие на холодном бронированном стекле карантинного блока, судорожно сжимались в такт внутренним вычислениям и леденящему прогнозу искусственного интеллекта.

Двести тридцать семь.

Семьдесят четыре ребёнка младше двенадцати.

Сто три человека с видимыми признаками острой лучевой болезни: недомогание, кровавые подтёки на дёснах, серые, будто припудренные пеплом лица, багровые пятна на теле.

Запасы антирадиационных препаратов есть только на шестьдесят курсов.

Потребление воды после их приёма вырастет на сорок процентов.

Вероятность вспышки инфекции в переполненном боксе – восемьдесят четыре процента.

Цифры выстраивались в жёсткую, неумолимую колонку.

Вывод был прост и ужасен: они не справятся. Половина этих людей умрёт мучительной смертью в течение недели, отравив атмосферу в бункере и добив мораль оставшихся. Вторая половина может быть спасена только чудовищным перерасходом невосполнимых, в нынешних условиях, ресурсов.

Решение, которое подсказывала холодная логика, вызывало тошноту: сортировка.

Три категории: те, кто выживет сам, а таких – единицы. Те, кого можно попытаться спасти, и те, кого нужно изолировать и дать умереть тихой смертью, чтобы не красть кислород у полезных людей.

Орлов смотрел сквозь стекло на эту толпу живых призраков. Они сидели на полу, прислонившись к стенам, обняв друг друга. Многие плакали. Тихо, беззвучно. От них пахло страхом, потом, мочой и чем-то сладковато-металлическим – запахом разлагающихся изнутри тел. Его взгляд, выхватывающий детали как прицел снайпера, остановился на мальчике лет семи. Тот не плакал. Сидел, обняв колени, и смотрел не на него, Орлова, а куда-то сквозь него, в пустоту коридора. В его глазах не было детского ужаса. Было усталое, взрослое понимание. И странное ожидание. Словно бы он знал что-то, что было неведомо остальным. И это знание наполняло его спокойствием.

Бред, – отрезал внутренний голос Орлова. – Шок. Мозг ребёнка просто не выдержал действительности.

Но мальчик вдруг едва заметно улыбнулся.

И в этот момент воздух в карантинном блоке изменился.