Стены Тревельян-Холла

Когда она подошла ближе, Эдвард уловил в её речи характерный корнуоллский акцент – протяжный, с мягко растянутыми гласными и лёгкой гортанностью согласных, что придавало словам особую мелодичность.

– Сэр Локвуд, полагаю? – произнесла она тихим, но уверенным голосом, слегка приседая в скромном реверансе. – Я – Мэри Пенроз. Служила экономкой в Тревельян-Холле ещё при старом сквайре. Ваша контора в Лондоне написала мне, просила встретить вас и проводить до самого поместья. Дорога не близкая, сэр, и не из лёгких, особенно для господина из города.

Эдвард кивнул ей с лёгкой, но заметной снисходительностью. Он оценил её пунктуальность и прямолинейность, но в душе уже нетерпеливо ждал окончания всех этих формальностей.

– Благодарю вас за заботу, миссис Пенроз, – ответил он ровным, вежливым тоном, слегка приподнимая шляпу в знак приветствия. – Вы очень любезны, что потрудились встретить меня. Прошу вас, не беспокойтесь о церемониях – просто покажите дорогу к поместью. Дела, ради которых я приехал, не терпят отлагательств, и я намерен разобраться с ними как можно скорее, чтобы вернуться в Лондон без лишних задержек.

Мэри Пенроз лишь тяжело вздохнула, опустив взгляд , и в её глазах мелькнула тень чего-то глубокого – которое она не пожелала высказать вслух.

– Хорошо, сэр, как скажете, – ответила она спокойно, поворачиваясь и указывая рукой на узкую тропу, что вилась вверх по склону холма. – Идёмте этой дорогой. Она короче, хоть и круче.

Они двинулись в путь, покинув последние признаки деревни и начали подъём по узкой тропинке. По мере того как они набирали высоту, Тревельян-Холл постепенно представал перед ними, вырисовываясь из вечернего тумана во всём своём безрадостном и грозном величии. Древние стены из тёмно-серого, почти чёрного гранита были массивны и лишены изящества. А внизу, у подножия скал, бушевал океан: волны с рёвом разбивались о камни, вздымая белую пену, а густой солёный туман стелился по горизонту, скрывая даль и придавая всему пейзажу оттенок заброшенности.

Эдвард шёл рядом с Мэри, не торопясь заводить разговор, но в его душе росло лёгкое любопытство к этому месту, столь далёкому от привычного мира лондонских контор и оживлённых улиц.

– Впечатляющее строение, – произнёс он наконец, скорее чтобы прервать тягостное молчание, чем выразить искреннее восхищение.

Мэри, шагавшая чуть впереди, не сразу обернулась, лишь слегка кивнула, продолжая путь. Вскоре они достигли массивных кованых ворот в каменной ограде, которые стояли распахнутыми настежь. Ворота, покрытые толстым слоем рыжего лишайника и чёрной ржавчины, жалобно скрипели на ветру, издавая звук, похожий на протяжный стон. За ними открывался двор, заросший колючим бурьяном и низким кустарником, а далее – главный вход с тяжёлой дубовой дверью под каменным порталом.

Мэри остановилась на краю тропинки, не подходя ближе к воротам.

– Здесь я вас оставлю, сэр, – произнесла она тихо, но твёрдо, наконец повернувшись к нему лицом. – Ключ в замке. В главном зале, на каминной полке, я оставила для вас хлеб, сыр и огарок свечи. Воду можно набрать из колодца во дворе, только имейте в виду… она имеет особый привкус. Морская соль, знаете ли, просачивается повсюду.

– Благодарю вас, миссис Пенроз, – кивнул Эдвард, достав кошелёк. – Ваши труды будут оплачены как и было условлено.

Он протянул ей несколько монет, но женщина резко качнула головой, отстраняя его руку с неожиданной решимостью.

– Нет. Не нужно, – сказала она твёрдо, и в её глазах мелькнуло что-то труднопередаваемое – упрямство или обида. – Я сделала это не для платы.

Эдвард на миг замер, удивлённый такой резкостью, но сохранил невозмутимое выражение лица.

– Тогда позвольте хотя бы выразить признательность, – произнёс он, убирая кошелёк. – Вы проделали немалый путь, чтобы встретить меня.

Мэри опустила взгляд на тропинку, словно размышляя, стоит ли говорить дальше.

– Если вам… что-то понадобится, сэр, – добавила она наконец, чуть помедлив, голосом тише, почти неохотно, – я живу в маленьком домике с соломенной крышей недалеко от гавани. Не трудно найти. – Она снова помолчала, глядя куда-то в сторону скал, где волны с рёвом разбивались о камни. – Только… не засиживайтесь допоздна, сэр, – прошептала она вдруг, почти невольно.

Эдвард слегка приподнял бровь, но ответил лишь вежливым кивком.

– Я учту ваш совет, миссис Пенроз. И благодарю за заботу. Если возникнет нужда, я обязательно найду вас в деревне.

Мэри кивнула в ответ, но в глазах её промелькнула тень – то ли облегчения, то ли тревоги. Не дав ему возможности задать ещё какой-либо вопрос или продолжить разговор, она резко развернулась и быстрым, почти бегущим шагом направилась обратно по тропинке. Её фигура вскоре растворилась в сгущающихся сумерках и ползучем тумане, словно её и не было вовсе – лишь слабый шорох шагов по гравию да далёкий крик чайки напоминали о её присутствии.

Эдвард, оставшись один перед зияющим проёмом ворот, на мгновение ощутил острую, почти физическую пустоту в пространстве вокруг себя. Он отогнал это чувство и решительно направился к двери. Ключ, огромный, изъеденный ржавчиной, действительно торчал в замочной скважине. Эдвард с силой энадавил на него, провернул – раздался оглушительный, недовольный скрежет, и створки с тяжёлым вздохом отворились вовнутрь.

Холод, хлынувший навстречу, был не похож на сырость нежилого дома. Это была плотная, пронизывающая до костей стужа, будто бы веками копившаяся в толще камня. Она мигом пробрала шерсть плаща и сукно сюртука, заставив Эдварда непроизвольно вздрогнуть и стиснуть зубы. Он переступил через высокий порог, шагнув в просторный, высокий вестибюль, погружённый в глубокие, почти непроглядные сумерки. Пыль, поднятая его шагами, тяжело закружилась в единственном луче тусклого, серого света, который ещё пробивался сквозь грязное витражное окно над дверью. Воздух стоял неподвижный, спёртый и тяжёлый. Он пах пылью веков, старой, трухлявой древесиной, затхлостью замкнутого пространства и чем-то ещё – слабым, но стойким запахом сладковатой гнили, который он не мог опознать, но который заставил его нахмуриться.

Эдвард на миг остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Перед ним простирался главный зал – огромное помещение с высоким потолком, терявшимся в тени, и массивным камином в дальнем конце. Каменный пол под ногами был покрыт толстым слоем пыли, в которой отчётливо отпечатались его следы. По стенам, едва различимым в сумраке, висели потемневшие портреты в тяжёлых рамах – строгие лица предков Тревельянов, с надменными взглядами и напудренными париками.

Вспомнив слова Мэри Пенроз, Эдвард двинулся прямо к камину. На широкой каменной полке действительно лежали обещанные припасы: кусок хлеба, аккуратно завёрнутый в чистую холстину, солидный ломоть сыра и толстый огарок свечи рядом с деревянным коробком серных спичек. Он взял свечу, чиркнул спичкой – слабый огонёк вспыхнул, отбрасывая дрожащие тени на стены, – и поднёс пламя к фитилю. Огонь затрепетал, но устоял, распространяя неровный, желтоватый круг света.

Он отломил кусок хлеба и сыра, завернул их в салфетку и сунул в карман сюртука – перекусить позже, когда устроится. Тяжёлая дорога и усталость уже давали о себе знать: спина ныла от бесконечной тряски в дилижансе, глаза слипались от недосыпа. «Сначала найду подходящую комнату, – подумал он. – Осмотрю верхний этаж, выберу что-то не слишком запущенное».

Держа свечу в руке, Эдвард пересёк зал и поднялся по широкой дубовой скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж. Наверху открывался длинный коридор с рядами дверей по обе стороны. Он прошёл мимо нескольких комнат: одна была совершенно разорена – мебель перевернута, окна разбиты; другая пропитана запахом плесени, постельное бельё давно истлело.

Наконец, в самом конце коридора он нашёл помещение, которое показалось ему наиболее пригодным. Это была небольшая комната, вероятно, когда-то служившая спальней. Высокое окно с массивными шторами, ещё сохранявшими былую плотность; кровать под потемневшим балдахином с матрасом, покрытым толстым слоем пыли, но целым; у стены – старый платяной шкаф и небольшой столик с пустым медным тазом для умывания. Воздух здесь был чуть свежее, чем внизу – вероятно, из-за щелей в оконной раме.

Эдвард поставил свечу на столик, открыл свой дорожный саквояж и достал чистую ночную рубашку. Он переоделся, стряхнул дорожную пыль с сюртука и аккуратно повесил его в шкаф. Затем сел на край кровати, развернул салфетку и неторопливо начал есть. Хлеб оказался свежим, а сыр – острым и солоноватым, с характерным корнуоллским привкусом. Утолив голод, он запил еду глотком воды из фляги, прихваченной из дилижанса.

Через некоторое время тяжёлая дорога взяла своё. Эдвард задул свечу, оставив в комнате лишь слабый лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, и лёг на кровать. Он закрыл глаза, отгоняя странное чувство невидимого взгляда, которое не покидало его с того момента, как он переступил порог этого дома. «Завтра, при дневном свете, всё будет выглядеть иначе», – подумал он уже почти спящим сознанием.

Вскоре дыхание его стало ровным, и усталость унесла его в глубокий, без сновидений сон – первый в стенах Тревельян-Холла. За окном ветер усиливался, тревожа плющ, обвивавший камни, а где-то в глубине дома раздался тихий, едва уловимый скрип – то ли старая половица под давлением времени, то ли что-то иное, долго ждавшее своего часа.

Глава 3: Наследственные бумаги

Сон – если этот прерывистый, насыщенный тяжёлыми, вязкими образами покой вообще можно было назвать сном – покинул Эдварда Локвуда вместе с первыми робкими лучами света. Ночные звуки старого дома – протяжный вой ветра в забитых сажей дымоходах, жалобный скрип древних балок под напором шторма, отдалённый, похожий на предсмертный стон гул прибоя, бьющегося о скалы внизу – он без колебаний отнёс к естественным причинам.

Эдвард поднялся с постели, плеснул в лицо воды из фарфорового кувшина, поправил помятый воротник рубашки и сюртук, затем взял свой потрёпанный дорожный блокнот, карандаш и мерную ленту. Тихо прикрыв за собой дверь спальни, он вышел в коридор. Первый дневной свет, хоть и скудный, просачивающийся сквозь густую пелену облаков и высокие, запылённые окна, волшебным образом преображал внутренность Тревельян-Холла. Ночью дом казался слепым, дышащим злобой чудовищем: теперь же он представал величественным, хоть и глубоко печальным памятником ушедшей эпохи – огромным, гордым, но пребывающим в медленном, неизбежном упадке.