Закат в моих ладонях

– Вы изменились, – сказала она, оглядывая его с головы до ног. – Армия пошла вам на пользу. Вы стали… взрослее. И красивее, если позволите заметить.

Гидеон не улыбнулся, лишь ещё раз коротко, чуть сдержанно кивнул.

– Признателен за комплимент, – ответил он ровно. – Вы тоже прекрасно выглядите.

Арабелла тихо рассмеялась и наклонилась чуть ближе.

– О, не будьте таким холодным, – произнесла она, и её голос стал ниже. – Я слышала, вы спасли какую-то деревенскую девушку от Чарльза. Мужчина, умеющий защищать, – редкость в наше время.

– Оставьте это, – ответил он отрывисто, и в его интонации проскользнула резкость, которую он тут же попытался сгладить. – Это была всего лишь формальность.

Она улыбнулась ещё шире, не отводя взгляда.

– Называйте как хотите, – парировала она. – Не хотели бы вы поговорить со мной наедине?

– Боюсь, я не слишком интересная компания, леди Арабелла, – попытался он завершить разговор. – Долгие годы армейской жизни отучили от светских бесед.

– Тем лучше! – воскликнула она, не отступая ни на шаг. – Мне надоели эти придворные манеры. Давай, я представлю тебя нашей компании. Они все умирают от любопытства. Лорд Чедвик просто помешан на военных историях.

Гидеон задержал взгляд на её оживлённом лице. Отказ означал бы новый повод для сплетен – «новый маркиз нелюдим». Согласие – неприятную, но, возможно, полезную светскую обязанность. Он взвесил это за долю секунды.

– Как скажете, леди Арабелла, – произнёс он, наконец позволив себе слабую, ничего не значащую улыбку, которая не тронула его холодных серых глаз. – Было бы невежливо отказывать.

Арабелла просияла и, развернув лошадь, повела его к самому центру оживлённой группы. По мере приближения стало ясно, что большая часть гостей уже спешилась – лошадей поодаль держали конюхи, а само общество сместилось к длинным столам с угощением. Арабелла грациозно соскользнула с седла, передала поводья подбежавшему слуге и обернулась к Гидеону с ожидающим взглядом. Ему не оставалось ничего иного, как последовать её примеру. Стоя на земле, он ощутил знакомое, тянущее чувство в плече и, прежде чем сделать шаг, взял свою трость из седла. Затем, следуя за Арабеллой, которая уверенно прокладывала путь сквозь пеструю толпу приветствующих её гостей, они приблизились к тесному кругу, где собралась подлинная элита графства. Лорд Чедвик – толстый мужчина лет пятидесяти с красным лицом и громким голосом, в красном охотничьем сюртуке. Рядом – его жена, леди Чедвик, полная дама с перьями на шляпке. Лорд Харрингтон – молодой, худой, с нервным смехом. Леди София – его сестра, блондинка с румяными щеками, которая сразу заулыбалась Гидеону. Ещё несколько джентльменов – сыновья соседних помещиков, с фляжками в руках, и дамы в амазонках, которые перешёптывались, бросая взгляды.

Арабелла ввела его в круг с торжествующей улыбкой.

– Друзья, – объявила она громко. – Позвольте представить вам нашего нового маркиза – лорда Гидеона Эшфорда. Он только что вернулся и уже успел навести порядок среди гостей.

– Милорд Эшфорд! Наконец-то! – прогремел Чедвик, протягивая руку для пожатия.

Гидеон вынужден был принять её, на мгновение ослабив хватку на трости, и скрыть болезненный спазм, дернувший его за повреждённое плечо.

– Слышал, вы были под Талаверой! Чёртово пекло, да? Я сам при Асаи был, против туземцев, но ваша война, с французами… это благородное дело!

– Да, сэр. Благородное и очень грязное, – сухо ответил Гидеон, высвобождая руку.

– А где именно вы служили, милорд? – вклинился лорд Харрингтон, щуря близорукие глаза.

– В британской армии, – ответил Гидеон, чувствуя, как назойливые вопросы начинают давить на него. – Участвовал в кампаниях под командованием герцога Веллингтона.

– Расскажите, как это было? – вклинилась леди София, щурясь через лорнет. – Говорят, там были целые поля, усыпанные… ну, вы понимаете. И испанки, они правда такие страстные, как пишут?

Гидеон почувствовал, как его тошнит от этой праздной кровожадности.

– Война – это в первую очередь грязь, холод и некомпетентность, миледи, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – А что до испанок, то у меня не было времени делать подобные наблюдения.

– А плечо? – прямо спросил один из молодых щёголей, сын какого-то баронета. – Говорят, вас здорово тряхануло. Пуля застряла?

Все замолчали, жадно ожидая ответа. Гидеон ощутил, как по спине пробегает холодная игла боли, будто тело вспомнило тот самый момент.

– Мушкетная пуля, – коротко сказал он. – Вошла и вышла. Кость не раздробило, но сухожилия повредило. Хватило, чтобы отправить меня в отставку.

– Ох, ужас! – фальшиво ахнула одна из дам, но в её глазах читался лишь интерес к пикантной детали. – И как вы после этого жили? Где? Ведь вас здесь не было…

– В Лондоне, – ответил Гидеон, чувствуя, как терпение начинает иссякать. – Лечился. А после смерти отца решил вернуться в свой дом.

– Теперь, когда вы дома, – сказал лорд Чедвик, смакуя слова, – поместье, конечно, нуждается в твёрдой руке хозяина. Говорят, дела запущены.

– Поместье нуждалось в твёрдой руке последние двадцать лет, – сухо парировал Гидеон.

– Да, да, конечно, – поспешно вмешался Чедвик, чувствуя, как разговор катится в опасную сторону. – Ваш отец, покойный маркиз, был мудрым человеком. А ваш брат, лорд Артур… настоящая, великая потеря. Герой.

Гидеон лишь кивнул, не находя слов.

– А скажите, милорд, – заверещала одна из пожилых дам, – правда ли, что леди Элизабет скоро объявит о помолвке? Говорят, к ней уже присматривается лорд Эдвард Блэквуд. Это было бы достойной партией.

– Моя сестра никого не уполномочивала меня говорить о её матримониальных планах, – отрезал Гидеон, и в его голосе впервые зазвенела сталь. – Когда и если она захочет что-то объявить, она сделает это сама.

– О, это свежая сплетня, – поддержала другая леди с нескрываемым удовольствием. – Говорят, объявление будет скоро. Но вот что интересно… если она выйдет замуж, а вы, упаси боже, не женитесь и не оставите наследника… не перейдёт ли титул к её мужу? Ведь она – законная дочь, а вы… – она не договорила, но недоговорённое повисло в воздухе, густое и ядовитое: «а вы – незаконный сын».

Гидеон улыбнулся. Это была холодная, безжизненная улыбка, не достигавшая глаз.

– Благодарю за столь живой интерес к сохранности моего наследства. Но документы, которые лежат у моего поверенного, предельно ясны. Титул и майорат переходят строго по мужской линии. Элизабет – моя любимая сестра, но не наследница титула.

– Конечно, конечно, – поспешно пробурчал Чедвик, на которой леденела от неловкости. – Просто сплетни, не стоит обращать внимания…

Неловкость стала ощутимой. Арабелла, видя, что её «трофей» начинает превращаться из диковинки в источник напряжённости, ловко взяла Гидеона под руку.

– Господа, леди, вы совсем замучили бедного маркиза допросом! Дайте человеку передохнуть и пропустить стаканчик достойного бургундского! Милорд, пойдёмте, я покажу вам, где прячут самое старое кларету из погребов Роузхолла.

Она почти потащила его к длинному столу, накрытому белой скатертью и уставленному бутылками и бокалами. Он позволил ей это сделать, ощущая лишь глухую усталость и раздражение, сверлящее виски. Она налила ему полный бокал тёмно-рубинового вина и протянула.

– Выпейте. Они все здесь – как стервятники, простите мне прямоту. Вы держались молодцом.

Он принял бокал, отпил большой, обжигающий глоток. Вино было густым, сладковатым, оно не снимало напряжение, а лишь подчёркивало горечь во рту.

– Они ждут крови, – хрипло сказал он, глядя на играющее в бокале пламя отражённого неба. – Или громкого скандала. Мне нужно… проехаться. Освободить голову.

– Я составлю вам компанию, – мгновенно отозвалась Арабелла. – Пройдёмся к ручью?

Не дожидаясь его согласия, она уже направилась к своей лошади. Гидеон, не видя вежливого способа отказаться, молча последовал за ней, снова перекинул трость через седло и, преодолев привычную скованность, вскинул себя на коня. Они покинули шумную поляну, шагом углубившись в затихающий осенний лес. Вскоре девушка привела его на небольшую, уединённую опушку, где прозрачный и холодный ручей лениво петлял между замшелых камней. Солнце уже клонилось к западу, и его косые лучи пробивались сквозь кроны дубов, окрашивая воду в жидкое, текучее золото и бросая длинные, причудливые тени на землю.

– Давайте слезем, – предложила она и, не дожидаясь ответа, уже соскальзывала с седла. Её платье мягко шуршало, касаясь стремени. – Здесь так красиво и тихо.

Гидеон колебался, ощущая внезапную тяжесть в груди, но затем, скрипнув зубами от острого, пронзительного спазма в плече, медленно последовал её примеру. Стоя на земле, он на мгновение крепко опёрся на трость, прежде чем сделать неверный шаг на скользких корнях. Они стояли у ручья, слушая его монотонное, успокаивающее журчание. Её парфюм – тяжёлый, чувственный, с нотами жасмина и пачули – властно заглушал чистый, резкий запах влажной земли, грибов и гниющих листьев.

– Помните, как в детстве мы здесь прятались? – спросила она тихо, почти шёпотом, глядя на воду, а не на него. – От вашей сводной сестры и её ужасных кукол…

– Помню, – его голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в тишине. – Вы тогда дёргали меня за волосы и называли «французским ублюдком». А потом прятали мою шляпу в то самое дупло, – он кивнул в сторону старого, полуразвалившегося дуба.

Она рассмеялась – звук был неожиданно искренним, лёгким, без привычной светской или насмешливой нотки.

– Я была ужасным, избалованным ребёнком. Настоящим тираном.

Уголок его рта дрогнул, почти превратившись в тень улыбки.

– Не стоит строго судить себя. Многие в детстве бывают жестокими, даже не осознавая этого, – негромко произнёс Гидеон.

– Но вы не были жестоким, – твёрдо ответила она. – Даже когда я дразнила вас, вы никогда не отвечали тем же.

Она повернулась к нему. Последние лучи солнца упали ей на лицо, смывая с него привычную маску безупречной, слегка высокомерной светской львицы. В этот миг она выглядела не просто красивой – в её чертах, в чуть дрогнувшей губе, в открытом взгляде читались уязвимость и какая-то потерянность, которую он раньше не замечал или не хотел замечать.

– Гидеон… – прошептала она, и в её голосе не осталось ни прежней игривости, ни кокетства, только голая, обнажённая серьёзность. Она шагнула ближе, сокращая дистанцию, почти вплотную, так что он снова ощутил тот цветочный аромат. – Вы всегда были для меня… другим. Не просто другом.

Она медленно, будто боясь спугнуть момент, подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к его щеке, чуть ниже шрама, грубой нитью пересекавшего бровь. Её прикосновение было тёплым, почти жгучим на прохладном вечернем воздухе. Затем её нежная ладонь легла на его щёку, и она потянула его лицо к себе. Её взгляд опустился на его губы. Он почувствовал сладковатый, терпкий запах вина от её дыхания.

– Я всё это время… – её голос сорвался, задрожал на полуслове.

Она приподнялась на цыпочки, закрывая глаза длинными ресницами. Но прежде чем её губы могли коснуться его, он мягко, но с железной, неумолимой решимостью взял её за запястье и отстранил, создав между ними пространство, наполненное внезапным холодом.

– Арабелла, нет. Остановись.

Она замерла. Глаза девушки широко распахнулись от шока и нарастающего непонимания. Её рука безвольно повисла в воздухе, которую он отпустил.

– Почему? – вырвалось у неё.

– Потому что я не хочу пользоваться тобой, – сказал он тихо. – Ты взволнована. Возбуждена азартом, вином, этой… романтической обстановкой. Нам обоим не стоит совершать ошибку, последствия которой будут горше и долговечнее, чем минутное утешение.

Она отшатнулась. Её лицо, секунду назад мягкое и открытое, исказилось сначала от леденящего шока, а затем от жгучего, всепоглощающего унижения. Яркий, пятнистый румянец залил её шею, уши и скулы, контрастируя с внезапной бледностью вокруг губ.

– Пользоваться? – прошептала она, и её голос задрожал, наливаясь горечью и яростью. – Я сама этого хочу! Я в полном уме, я трезва, как… как эта проклятая вода! – она резким, отрывистым жестом указала на безмятежно журчащий ручей.

Слёзы блеснули у неё на глазах – блестящие, предательские слёзы ярости и уязвлённой гордости.

– Разве ты не видел? Не видел ничего все эти годы? Я… я всегда! С самого детства! Когда все остальные смеялись над тобой, я пыталась быть рядом! А ты смотрел сквозь меня! Всегда! Как будто я пустое место!

– Арабелла, это не так, – попытался он успокоить её, но его собственный голос звучал напряжённо и глухо. Он чувствовал, как нарастает головная боль. – Я ценил твою… дружбу тогда. Искренне. Но сейчас всё иначе. Ты не видишь или не хочешь видеть, в какое болото я попал. Я не могу, не имею права втянуть в это тебя. И то, что могло бы случиться сейчас… это не было бы справедливо. Ни по отношению к тебе, ни по отношению к памяти нашей старой дружбы.

– Справедливо? – она фыркнула, и слёзы наконец прорвались, покатились по её щекам, смывая тщательно нанесённые румяна и оставляя на коже блестящие мокрые дорожки. – О, как благородно! Маркиз Эшфорд, рыцарь без страха и упрёка, спасает даму от… от её собственных низменных чувств!

Она резко развернулась, почти поскользнувшись на мокрых, скользких листьях, и побежала к своей лошади, споткаясь о корни. Со второй попытки, сбив дыхание и разодрав подол платья, она отчаянно вскочила в седло. Лошадь, почувствовав нервную, судорожную хватку поводьев и нестройные движения всадницы, испуганно взбрыкнула, описав круг на месте.

– Арабелла, подожди! Не скачи так, ты упадёшь! – его голос наконец сорвался, в нём прорвалась искренняя тревога. Он сделал шаг вперёд, но резкая боль в плече напомнила о себе, заставив его замедлиться.

– Не трудись! – крикнула она через плечо. – Я прекрасно вижу, кто ты теперь. Ты стал таким же холодным, расчётливым и чопорным, как они все! Только с тростью и со своим французским… жеманством!

– Это несправедливо, – голос Гидеона стал твёрже. – И дело не в жеманстве. Дело в том, что если ты действительно чувствовала что-то все эти годы, то почему, Арабелла? Почему я узнаю об этом лишь сейчас? Почему ты вышла замуж за другого? Почему лишь после его смерти вспомнила о детской любви?

Она замерла. Вся ярость схлынула с её лица, оставив лишь бледное, растерянное отчаяние. Лошадь под ней нервно переступила с ноги на ногу, фыркая.

– Ты думаешь, у меня был выбор? – её шёпот был полон такой горечи, что ему стало физически неловко. – Мой отец был на грани разорения. Его долги… Фэрфакс был богат, стар и готов был всё оплатить в обмен на молодую жену. Меня выдали, Гидеон! В том же году, когда ты уехал в армию. А ты… ты даже не ответил на мои письма!

– Какие письма? – спросил Гидеон после неловкой паузы. В его собственном голосе прозвучало неподдельное изумление. – Я не получал от тебя ни одного письма, Арабелла.

Она смотрела на него, и в её глазах бушевала война – между надеждой и недоверием, между яростью и отчаянием.

– Не получал? – она повторила беззвучно. – Я писала… Я отправила их с оказией в твой полк. Я спрашивала, когда ты вернёшься… Я просила… я умоляла тебя что-нибудь сделать, сказать хоть слово… – её голос снова дрогнул, став хрупким и беззащитным. – А в ответ – тишина. Ты сам отрёкся от меня. И теперь ещё говоришь о справедливости?

Гидеон сделал шаг вперёд, забыв о боли. Выражение его лица смягчилось, заместив холодную сдержанность мучительным, тяжёлым пониманием. Он видел теперь не капризную светскую львицу, а ту самую девочку, которую когда-то предали все, включая, как она думала, его.

– Письма, – произнёс он с горечью. – Они могли затеряться. Их могли уничтожить в канцелярии полка как ненужную солдату светскую переписку. Или… – он на мгновение замер, и его серые глаза стали холодными, как лезвие, – или их мог перехватить кто-то, кто не хотел, чтобы мы общались. Мой отец, твой… неважно. – Он выдохнул. – Арабелла, послушай меня. Я не знал. Клянусь тебе, я не знал ни о твоих проблемах, ни о письмах. Если бы всё было иначе… если бы я получил хоть одно из них… я бы ответил. Возможно, мы бы поступили иначе. Прости меня.

Но она уже не слушала, или не хотела слышать. Сдавленный крик, больше похожий на рыдание, вырвался из её груди. Она вонзила шпоры в бока кобылы, и та рванула с места, понесясь прочь по узкой лесной тропинке, быстро скрываясь за поворотом, в сгущающихся сумерках. Лишь звук отдаляющегося, бешеного топота, взметнувшаяся в воздух багряная листва и глубокая, неровная борозда от копыт остались от неё.

Гидеон остался стоять один. Тишина, которая теперь его окружала, казалась оглушительной после только что отгремевшей бури чувств. На душе лежал тяжёлый, горький осадок. Он не хотел причинять ей боль – этой девчонке, которая когда-то прятала его шляпу. Но и лгать, притворяться, что разделяет её пыл, её внезапно прорвавшуюся страсть, не мог. Прошло несколько минут, прежде чем он вздохнул, сбросив оцепенение, и решил действовать. Собрав волю, он сел в седло и, пришпорив коня, поскакал обратно по лесной тропе. Он догнал большую поляну, где ещё недавно кипела жизнь и шумели гости, но теперь она была почти пустынна – только слуги молча и быстро убирали со столов остатки пиршества, сворачивали скатерти.

Арабеллы нигде не было видно. Спросив у одного из конюхов, который вёл под уздцы двух усталых лошадей, он получил короткий, озадаченный ответ: «Леди Фэрфакс промчалась здесь, как вихрь, сэр. Умчалась по главной дороге к воротам парка». Преследовать её дальше, к самому Стендиш-Холлу, значило бы обречь на ещё больший скандал и дать пищу самым ядовитым слугам. Гидеон смирился, ощущая во рту привкус беспомощной усталости. «Пусть успокоится дома, в своих покоях», – подумал он. Повернув коня, Гидеон медленной, усталой рысью направился обратно к конюшням Роузхолла.

Большая, длинная кирпичная конюшня, пахнущая сеном и терпким запахом свежего навоза, встретила его полумраком и тихим, умиротворяющим ржанием. В дальнем конце строения, у стойла с красивым, статным гнедым мерином, Гидеон заметил молодого парня с ярко-рыжим цветом волос. Тот что-то тихо и мелодично напевал себе под нос, с интересом осматривая копыто животного, подняв ему ногу. Гидеон подвёл своего усталого жеребца к пустой стойке рядом и начал расстегивать подпругу, чувствуя, как с каждым движением плечо ноет всё сильнее.

– Помочь, сэр? – раздался рядом молодой, открытый, лишённый подобострастия голос. Рыжеволосый парень уже подошёл, вытирая ладони о холщовые штаны. В его зелёных глазах светилось дружелюбное любопытство. – Вы, должно быть, один из господ с охоты, – продолжил парень. – Лорд… Харрингтон, кажется? Или я ошибаюсь?

Гидеон повернулся к нему. В скудном свете, падающем из высокого запылённого окна, он увидел живое, веснушчатое лицо и тот самый искренний, незамутненный светский расчетами взгляд.

– Нет, – ответил он просто. – Я Гидеон… Эшфорд.

На лице конюха мелькнуло лёгкое, неловкое замешательство, быстро сменившееся почтительной сдержанностью. «Новый маркиз». Это знание витало в воздухе последние недели, обрастая слухами.

– Прошу прощения, милорд, – сказал он. – Не узнал. Я Томас Харпер, конюх.

– Ничего страшного, Томас, – отозвался Гидеон, намеренно смягчая тон. – Я и сам ещё не всех запомнил.

Он повернулся обратно к лошади, и принялся снимать тяжёлое седло. Мышцы плеча горели тупым, знакомым огнём, но он не подавал вида.

– Прекрасный конь, милорд, – произнёс Томас после короткой паузы. Его голос вновь приобрёл оттенок живого интереса, пересилившего робость. Он почтительно кивнул на вороного жеребца. – Чистая арабская кровь видна с первого взгляда. И характер, должно быть, под стать – гордый, не каждого к себе подпустит.

– Это точно, – отозвался Гидеон, проводя ладонью по шее лошади, и на мгновение в его холодных глазах мелькнула тень улыбки.

– Вот этот мерин, – Томас обернулся и похлопал ладонью гнедого коня у своей стойки, – тоже нравом не подарок. Покусал уже пару грумов, пока те пытались его почистить. Но если найти к нему подход… если понять, что он не злой, а просто пугливый от природы и не доверяет незнакомцам… то лучшего, преданного друга не найти. Он умнее, – Томас на мгновение запнулся, но потом твёрдо закончил, – умнее и честнее некоторых людей.

Разговор о лошадях, простой и лишённый подтекста, оказался неожиданной отдушиной. Томас оказался знающим и страстным в своём деле, его глаза загорались, когда он рассказывал о случае, когда выходил жеребёнка с больными суставами. Гидеон слушал, задавая короткие, точные вопросы, и на какое-то время тягостная сцена с Арабеллой, давящие, оценивающие взгляды гостей – всё это отступило, растворилось в тёплом запахе сена и спокойном ржании. «Славный парень, – мелькнула у Гидеона мысль. – Говорит то, что думает. И любит своё дело. Таких здесь мало».

– Спасибо за беседу, Томас, – сказал Гидеон, уже закончив с конём и взяв свою трость. – Приятно встретить человека, который любит своё дело. Вам уже выделили жильё? Где вы остановились?