Расклад

Он обернулся и посмотрел на Мару.

— Но я слышал об этом, — сказал он. — Я слышал истории. От старых врачей, от старых книг, от старых людей, которые помнят то, что другие забыли. Я слышал о картах. О колоде, которая убивает. О раскладе, который нельзя остановить. Я слышал о женщине, которая держит колоду. О женщине, которая должна пройти до конца. Я слышал о вас, мисс Кровли. Задолго до того, как вы родились.

Мара почувствовала, как холод, который она носила в себе с той ночи, когда свечи погасли сами, становится сильнее. Она смотрела на доктора Мерроу и видела, что он говорит правду. Она видела, что он знает больше, чем говорит. И она видела, что он боится.

— Что вы знаете? — спросила она. — Что вы знаете о колоде? О раскладе? О том, что происходит?

Доктор Мерроу вернулся к столу и сел. Он открыл ящик, вытащил оттуда книгу, старую, в кожаном переплёте, с выцветшими буквами на корешке. Он положил её на стол и пододвинул к Маре.

— Это дневник, — сказал он. — Дневник человека, который жил в Фейтфоре двести лет назад. Его звали... впрочем, это не важно. Важно то, что он видел то же, что видите вы. Он видел, как люди умирают от карт. Он видел, как расклад идёт своим чередом. Он пытался остановить это. Он не смог. Но он записал всё, что узнал. И он оставил это здесь, в больнице, потому что знал, что однажды кто-то придёт и спросит.

Мара взяла книгу. Она была тяжёлая, как будто внутри было что-то ещё, кроме страниц. Она открыла её и увидела почерк, острый, как игла. «Ты — первая. Ты — последняя. Не сдавайся». Тот же почерк. Тот же человек. Мара посмотрела на доктора Мерроу.

— Кто он? — спросила она. — Кто написал это?

Доктор Мерроу покачал головой.

— Я не знаю, — сказал он. — Я знаю только то, что он был здесь. Двести лет назад. И что он оставил после себя колоду. Ту самую, которую вы теперь держите. И что он ждал кого-то, кто завершит то, что он начал. Кого-то, кто пройдёт расклад до конца. Кого-то, кто станет последней картой.

Мара закрыла книгу и прижала её к груди. Она чувствовала, как что-то внутри неё меняется. Как будто часть головоломки встала на место. Как будто она начала понимать то, что раньше было скрыто. Она думала о настоятельнице. О том, что настоятельница знала. О том, что настоятельница оставила ей шкатулку. О том, что настоятельница умерла, не сказав ни слова. Может быть, она не могла сказать. Может быть, она боялась. Может быть, она знала, что Мара должна узнать всё сама.

— Спасибо, — сказала Мара. — Спасибо за книгу. За то, что сказали. За то, что не соврали.

Доктор Мерроу кивнул. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что Мара не могла назвать. Что-то, что было похоже на надежду. Или на прощание.

— Будьте осторожны, — сказал он. — Я не знаю, что вас ждёт. Но я знаю, что это будет тяжело. И я знаю, что вы не должны оставаться одна.

Мара кивнула. Она взяла книгу и вышла из кабинета. Хетти последовала за ней. Они шли по коридору молча, и Мара чувствовала, как книга в её руках становится теплее, как будто она тоже была живой, как будто она знала, что её нашли.

Они вышли из больницы, и Мара остановилась на крыльце. Она смотрела на город, на дым, на туман, на людей, которые шли по улицам и не знали, что происходит. Она думала о том, что смерть уже началась. Она думала о том, что будут ещё жертвы. Она думала о том, что она не может остановить это. Но она знала, что должна попытаться.

— Что теперь? — спросила Хетти.

Мара открыла книгу и перелистала страницы. Она остановилась на первой записи. Почерк был острый, как игла, и слова были написаны так, как будто их вырезали на бумаге.

«Я видел, как это началось. Я видел, как карты вышли из колоды. Я видел, как они выбрали жертву. Я видел, как человек получил то, чего хотел, и умер от этого. Я знаю, что это только начало. Я знаю, что будет ещё двадцать одна смерть. Я знаю, что последняя будет моей. Но я не боюсь. Потому что я знаю, что кто-то придёт после меня. Кто-то, кто завершит то, что я начал. Кто-то, кто станет последней картой».

Мара закрыла книгу. Она посмотрела на Хетти и увидела, что Хетти смотрит на неё с тем же выражением, что и раньше. Надежда. Или отчаяние. Мара не могла различить.

— Теперь мы читаем, — сказала Мара. — Мы читаем всё. Мы узнаём всё, что он знал. И мы находим способ остановить это. Пока не стало слишком поздно.

Хетти кивнула. Она взяла Мару за руку, и её рука была холодной, но Мара не отстранилась. Она сжала пальцы Хетти и почувствовала, что она не одна. Что есть кто-то, кто рядом. Кто-то, кто поможет. Кто-то, кто не бросит.

Мара вернулась в приют уже к вечеру. Туман стал гуще, дым стал чернее, небо стало ниже. Она шла по улицам Фейтфора и чувствовала, как книга в её руках становится тяжелее с каждым шагом. Как будто она несла не дневник, а что-то живое. Что-то, что дышало. Что-то, что ждало.

Она вошла в приют и закрыла за собой дверь. В коридоре было тихо, как будто все послушницы куда-то исчезли. Мара поднялась по лестнице и остановилась у своей комнаты. Дверь была закрыта. Она не запирала её, но сейчас дверь была закрыта. Мара толкнула её и вошла.

В комнате было темно. Только слабый свет из окна, который почти не пробивался сквозь туман. Мара сделала шаг и остановилась. На кровати, на подушке, лежала карта. Она не была там раньше. Мара не оставляла её там. Она вообще не оставляла карт. Шкатулка была закрыта. Шкатулка была в сундуке. Шкатулка была под замком.

Мара подошла к кровати и взяла карту. Она была холодная, как лёд. Как будто её держали в морге. Как будто её только что вынули из воды, которой в Фейтфоре не было, но которая всё равно была. Мара перевернула карту и увидела изображение. Человек, который стоит перед столом. На столе — нож, чаша, жезл и монета. Человек поднимает руку к небу. На его лице — выражение, которого Мара не могла понять. Это не было спокойствие. Это не было боль. Это было что-то другое. Что-то, что она уже видела. На лице мёртвой настоятельницы. На лице садовника. На лице женщины, которую разорвало изнутри.

Маг.

Мара перевернула карту. На обратной стороне была надпись. Выцарапанная, как будто изнутри. Как будто ногтем. Как будто чем-то, что не было ногтем.

«Два».

Мара смотрела на эту цифру долго. Она думала о садовнике. О его смехе. О его лице. Один. Первая смерть. Шут. А теперь — два. Вторая смерть. Маг. Женщина, которая получила то, чего хотела. Женщина, которую разорвало изнутри. Женщина, которая умерла счастливой.

Мара положила карту на стол. Она не хотела её трогать. Она не хотела её видеть. Она хотела выбросить её. Сжечь. Разорвать. Но она знала, что это бесполезно. Карта вернётся. Она всегда возвращается. Потому что расклад нельзя остановить. Потому что смерть нельзя отменить. Потому что счёт продолжается. И следующая цифра будет «Три».

Мара села на кровать и открыла дневник. Она начала читать. Она читала всю ночь, и к утру она знала больше, чем знала вчера. Она знала, что колода существует двести лет. Она знала, что расклад повторяется снова и снова. Она знала, что каждый, кто пытался остановить это, становился картой. И она знала, что она — следующая. Она — В. Она — та, кто держит колоду. Она — та, кто должен пройти до конца.

Маг убивает желанием. Он даёт то, чего ты хочешь больше всего. Он даёт это так, что оно растёт. Растёт быстро. Растёт неудержимо. Растёт, пока не разорвёт тебя изнутри. И ты умираешь, глядя на то, что получила. Ты умираешь счастливой. Потому что ты получила то, чего хотела. И это хуже всего.

Мара поняла это, когда сидела на кровати. Она поняла это, когда вспомнила лицо женщины. Она поняла это, когда перевернула карту и увидела цифру «Два». Маг убивает желанием. И женщина в больнице была второй.

ГЛАВА II. ВЕРХОВНАЯ ЖРИЦА.

Хетти Лоум умерла в четверг, и Мара узнала об этом не от врачей и не от полиции. Она узнала об этом от книги. Книга лежала на подоконнике в её комнате, хотя Мара не оставляла её там. Она вообще не оставляла книгу на подоконнике. Она держала её под подушкой, потому что боялась, что кто-то найдёт её и прочитает. Но в то утро книга лежала на подоконнике. Открытая. На той странице, которую Мара ещё не читала. И на странице было написано имя. Одно имя. Хетти.

Мара не сразу поняла, что это значит. Она стояла и смотрела на страницу, и буквы расплывались перед глазами. Она думала, что это совпадение. Она думала, что это случайность. Она думала, что книга открылась сама. Но книга не открывалась сама. Книга не лежала на подоконнике. Книга не показывала имена. Книга делала то, что хотела. Книга была частью расклада. Книга была частью смерти. Книга была частью всего.

Мара оделась и вышла. Она не стала ждать. Она не стала проверять. Она не стала думать. Она просто пошла. По улицам Фейтфора, мимо фабрик, мимо домов, мимо людей, которые не смотрели на неё. Туман стоял стеной. Дым стоял стеной. Город стоял стеной. Мара шла сквозь него. Она не знала, куда идёт. Она знала только, что должна идти. Потому что если остановится, то опоздает. А если опоздает, то Хетти умрёт. А если Хетти умрёт, то это будет её вина. Её. Мары. Послушницы приюта Святой Инессы. Та, кто держит колоду. Та, кто должна пройти до конца. Та, кто должна умереть. Та, кто должна стать картой.

Она дошла до больницы. Она поднялась по ступеням. Она прошла мимо регистратуры, где сидела женщина с усталым лицом. Она прошла мимо палат, где лежали больные. Она прошла мимо морга, где стояли тела. Она остановилась у двери в конце коридора. Дверь была приоткрыта. Из-за неё слышался голос. Женский. Тихий. Хриплый. Он говорил что-то, чего Мара не могла разобрать. Она толкнула дверь и вошла.

Палата была маленькая, с одним окном, забранным решёткой. На койке лежала Хетти. Она была бледная, как бумага, и руки у неё были холодные. Мара подошла к ней и села на край койки. Она взяла Хетти за руку. Рука была холодная, но не такая холодная, как у мёртвых. Мара не понимала, что это значит. Она не понимала, почему Хетти всё ещё тёплая. Она не понимала, почему Хетти всё ещё здесь. Она не понимала, почему Хетти не ушла.

— Хетти, — сказала Мара. — Что случилось?

Хетти открыла глаза. Медленно. Так медленно, что Мара услышала, как хрустят её ресницы. Она посмотрела на Мару, и в её глазах было что-то, что Мара не могла назвать. Что-то, что было похоже на знание. Настоящее знание. То, которое приходит не из книг. То, которое приходит не из опыта. То, которое приходит изнутри. Из глубины. Из того места, где живёт смерть. Из того места, где живёт расклад. Из того места, где живёт всё.

— Я видела её, — сказала Хетти. — Сегодня ночью. Она пришла ко мне. Она стояла у моей кровати и смотрела на меня. Она не говорила. Она просто смотрела. А потом она открыла рот, и из него вышло что-то. Что-то, что не было словом. Что-то, что было похоже на знание. И оно вошло в меня. И теперь я знаю. Я знаю то, чего не должна знать. Я знаю, что будет с тобой. Я знаю, что будет со мной. Я знаю всё.

Мара смотрела на неё. Она видела, что Хетти говорит правду. Она видела, что Хетти действительно знает что-то, чего не должна знать. И это что-то убивало её. Медленно. Изнутри. Как чахотка. Но быстрее. Гораздо быстрее.

— Что ты знаешь? — спросила Мара.

Хетти посмотрела на неё. В её глазах было что-то, что Мара не могла назвать. Что-то, что было похоже на жалость. Или на прощание. Или на то и другое сразу.

— Я знаю, что ты не помнишь, — сказала Хетти. — Я знаю, что ты уже была здесь. Я знаю, что ты уже умирала. Я знаю, что ты — не та, кем себя считаешь. Ты — Жрица. Ты — та, кто держит колоду. Ты — та, кто должен пройти до конца. Но ты не помнишь. Потому что если бы помнила, ты бы сошла с ума. Или, может быть, ты уже сошла. Может быть, всё это — только в твоей голове. Может быть, меня здесь нет. Может быть, тебя здесь нет. Может быть, мы обе мертвы, и просто не знаем об этом.

Мара слушала, и слова падали в неё, как камни в колодец. Она не понимала их. Она не хотела их понимать. Но что-то внутри неё, что-то, что она не могла назвать, отзывалось на эти слова. Как будто они были правдой. Как будто она уже слышала их. Как будто она уже знала их.

— Хетти, — сказала Мара. — Ты не мертва. Я не мертва. Мы здесь. Мы живые. И мы должны остановить это. Пока не стало слишком поздно.

Хетти покачала головой. Она улыбнулась, и улыбка была страшнее любого крика. Она была спокойна. Слишком спокойна. Как будто она уже знала, что будет дальше. Как будто она уже приняла это. Как будто она уже была готова.

— Слишком поздно уже наступило, — сказала Хетти. — Слишком поздно было двести лет назад. Слишком поздно было в тот момент, когда ты открыла шкатулку. Слишком поздно было тогда, когда ты родилась. Ты не можешь остановить это, Мара. Ты можешь только пройти до конца. Или умереть. Или и то, и другое.

Она замолчала. Она закрыла глаза и откинула голову назад. Мара держала её за руку и чувствовала, как что-то уходит из Хетти. Что-то, что было жизнью. Что-то, что было теплом. Что-то, что было Хетти. Она хотела что-то сказать. Она хотела что-то сделать. Она хотела что-то изменить. Но она не могла. Она могла только смотреть. И ждать. И знать.

— Хетти, — сказала Мара. — Не уходи. Пожалуйста. Не оставляй меня одну.

Хетти открыла глаза. Она посмотрела на Мару, и в её взгляде было что-то, что Мара запомнила на всю жизнь. Это была не жалость. Это была не любовь. Это было знание. Знание того, что будет дальше. Знание того, что Мара не сможет остановить. Знание того, что всё уже решено. Она улыбнулась. И в этой улыбке было что-то, что Мара не могла назвать. Что-то, что было похоже на прощание. Настоящее прощание. То, которое не оставляет надежды. То, которое не оставляет ничего.

— Ты не одна, — сказала Хетти. — Ты никогда не была одна. Ты просто не помнишь. Но ты вспомнишь. Когда придёт время. Когда останется только одна карта. Тогда ты вспомнишь всё. Тогда ты вспомнишь меня. Тогда ты вспомнишь всех. Тогда ты вспомнишь, что ты сделала. Тогда ты вспомнишь, что ты должна сделать. Тогда ты вспомнишь, кто ты. Тогда ты вспомнишь, кем ты была. Тогда ты вспомнишь, кем ты стала. Тогда ты вспомнишь, кем ты будешь. Тогда ты вспомнишь, кем ты не будешь. Тогда ты вспомнишь. Тогда ты вспомнишь. Тогда ты вспомнишь.

Она закрыла глаза. Её дыхание стало тихим. Потом ещё тише. Потом его не стало. Мара сидела на койке, держа Хетти за руку, и чувствовала, как холод, который она носила в себе, становится частью её. Она не плакала. Она не кричала. Она просто сидела и смотрела на лицо Хетти, на котором застыло выражение, которое она уже видела. У садовника. У женщины в больнице. У всех, кто умер. Это было не спокойствие. Это было не боль. Это было что-то другое. Что-то, что заставило Мару понять, что она больше не может быть той, кем была раньше. Что-то, что заставило её понять, что она — часть чего-то большего. Что-то, что заставило её понять, что она — Жрица. И что она должна пройти до конца.

Она встала. Она положила руки Хетти на койку, аккуратно, как будто та спала. Она вышла из палаты и пошла по коридору. Она не смотрела на людей, которые попадались ей на пути. Она не слышала, что они говорят. Она шла, и в голове у неё билась одна мысль. Она должна найти того, кто это начал. Она должна найти того, кто оставил шкатулку. Она должна найти ответы. Потому что если она этого не сделает, Хетти умрёт не последней. Будут другие. Много других. И она будет среди них. Она будет последней. Она будет концом. И она будет началом.

Она вышла из больницы и остановилась на крыльце. Туман стал гуще. Дым стал чернее. Небо стало ниже. Мара смотрела на город и думала о том, что он не знает, что происходит. Что люди ходят по улицам, работают, едят, спят, и не знают, что смерть уже началась. Что расклад уже идёт. Что карты уже выпали. Она думала о том, что она — единственная, кто знает. И что это знание убивает её так же, как убило Хетти. Медленно. Изнутри. Как чахотка. Но быстрее. Гораздо быстрее.

Она вернулась в приют. Она прошла мимо послушниц, которые смотрели на неё с испугом. Мимо кухарки, которая что-то говорила, но Мара не слышала. Она поднялась в свою комнату и закрыла дверь. Она села на кровать и взяла книгу. Она открыла её на той странице, где было имя Хетти. Имя было вычеркнуто. Не зачёркнуто. Не стёрто. Вычеркнуто. Как будто кто-то провёл по нему линию. Одну. Прямую. Тонкую. Как будто кто-то хотел, чтобы Мара знала: это уже случилось. Это уже произошло. Это уже нельзя изменить.

Мара перевернула страницу. На следующей было написано другое имя. Не Хетти. Не садовник. Не женщина в больнице. Другое имя. Мара не знала его. Но она знала, что оно значит. Оно значило, что следующая смерть уже назначена. Оно значило, что расклад продолжается. Оно значило, что она должна идти дальше. Оно значило, что она не может остановиться. Оно значило, что она должна найти этого человека. Пока не стало слишком поздно. Пока он не умер. Пока он не стал картой. Пока он не стал частью расклада. Пока он не стал частью её.

Она закрыла книгу и положила её на стол. Она посмотрела в окно. За стеклом был Фейтфор. Серый. Мокрый. Дымный. И в этом городе не было ни одного дерева, которое могло бы дать корни. Но что-то изменилось. Что-то, чего Мара не могла увидеть. Что-то, что она чувствовала кожей. Как будто воздух стал тяжелее. Как будто туман стал гуще. Как будто смерть стала ближе. Она знала, что это значит. Она знала, что следующая карта уже выпала. Она знала, что кто-то умрёт. И она знала, что не может это остановить. Но теперь она знала и другое. Она знала, что следующая карта — Жрица. И что Жрица не будет похожа на все остальные. Потому что Жрица — это не просто аркан. Это знание. Это то, что открывает. Это то, что убивает. И это то, что уже началось.

Она встала. Она подошла к двери и открыла её. В коридоре было тихо. Слишком тихо. Как будто весь приют вымер.

Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Она не знала, куда идёт. Она знала только, что должна идти. Потому что расклад продолжается. Потому что смерть не остановилась.

ГЛАВА III. ИМПЕРАТРИЦА.

Мара не помнила, как провела ночь после больницы. Она помнила только, что сидела на кровати, не раздеваясь, и смотрела в стену. Стена была серая, штукатурка осыпалась местами, и в трещинах виднелась дранка, которую кто-то когда-то прибил гвоздями, чтобы держать дом. Мара смотрела на эти трещины и видела в них линии. Линии складывались в фигуры. Фигуры складывались в порядок. Она не спала. Она не ела. Она не выходила из комнаты. Она просто сидела и ждала, сама не зная чего. А утром встала и вышла.

Туман снаружи был таким плотным, что Мара не увидела даже собственных рук. Она шла по улицам Фейтфора и не знала, куда идёт. Она знала только, что должна идти. Потому что если она остановится, то останется одна с тем, что видела. С лицом Хетти. С её последними словами. С тем, как её руки холодели под пальцами Мары. Она шла, и туман не расступался, но и не мешал. Он просто был. Как и всё в этом городе.

Она шла долго. Она не считала шагов. Она не считала минут. Она не считала ничего, потому что счёт потерял смысл с того момента, как она открыла шкатулку настоятельницы. Время стало чем-то текучим. Оно текло мимо неё, как вода, которой в Фейтфоре не было, но которая всё равно была. Мара не пыталась его удержать. Она просто шла.

Она остановилась только тогда, когда почувствовала запах. Запах земли. Не пыли, не сырости, не затхлости старого здания. Настоящей земли. Влажной, тяжёлой, живой. Земли, которую только что вскопали. Земли, в которую только что что-то посадили. Земли, которая дышала. Мара подняла голову и увидела, что стоит перед оранжереей. Стеклянной, старой, с металлическим каркасом, который проржавел настолько, что казался чёрным. Дверь была открыта. Из неё шёл свет. Не свечной, не газовый. Какой-то другой. Зелёный. Тёплый. Живой. Свет, который шёл не от лампы, а от самих растений. От их листьев. От их стеблей. От их корней.

Мара не хотела входить. Она знала, что там что-то есть. Что-то, что ждёт её. Что-то, что уже началось. Но она знала и другое. Она знала, что если не войдёт, то это что-то выйдет само. И тогда будет хуже. Она вошла.

Внутри было тепло. Слишком тепло для ноября. Слишком тепло для Фейтфора. Слишком тепло для чего-либо, что Мара знала. Воздух был влажный, тяжёлый, и в нём висел запах, который Мара не могла определить. Что-то сладкое. Что-то гнилостное. Что-то, что было одновременно живым и мёртвым. Она шла между грядками и видела, что растения здесь необычные. Они были слишком большие. Слишком яркие. Слишком живые. Они росли так быстро, что Мара слышала, как они растут. Как трещат стебли. Как раскрываются бутоны. Как шевелятся листья. Как тянутся корни. Она слышала, как земля дышит. Как она ворочается. Как она что-то переваривает. Как она что-то рождает.

Она подошла к центру оранжереи и остановилась. Там, на полу, среди растений, лежала женщина. Молодая, бледная, с растрёпанными волосами. Она лежала на спине, раскинув руки, и её тело прорастало изнутри. Корни, побеги, грибница. Они выходили из её кожи. Из её рта. Из её глаз. Они росли так быстро, что Мара видела, как они двигаются. Как они тянутся к свету. Как они ищут что-то, чего не было в этой оранжерее. Как они ищут что-то, чего не было нигде. Женщина была ещё жива. Она смотрела на Мару и улыбалась.