Закат в моих ладонях

Наконец он дошёл до маленькой комнаты в самом конце коридора – той самой, где он жил ребёнком после того, как отец забрал его на воспитание в свою семье. Дверь была приоткрыта, и из щели пробивался слабый свет от единственной свечи на подоконнике. Гидеон замер на пороге, затаив дыхание, а затем вошёл отодвинув дверь плечом. Комната встретила его не просто забвением, а точной, леденящей копией его прошлого. В слабом свете его свечей обстановка проступала из мрака, как иллюстрации из книги, которую он не хотел перечитывать, но не мог забыть.

Вот здесь стояла узкая кровать с тонким матрасом, слишком жёсткая для одиннадцатилетнего мальчика, привыкшего к мягким перинам материнской квартиры в Лондоне. Гидеон помнил, как по ночам, лёжа на ней, он вслушивался в скрипы огромного дома, пытаясь угадать, чьи это шаги, и каждый раз надеясь, что они направятся к его двери. Но, никто к нему так и не приходил. У окна с видом на тёмный сад, стоял маленький письменный стол, за которым он часами выводил латинские буквы под ледяным взглядом гувернёра. А в углу зиял пустотой камин – его скупо топили, лишь в самые лютые морозы.

Гидеон приехал в Роузхолл одиннадцатилетним мальчиком оторванным от всего, что знал и любил. Отец, маркиз Эдмунд Эшфорд, принял решение, которое казалось ему справедливым и необходимым: сына, пусть и незаконнорожденного, следовало воспитывать подле себя, сделать из него джентльмена, вложить в него амбиции и долг, с которыми не справилась бы, по его мнению, легкомысленная французская актриса. Для Гидеона же это было не воссоединением, а похищением. Его поместили в это крыло, в эту комнату, словно в карантин – подальше от глаз законной семьи, но достаточно близко, чтобы напоминать о его происхождении.

Он часто лежал без сна, глядя в потолок, и повторял про себя вопросы, на которые боялся ответить вслух. Зачем отец встречался с его матерью, если считал её недостойной? Зачем позволил ему родиться, чтобы потом стыдиться этого факта? Любил ли он её когда-нибудь, или она была лишь красивой игрушкой, которую можно было выбросить, когда она стала неудобной? Он много думал, не знал и боялся, как спросить об этом у отца или у злобной мачехи.

Однажды, за ужином, когда ему было двенадцать, он осмелился спросить у леди Констанс: «знает ли она адрес его матери, чтобы написать ей письмо?». В ответ он услышал лишь холодное: «Твоя мать умерла, и даже если бы она была жива, ты никогда не напишешь ей ни строчки. Забудь о ней, и больше не смей говорить об этой женщине в моём доме!». На следующий день Гидеона лишили сладкого и прогулок на неделю. Гувернёр, мистер Хардгрейв, получил указание удвоить занятия латынью и добавить ежедневные упражнения по этикету. «Любопытство к неподобающим темам есть признак дурного воспитания, мальчик, – бубнил он, постукивая линейкой по столу. – Вы – Эшфорд. Думайте о долге, а не о прошлом, которое лучше стереть».

Так он научился молчать. Научился стискивать челюсти до боли, когда его двоюродный брат Персиваль, ловил его в коридорах и с сладкой улыбкой осведомлялся, не слышно ли новостей «от той шлюхи, что тебя родила». Научился глотать слёзы по ночам, уткнувшись лицом в подушку, чтобы приглушить звуки рыданий – рыданий, в которых смешивались тоска по матери, ярость на отца и жгучий стыд за самого себя. Постепенно, слой за слоем, слёзы замерзали, превращаясь во внутренний лёд. Холод стал его броней, молчание – оружием. Образ матери, некогда яркий и тёплый, стал смутным призраком, болезненной точкой, которую он глубоко закопал, вместе с обрывками её смеха и запахом лаванды на её платье.

Теперь, спустя четырнадцать лет, он стоял в той же комнате, и воспоминания возвращались с такой силой, что дышать стало тяжело. Гидеон подошёл к секретеру и поставил свой подсвечник рядом. На пыльной столешнице лежала небольшая шкатулка из того же красного дерева, крышка её была откинута. Внутри, поверх детских сокровищ, лежала миниатюра в простой серебряной рамке, потускневшей от времени. На ней была изображена женщина с каштановыми волосами, мягко уложенными в небрежный узел. Она улыбалась тёплой, сдержанной улыбкой, но главным были её глаза – светлые, ясные и смотревшие прямо на него. Это была Мари-Анн Дюпре. Его мать. Он уже и забыл, насколько она была красива. Такой внеземной красоты он не встречал более никогда, и даже не предполагал что увидит этот портрет снова. Гидеон протянул руку, обхватил холодный металл рамки и сунул портрет во внутренний карман своего сюртука, прямо над сердцем.

Он вышел из комнаты так же тихо, как вошёл, прикрыв за собой дверь. Вернувшись к себе, Гидеон опустился в кресло у камина, позволив усталости на миг овладеть собой. За окном не умолкал бесконечный стук дождя, а в очаге потрескивали, облизывая чёрные поленья, живые языки пламени. Гидеон уставился в этот подвижный, дышащий центр тепла, думая о женщине с каштановыми волосами. Он налил себе коньяку в хрустальный бокал – золотистая жидкость тотчас поймала отблеск огня, и осушил его одним долгим, жгучим глотком. Тепло разлилось по жилам, но не смогло растопить внутренний холод.

– Я здесь, мама, – прошептал он почти беззвучно, не отрывая глаз от пламени. – Я вернулся. И не уйду, пока не получу то, что принадлежит мне по праву.

Пустой бокал опустился на стол с тихим, но твёрдым стуком. Гидеон откинулся в кресле, закрыв глаза, пытаясь заглушить навязчивый рой мыслей. Но, спокойствие длилось недолго, тишину комнаты прервал лёгкий, почти неуловимый стук в дверь. Он вздрогнул, мгновенно вернувшись в настоящее, его рука инстинктивно потянулась к ножу, лежавшему рядом на столе, но остановилась.

– Кто там? – спросил Гидеон.

– Это я, милорд. Миссис Пибоди, – ответил мягкий, знакомый, чуть дрожащий голос из-за двери. – Экономка. Простите что побеспокоила.

Гидеон поспешно выпрямился. По лицу мужчины промелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Входите, – негромко произнёс он.

Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошла миссис Пибоди – женщина лет шестидесяти, полная, с седеющими волосами, собранными в тугой пучок, и добрым лицом. В её натруженных руках был небольшой серебряный поднос.

– Простите, милорд, что помешала вашему уединению, – сказала она тихо, ловко прикрыв дверь за собой одной ногой. – Я… просто хотела сказать, что очень рада вашему возвращению. И принесла вам чай, – она слегка запнулась, её взгляд скользнул по его лицу с материнской тревогой, – и ваши любимые пирожные с лимонным кремом. Вы не спустились на ужин.

Гидеон посмотрел на неё, и уголки его губ неожиданно дрогнули в искренней, тёплой улыбке – той, которой он не позволял себе уже много лет. Миссис Пибоди служила в Роузхолле с незапамятных времён, ещё при жизни его отца. Для маленького мальчика, напуганного и тоскующего по матери, она стала утешением. Именно она незаметно подсовывала ему в комнату тёплые пироги, когда ужин «забывали» прислать. Она шила ему рубашки, когда старая приходила в негодность, а новая не появлялась. Она никогда не лезла с расспросами, но её спокойное присутствие, её короткие, дельные фразы и её пироги с лимонным кремом были для него единственными лучами света в те тёмные годы.

– Миссис Пибоди, – произнёс он, поднимаясь с кресла. – Я тоже невероятно рад вас видеть. Боялся, что не застану вас здесь. Не стоило так беспокоиться, честное слово. Я не голоден.

– Милорд, – она покачала головой, и в её глазах вспыхнул знакомый ему огонёк мягкого, но непреклонного упрямства. – Вы совершили долгий путь из Лондона. Не спорьте.

Она приблизилась и поставила поднос на низкий столик рядом с его креслом. От фарфорового чайника с тонким носиком поднимался лёгкий, обнадёживающий пар, а два аккуратных пирожных на тарелочке выглядели так же, как много лет назад. Гидеон не стал больше спорить. Он снова сел, и странное, почти забытое чувство – чувство домашнего уюта, заботы, не требующей ничего взамен – накрыло его слабой, но ощутимой волной.

– Благодарю вас, – сказал он просто. – Это… очень великодушно с вашей стороны..

Она кивнула и поправила чистый фартук.

– Я оставлю вас. Спокойной ночи, милорд, – сказала она мягко. – Отдыхайте. Завтра вам предстоит нелёгкий день.

– Спокойной ночи, миссис Пибоди, – ответил он, следя за её уходящей фигурой. – И… я ценю вашу заботу.

Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась. Он остался один, но ощущение леденящего одиночества, терзавшее его с момента въезда в аллею, немного отступило.

Глава 3: Первая встреча

Утро выдалось ясным после нескольких дней непрерывного, гнетущего дождя. Небо над поместьем Роузхолл расчистилось до бледно-голубого цвета, и ветер с моря принёс свежесть и запах соли. Вайолет шла по узкой, размытой тропинке через лес, ведущей к главному дому. Корзина в её руках, сплетённая её же отцом в лучшие времена, была до краёв наполнена упругими лисичками, тёмно-синими ягодами ежевики и поздней лесной земляникой, собранными на рассвете у самых скал. Каждый пенни, вырученный за эту ношу, был заранее распределён в её голове: основная часть – на горьковатую микстуру для отца, а если повезёт – несколько медяков на новые нитки.

Она быстро шла, почти бежала. Её поношенное платье цеплялось за влажные кусты папоротника и колючие ветви ежевики, оставляя на ткани тёмные пятна, но она не обращала внимания. Деревня осталась позади, а впереди, из-за высоких кедров, уже доносилась праздничная какофония охоты: слитный лай своры, нетерпеливое ржание, и громкие голоса мужчин, перекрикивающих друг друга в возбуждении предстоящего дня. Охота в поместье была большим событием. Гости съезжались со всего графства – лорды с надменными лицами, краснолицые джентльмены в дорогих сюртуках, и их юные сыновья. Они толпились на партере перед фасадом из серого камня, попивая из дорожных фляжек вино, обмениваясь громкими шутками, смысл которых Вайолет предпочитала не понимать. Она знала, что простым людям в такой день следует держаться подальше. Но голод и нужда не позволяли сидеть сложа руки.

Выбравшись на опушку, Вайолет остановилась, прикрыв руками глаза от внезапного солнца. Перед ней раскинулась ожившая картина. Десяток ухоженных лошадей, топтали бархат газона, роняя пену с удил. Псаря едва сдерживали свору пятнистых гончих, рвущихся с кожаных поводков. Слуги в ливреях суетливо носили плетёные корзины с завтраком, массивные фляги и запасные патронташи. В центре этого хаоса посреди бурного потока, стоял маркиз Гидеон Эшфорд. Он был высок, строен, одет в охотничий костюм из тёмно-зелёного сукна, на котором даже в этой суматохе не было видно ни пылинки. Двустволка была элегантно перекинута через плечо. В отличие от своих шумных гостей, он не участвовал в болтовне, не смеялся. Он стоял, слегка отвернувшись от толпы, и его взгляд был устремлён в глубь леса.

Вайолет сделала глубокий вдох, ощутив, как запах хвои смешивается с запахом кожи, и, прижимая корзину к груди, направилась к группе слуг у низкой арки кухонного входа. Здесь пахло иначе – дымом, жареным салом и свежим хлебом. Она подняла свою ношу выше, чтобы её было лучше видно, и обратилась к повару мистеру Бентону, толстому, грузному мужчине в заляпанном фартуке. Он проверял припасы на столе, тыкая толстым пальцем в куриные тушки.

– Добрый день, мистер Бентон, – сказала она. – Я принесла грибы и ягоды. Лисички – для соуса к дичи, ягоды – для киселя или начинки. Возьмёте?

Повар оторвался от тушек, и его тяжёлый взгляд упал сначала на неё, а затем на содержимое корзины. Он прищурился, взял одну лисичку, потёр шляпку, понюхал, и раздавил ягоду, наблюдая за соком. Его круглое покрытое блестящим потом лицо, медленно расплылось в одобрительной улыбке.

– Хорошие. Чистые, свежие, – произнёс он. – Действительно, для нашего стола сойдут. Маркиз велел сегодня всё самое отборное ставить. Полкроны дам, и то потому что знаю – тебе не от безделья. Отличная работа, Вайолет.

Он потянулся за монетами в глубокий карман своего фартука. Вайолет уже мысленно держала эти тёплые монетки в ладони ощущая облегчение. Но в этот момент из-за её спины раздался резкий, насмешливый голос.

– Бентон! На кухню маркиза Эшфорда теперь принимают подачки с чужого подворья? Или ты решил накормить господ тем, что нашла по кустам первая попавшаяся деревенская девка?

Вайолет резко обернулась. К ним подходил молодой человек: один из гостей. Судя по лицу, чуть обмякшему от излишеств, и слишком яркому, новому охотничьему наряду, – сын какого-нибудь зажиточного соседа, жаждущий показать свою значимость. Его сопровождали два приятеля, с подобострастными ухмылками.

– Сэр Чарльз, – кивнул повар, и его улыбка мгновенно сменилась настороженной вежливостью. – Всё в порядке. Девушка из местных, всегда приносит качественный товар. Проверено.

– Проверено? – молодой человек, сэр Чарльз, фыркнул и, не глядя на Бентона, выхватил из корзины Вайолет горсть ягод. Небрежно посмотрел на них и бросил под ноги, раздавив сапогом. – Выглядит, как помёт птичий. И пахнет, пожалуй, не лучше. Ты что, Бентон, хочешь, чтобы маркиз отравился?

Жаркая волна стыда и яроства поднялась от груди Вайолет к самому горлу. Мистер Бентон покраснел, но не от гнева, а от беспомощности перед гостем.

– Сэр, я ручаюсь…– сказал он тихо.

– Молчи. – Сэр Чарльз перевёл насмешливый взгляд на Вайолет. Его глаза скользнули по её заштопанному платью, по спутавшимся от быстрой ходьбы волосам. – А ты что тут торчишь? Мешаешь. Убирайся обратно в свою трущобу.

Вайолет замерла. Уйти означало не только потерять полкроны, но и унизиться, позволить растоптать свой труд. Остаться – навлечь гнев на мистера Бентона и, возможно, на себя. Она искала слова, но язык будто прилип к нёбу. Но, тут в разговор влился новый, тихий, но на удивление чёткий голос:

– Что здесь происходит?

Все взгляды устремились к говорившему. Это был маркиз. Гидеон Эшфорд подошёл бесшумно, опираясь на свою простую, но прочную трость. Он остановился в двух шагах, его тёмные глаза перешли с повара на сэра Чарльза, а затем на Вайолет и её корзину. В его присутствии воздух словно сгустился и похолодел.

– Милорд! – пробормотал сэр Чарльз, мгновенно сменив тон на заискивающий. – Я… я просто навожу порядок. Эта… особа пытается сбыть кухне сомнительный товар.

Гидеон не удостоив его ответом, сделал шаг к Вайолет. Она невольно отпрянула, но заставила себя поднять голову и встретить его взгляд.

– Что вы принесли? – спросил он без предисловий.

– Г-грибы, милорд. И ягоды, – выдохнула она, снова поднимая корзину. – Собрала сегодня на рассвете. У морских скал.

Гидеон медленно протянул руку в лайковой перчатке. Он взял одну ягоду, поднёс к свету, раздавил между пальцами и поднёс к носу.

– У скал… – повторил он. В его голосе впервые проскользнул оттенок чего-то, кроме ледяного равнодушия. Что-то вроде слабого интереса. – Там, где солёный ветер. Они должны иметь особый привкус.

Он вытер пальцы о платок, который мгновенно подал стоявший за ним слуга.

– Бентон.

– Милорд? – тихо сказал повар.

– Возьми корзину. Оплати девушке, – сказал Гидеон, пауза его была короткой. – И впредь принимать без вопросов.

Затем он повернулся к сэру Чарльзу, который стоял, открыв рот, багровея от унижения.

– А вас, прошу впредь не исполнять обязанности моего кравчего. Для этого у меня есть слуги. Лучше сосредоточьтесь на сегодняшней охоте. Говорят, в лесу видели особенно крупного оленя.

Сэр Чарльз сжал кулаки, его лицо исказила яростная гримаса, смесь злости и жгучего стыда перед всей честной компанией. Он заставил свои губы растянуться в улыбку, которая не достигла налитых кровью глаз.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – произнёс он сквозь плотно сжатые зубы, делая неловкий, преувеличенно почтительный полупоклон. – Я, конечно же, не имел намерения никого обидеть. Просто проявлял заботу о качестве вашего стола.

В ответ Гидеон коротко и без всякого выражения кивнул, давая понять, что аудиенция окончена. Он уже начал разворот, опираясь на трость, когда его взгляд снова, мимоходом, упал на Вайолет. Сердце девушки колотилось так сильно, что звон стоял в ушах, заглушая и ржание лошадей, и взволнованный шёпот толпы. Она чувствовала на себе десятки глаз – любопытных, насмешливых, осуждающих.

– Спасибо, милорд, – выдохнула она, опустив взгляд на растоптанные ягоды у своих ног.

Гидеон повернулся к ней, его взгляд скользнул по её лицу.

– Не благодари, – твёрдо произнёс он. – Я не для тебя это сделал. Просто не люблю, когда на моей земле творится беспорядок. – Закончив, он развернулся и, не дожидаясь ответа, направился к своему гнедому жеребцу.

Мистер Бентон, вытерев со лба пот, торопливо сунул Вайолет в руку целую крону.

– Вот, держи, девочка, – прошептал он, озираясь.

Вайолет лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Резко развернувшись, она почти побежала по тропинке, назад, в сторону леса. Колючки дрока цеплялись за подол, хлестали по ногам, но она не замедляла шага, пока шум охоты и вид парадного фасада Роузхолла не скрылись за густой листвой.

Гидеон тем временем взялся за луку седла, проверяя надёжность креплений. Трость, на которую он опирался, временно прислонил к стойке рядом с коновязью. В этот момент сбоку к нему приблизилась лошадь – чистокровная вороная кобыла с белой проточиной на лбу. На ней, с идеальной выправкой, сидел лорд Персиваль.

– Ну и сценка, кузен, – произнёс Персиваль, мягким баритоном. – Настоящий защитник угнетённых. Я и не знал, что у тебя такое… трогательное отношение к местным крестьянам. Или, может, у этой дикарки есть особые достоинства, которые я упустил из виду?

Гидеон не оборачивался, продолжая проверять стремена.

– Есть понятие порядка, Персиваль, – ответил он наконец. – Кажется, некоторые забыли, что находятся не в парижском bordel.

– О, конечно, конечно, – легко согласился Персиваль, поглаживая шею своей лошади. – Порядок превыше всего. Особенно когда его наводит человек, только что в этом порядке обосновавшийся. – Он сделал паузу. – Мой совет, Гидеон, от родственной души. Не стоит опускаться до разборок со слугами и их поставщиками. Это роняет твой новый статус в глазах… ну, знаешь, в глазах тех, чьё мнение ещё имеет вес.

Гидеон медленно повернул голову и посмотрел на кузена.

– Мнение тех, кто считает себя вправе бесчинствовать под чужими окнами, меня не интересует, – произнёс он. – Мой статус достаточно прочен, чтобы я мог позволить себе роскошь не терпеть свинства.

Персиваль лишь улыбнулся, но улыбка не добралась до его светлых, холодных глаз.

– Боже упаси. Я лишь выражаю родственную озабоченность. Ты ведь так долго отсутствовал и мог забыть, как тонко устроены здешние отношения. Одно дело – унаследовать титул, другое – получить настоящее признание. Особенно… – его взгляд намеренно скользнул в сторону трости, – когда существуют определённые физические ограничения. Не слишком ли ты нагружаешь себя, Гидеон?

Эти слова, произнесённые с любезной ядовитостью, задели Гидеона глубже, чем он ожидал. Он не забыл. Он помнил каждый день, каждое унижение, которое испытывал здесь, будучи мальчишкой на положении приживальщика. И теперь, обладая формальной властью, он снова столкнулся с тем же – с оценкой, с осуждением, с попыткой поставить его на место, используя его же слабость.

– Моё восприятие, Персиваль, – сказал он, медленно беря трость в руку и опираясь на неё, – складывается из поступков. И я только что увидел, что твои друзья – скоты. А ты – их попуститель. И это говорит о твоём восприятии куда больше, чем любые сплетни о моём прошлом. – Он сделал шаг вперёд, и его голос понизился, став почти интимным в своём презрении. – Покажи пример – уведи этих болванов с охоты. Или ты боишься испортить с ними отношения? Боишься, что без них твоё место здесь окажется не таким уж и значительным?

На мгновение маска любезности сползла с лица Персиваля. Его глаза сузились, в них мелькнуло что-то подлинно злое.

– Не горячись, кузен, – произнёс. – Ты получил то, что хотел. Дом. Титул. Не стоит начинать войну, которая тебе не нужна.

С этими словами Персиваль развернул коня и резкой рысью направился к охотничьей процессии, где уже собирались основные гости, смеясь и передавая по кругу флягу. Гидеон остался на мгновение один, если не считать молчания конюхов и лакеев в нескольких шагах, которые тут же сделали вид, что увлечены своей работой. Он чувствовал на себе их украдкой брошенные взгляды, оценивающие, полные любопытства к новому, незнакомому хозяину, появившемуся из ниоткуда и уже устроившему перепалку с почтенным кузеном.

Охота в Роузхолле всегда была большой традицией – с тех пор, как старый маркиз, его отец, впервые устроил её в 1790-х. Гости съезжались за день, ночевали в доме, пили портвейн до утра в Большой гостиной, а на рассвете выезжали в лес за оленем или лисой. Гидеон смутно помнил один такой день из детства, когда его, мальчишку, вывели посмотреть на зрелище с заднего крыльца. Он видел, как его сводный брат Артур, законный наследник, в новом охотничьем костюме, принимал похвалы гостей, в то время как сам Гидеон стоял в тени, в платье, уже ставшем коротким, и чувствовал жгучую, недетскую обиду. Если бы не смерть Артура, вряд ли Гидеон оказался бы здесь и едва ли получил бы что-нибудь из того, что имеет теперь. Несмотря на небольшую разница в возрасте: всего три года, за это время Артур намного преуспел больше Гидеона. В восемнадцать он поступил в лучший полк, к двадцати пяти стал капитаном, любимцем командиров и героем полковых историй. Он фехтовал, как ангел, безупречно держался в седле, его любил отец и обожала мать. Он был воплощением всего, чего Гидеон был лишён по праву рождения, – законности, признания, безусловной принадлежности.

Они были родны по отцу, но разделяла их незримая и непреодолимая стена. Они не общались. За общим обедом, под тяжёлым взглядом леди Констанс, они могли перекинуться парой необходимых, безличных фраз: «Передай соль, пожалуйста», «Кажется, начинается дождь». И всё. Артур смотрел на него не со злобой, а с лёгким, отстранённым недоумением, словно на неудобный предмет, который почему-то нельзя убрать. И да. В самой тёмной, непризнанной даже перед самим собой части души, Гидеон был рад. Рад, что этот безупречный, давивший своим существованием брат получил пулю в грудь и умер на чужой, пыльной земле, не дождавшись помощи. Рад, что его собственный путь наконец расчистился. Эта мысль не делала его счастливым. Она делала его виноватым. И эта вина, смешанная с вынужденной благодарностью судьбе за кровавую милость, была самым тяжёлым камнем на его сердце.

Гидеон перекинул трость через седло, взялся за луку и, преодолевая привычную скованность, ловко вскинул себя в седло. Он тронул лошадь, направляясь к оживлённой группе гостей, когда сбоку раздался звонкий, отчётливо женский голос.

– Милорд Эшфорд, – произнесла молодая девушка, подъезжая ближе на изящной серой кобыле.

Это была леди Арабелла Фэрфакс, урождённая Стендиш, дальняя, но невероятно настойчивая родственница семьи и самое назойливое привидение из его прошлого. Они были почти ровесниками, но в их общих воспоминаниях не было ничего идиллического. В те редкие, тягостные визиты, которые его отец наносил в поместье к своей «законной» семье, Арабелла – тогда резвая, избалованная девочка с нарядными бантами – вечно крутилась рядом. Сначала с бесцеремонным детским любопытством к «незаконному кузену из-за границы», а позже – с колючим, нескрываемым интересом, в котором притяжение странным образом смешивалось с желанием уколоть, испытать на прочность.

– Какое счастье наконец узреть вас во плоти, а не в виде одних лишь слухов, – сказала она, ловко управляя лошадью, чтобы поравняться с ним так близко, что их стремена почти соприкоснулись.

Она улыбалась, сверкая белоснежными зубами, но её большие глаза, оставались внимательными и холодными. Её платье из лимонного муслина и кружевная накидка были явным вызовом осенней сырости, но демонстрировали изящную фигуру с почти вызывающей откровенностью.

– Говорили, вы совсем одичали в своих скитаниях, но я вижу, сплетни, как всегда, грешили против истины. Вы выглядите… вполне цивилизованно. Если не считать этой очаровательной пастушьей палки, – её взгляд с лёгкой насмешкой скользнул по трости, перекинутой через седло. – Это новый охотничий тренд, привезённый вами с континента? Или просто местный сувенир?

– Леди Арабелла, – кивнул Гидеон с холодной формальностью, позволяя лошади сделать шаг в сторону, чтобы создать дистанцию. – Рад видеть вас в добром здравии. И в столь праздничном настроении. – В его безупречном, но смягчённом английском угадывалась лёгкая чужеземность – в удлинённых гласных, в особой плавности фраз. – Что касается трости… да, полезный аксессуар. Особенно когда приходится ходить по земле, полной скользких камней и ещё более скользких людей.

В глазах девушки мелькнуло что-то игривое и оценивающее.