Контрольная группа

Но у шума, как выяснилось, была функция. Он занимал место. И теперь это место пусто, и в нём стоит эхо, как в зале, из которого вынесли мебель.

ЗАПИСЬ 3. НОЧИ

С третьей недели я просыпаюсь в одно и то же время. 3:40. Не примерно, а ровно, с точностью до минуты. Лежу, смотрю на красные цифры будильника. Раньше такого не было. Не стану строить гипотез, но замечу: первая запись о тишине в этом дневнике сделана в 23:35, а следующая около трёх. Что-то в моём организме разучилось быть занятым в промежутке.

В эти минуты я слышу дом.

Я знаю, как это должно звучать в протоколе. Но запишу как есть. Не «слышу» в том смысле, что где-то что-то есть. А слышу так, как слышишь запах, который кажется знакомым, и не можешь вспомнить, откуда. Отопление щёлкает в трубах. Лифт где-то на нижних этажах ползёт вверх. Сосед за стеной кашляет, один раз, глухо. И среди этого всего возникает ритм. Шаги. Медленные, ровные, туда-обратно по коридору.

Я знаю этот ритм. Это шаги матери в ночь, когда она не спала.

Теперь самое важное, ради чего вся эта запись. Первое, что я сделала в 3:42 в ту ночь, это не испугалась шагов. Я проверила себя на реальность. По списку, как положено: встала, включила свет, прошла по коридору, потрогала батарею. Горячая. Нашла источник звука: трубы. Подняла руку, пошевелила пальцами, назвала вслух дату, свою фамилию и фамилию министра здравоохранения. Назвала правильно.

После этого села на край кровати, и меня вдруг начало трясти. Не от шагов, а от того, что я сделала. Я проверила себя на психоз. Одна, ночью, в сорок пять лет. Автоматически, не раздумывая, как другие проверяют, выключен ли утюг.

Вот что, наверное, самое трудное в моей жизни. Каждая странность восприятия, каждый шум в ночи, каждое ощущение, что в комнате кто-то был, для меня не «странность», а вопрос: началось ли это у меня тоже? Вероятность наследования шизофрении у ребёнка больного родителя — около десяти процентов. Я знаю это число с тринадцати лет. Оно живёт в моей голове рядом с таблицей умножения.

Повторяю себе: шаги — это воспоминание, а не восприятие. Это то, что мозг делает в тишине: достаёт из запасников самое звучное. Нормально. Известно, описано. Я сама об этом писала.

Но мне приходит в голову одна неприятная мысль, и я её не вычёркиваю. Мать тоже сначала думала, что это воспоминание.

Пушкин, которого я в детстве читала по ночам из-за этой самой бессонницы, написал стихотворение о том, что бывает, когда в городе стихает день, а человек остаётся наедине с тем, что он помнит. Заканчивается оно так:

«И с отвращением читая жизнь мою, / Я трепещу и проклинаю, / И горько жалуюсь, и горько слёзы лью, / Но строк печальных не смываю».

Последняя строка важнее остальных. «Не смываю». Я всю жизнь делала ровно обратное: смывала, фильтровала, заменяла протоколом. И только в последние пять недель, когда исчез шум, заметила, что строки остались и без моей помощи. Их, оказывается, никто не стирал. Их просто чем-то заглушали.

ЗАПИСЬ 4. СЕАНС

Зоя Марковна, 11 ноября, 18:00. Четыре недели прошло, как обещано.

Она спросила: «Как вы?» Я ответила, что вес и давление в норме. Она кивнула и сказала: «Я не про это». Подождала. Потом: «Что слышно?»

Я не удержалась, засмеялась. Потому что это именно тот вопрос, который я себе задавала. Сказала: «Тишина». Она не улыбнулась. Спросила: «Хорошо. А что в ней?»

Вот здесь я заметила, что у меня есть выбор. Могла ответить как исследователь: нейробиология подавленного шума, редукция вмешивающихся стимулов. Могла сказать правду. Я сказала что-то среднее. Сказала: «Дом. Старый дом. Я в нём давно не была».

Зоя Марковна ничего не уточнила. Но потом я произнесла слово «мама», впервые за все наши сеансы без пересказа историй: «Мне кажется, в этой тишине слышно маму. Раису. Она ходила по коридору». И в этот момент Зоя Марковна, которая ни разу за три года ни одним движением не нарушила собственной неподвижности, чуть приподняла кончик ручки над бумагой. Всего на полсекунды. Я бы не заметила, если бы не была профессиональным наблюдателем. Она не записала слово «Раиса». Она не записывает фамилии, у неё метод. Но она записала бы его, если бы оно было ей незнакомо.

Мне надо сделать оговорку. Это не вывод. Это наблюдение на пределе чувствительности, и вероятнее всего я ошибаюсь: в таком состоянии мой мозг склонен находить подтекст там, где его нет. Зое Марковне шестьдесят семь лет, у неё затекает рука. Всё объясняется.

Записываю, не вычёркиваю, но откладываю.

Она не сказала в конце ничего про чувства. Сказала, провожая меня до двери: «Приходите на следующей неделе. И, Елена Андреевна, если шаги станут громче, звоните. В любое время». Я ответила, что вызывать скорую по ночам, чтобы заявить о собственных воспоминаниях, не буду. Она сказала: «Не скорую. Меня».

Это второй раз за месяц, когда меня просят не диагностировать, а просто быть на связи. Оказывается, это неудобно.

ЗАПИСЬ 5. ДРУГИЕ ЛЮДИ

Для полноты.

Ридель. Статья ушла в журнал 23 октября. Я ответила ему на сообщение через неделю, одной фразой: «Пусть будет так, как решил». Он ответил через минуту: «Не так, как решил. Так, как решила ты. Я бы поставил тебя первой. Я хочу, чтобы ты это знала». С тех пор мы общаемся по-деловому, ровно, без уколов. Это ненормально и приятно, и именно потому, что приятно, подозрительно.

Алиса. Десять дней после субботы я не писала. На одиннадцатый от неё пришло одно сообщение, не текст, а фотография. Тёмное окно, на стекле отражение комнаты. Подпись: «Фонарь на улице не горит уже три дня. Они что-то готовят». Я смотрела на фотографию минут пять. Потом ответила: «Вижу». Она не ответила. Но через час прислала одно слово: «Хорошо».

Что обозначает «они», я не знаю. Знаю, что слово «хорошо», сказанное Алисой, означает на языке нас с ней: «ты меня не пытаешься вылечить. Спасибо». Если я правильно читаю, это самая тёплая вещь, которую она написала мне за год. Именно тогда, когда я ничего не сделала.

Заношу в графу «поведение наблюдателя». Вывод: иногда помогает не делать.

ЗАПИСЬ 6. 23:10

Сегодня вечером, около десяти, я подошла к холодильнику. Просто так. Привычка тела, которое двадцать пять лет подходило к холодильнику в это время. Открыла дверцу. Свет ударил в лицо.

Внутри стояло всё, что должно стоять: кефир, яйца, половина курицы, лимон. Я смотрела на это и ничего не хотела. Совсем ничего. Ни хлеба с маслом, ни холодной гречки, ни последнего ломтика сыра. Стояла, держась за дверцу, и слушала, как она тихо гудит мне в ладонь.

И подумала: вот теперь придётся выяснять, зачем я сюда ходила на самом деле.

Закрыла дверцу. В первый раз за двадцать пять лет она закрылась без усилия.

Базовая линия закончена. Вмешательство, строго говоря, только начинается.

Я не знаю, что я с собой сделала. [зачёркнуто. Но я знаю, что сделала это добровольно.]

Глава 6

Отмечено выраженное снижение массы тела.

Изменения внешности не оценивались.

Из отчёта о клиническом исследовании

Всё обман, всё мечта,

всё не то, чем кажется!

Н. В. Гоголь

ПРОТОКОЛ САМОНАБЛЮДЕНИЯ № 6

Дата / время: 5 декабря, суббота, 08:05.

Вес: 89,6 кг. Минус 8,6 от базовой линии. ИМТ 31,7.

АД / пульс: 120/78, 70 в минуту.

Настроение (0–10): 6. Впервые выше средней.

Доза: 5 мг. С 9 декабря планируется 7,5 мг.

Новый показатель: комментарии посторонних о внешности за неделю: 9.

Последний показатель я добавила, потому что стало невозможно делать вид, что их нет. Раньше такие комментарии случались раз в год: на дне рождения, от тёти, из вежливости. Сейчас их девять за неделю. Я веду счёт, как веду счёт всему, что меня смущает.

Привожу в порядке поступления.

Катя, аспирантка: «Елена Андреевна, вы что-то сделали? Вы какая-то… светлая». Светлая я не была никогда.

Вахтёрша в институте, женщина лет шестидесяти, которая не здоровалась со мной двенадцать лет: «Доброе утро, Елена Андреевна. Вы прямо молодеете». Прежде чем я нашла ответ, она уже вернулась к кроссворду.

Продавщица в магазине, где я за последний месяц купила два пальто, брюки и пять свитеров: «Вам этот цвет очень идёт. Вы знаете, у вас такие скулы». Я не знала. Я двадцать пять лет не знала, что у меня есть скулы.

Незнакомый мужчина лет пятидесяти пяти в метро, интеллигентного вида, с портфелем. Не заговорил. Посмотрел. Секунды три. Потом отвёл глаза, но не сразу, а как человек, который хочет ещё, но воспитание не позволяет.

Остальные не привожу. Тип один: «вы изменились», «вы прекрасно выглядите», «поделитесь секретом». Что мне отвечать на этот последний вопрос, я пока не придумала. «Подкожная инъекция раз в неделю» звучит как признание в чём-то нехорошем, хотя ничего нехорошего в этом нет. Я просто говорю: «Много работаю».

Субъективная оценка: я не знаю, что с этим делать. Это не неприятно. Это нечто третье, чего в шкале от нуля до десяти нет. Как будто в комнате, где я сорок лет сидела спиной к двери, вдруг включили свет, и выяснилось, что дверь была открыта.

ЗАПИСЬ 2. ЗЕРКАЛО

Описываю подробно, потому что описание нужно мне не для науки.

Вчера вечером, после душа, я стояла перед зеркалом в ванной. Не в халате, без одежды, под ярким светом. Я не делала этого лет пятнадцать, если не считать быстрых проверочных взглядов. Не из стыда, а из принципа: если не смотришь, то нет и вопроса.

Тело меняется. Это очевидно. Живот стал меньше, груди меньше, талия появилась там, где я её забыла. Кожа на руках чуть обвисла, я знаю, что это временно или нет, зависит от скорости. Но не это главное.

Главное лицо.

Под подбородком исчезла складка, которую я считала своей структурной особенностью. Скулы выступили, и в них появился угол, которого не было, острый, резкий, графический. Глаза стали больше: просто кожи вокруг меньше. Нос, который я считала «небольшим», оказался длинным и тонким. Линия челюсти вышла из-под мягкого слоя, как берег после отлива.

Я смотрела на это лицо секунд сорок. Помню, что сначала хотела отвернуться, потом наклонилась ближе. А потом почувствовала холод по всему позвоночнику.

Это лицо моей матери.

Не похоже. Именно её. Высокие скулы, длинный нос, острая челюсть, взгляд, в котором что-то одновременно насмешливое и настороженное. Она была такой в тридцать шесть, на единственной фотографии, которая осталась у меня и которую я не вынимаю из ящика. Жировая ткань, оказывается, была ещё и маской. Она скрывала то, что я боялась увидеть.

Есенин в двадцать шесть написал строку, которую в школе учат как элегическую:

«Увяданья золотом охваченный, / Я не буду больше молодым».

Я стояла в сорок пять лет и видела обратное: не увядание, а проявление. Не молодость, а родство. Не «я не буду больше», а «я снова буду». Кем-то, кого мне так старательно не давали стать.

Теперь для протокола. Диссоциативный компонент: выраженный. Я наблюдала собственное тело как тело испытуемой. Не «моё», а «её». Оценивала пропорции, жировую ткань, тургор кожи. Это не страшнее, чем любой клинический осмотр. Но потом, вытираясь, поймала себя на том, что говорю тихо вслух: «Здравствуйте». Не знаю, кому.

Записываю в графу «ощущение принадлежности»: нет. Не ощущаю принадлежности. Это тело мне выдали во временное пользование. Паспорт на него не оформлен.

ЗАПИСЬ 3. ЖУРНАЛ СНОВ

С середины ноября началась ещё одна новая переменная, и я решила её фиксировать отдельно. Раньше я видела сны редко и обычно забывала. Теперь они приходят каждую ночь, с подробностями, цветом, запахами. Видимо, подавление шума освободило другой канал. Литература об этом молчит, но мне нужны данные, поэтому веду журнал снов, как положено.

Сон № 1. Кухня. Клеёнка в красную клетку. На столе чай, малиновое варенье, три печенья. Напротив мать, в синем платье, которого у неё никогда не было. Читает вслух. Я вижу, как шевелятся её губы, но не слышу звука. Совсем. Вокруг обычная тишина, в которой слышно, как за окном падает снег, а голоса нет. Я наклоняюсь вперёд, чтобы услышать, и понимаю, что не умею читать по губам. Просыпаюсь с чувством, что у меня что-то украли. Не у меня, а из меня.

Сон № 2. Я маленькая, девочка, в руках серый блокнот. Открываю первую страницу. Она светится изнутри, как экран. На ней написано что-то мамиными буквами, и я знаю, что мне надо это прочесть. Приглядываюсь и вижу, что буквы не складываются в слова: они русские, но порядок другой, как будто их перемешали. Мать стоит сзади, я чувствую её дыхание у себя на затылке. Она говорит: «Не торопись». Просыпаюсь.

Сон № 3. Записываю последним и дольше, чем остальные, потому что он оказался самым точным.

Та же кухня, но я сижу не на своём месте, а на её. На материнском стуле, спиной к окну. Передо мной книга, и я читаю вслух. Знаю, что читаю хорошо, ровно, с выражением. На другой стороне стола сидит девочка. Ей восемь лет, на ней красная футболка, которой у меня никогда не было. Она слушает, подбородок на сложенных руках, и смотрит на меня серьёзно, изучающе.

Я читаю, и вдруг останавливаюсь. Не потому, что устала. Просто строчки кончились, как кончается воздух. Поднимаю глаза и вижу эту девочку и не знаю, кто она.

Она смотрит на меня очень внимательно. Потом спокойно, вежливо и абсолютно тем самым голосом, которым когда-то спрашивала меня другая женщина, говорит:

— А вы кто?

Я просыпаюсь. 3:40. Красные цифры на будильнике. Под рёбрами холодно и пусто, как бывает после падения во сне.

Девочка в красной футболке — не я. Лица её я не разглядела, но знала, на кого она похожа. Красная футболка была на двухлетнем мальчике под столом, на августовской фотографии.

Но спросила она голосом Алисы.

Не понимаю, кто я во сне: мать или дочь. Это, пожалуй, главная причина, по которой не стану выносить журнал снов в основной протокол: если коллеги прочтут, сделают вывод, и он окажется верным.

ЗАПИСЬ 4. 14:30

Ридель. Мы столкнулись в коридоре у лифта сегодня, в субботу, оба пришли доделывать рецензии. Он увидел меня и остановился. Я не знала, что сказать, и сказала: «Привет».

Он смотрел на меня с тем выражением, которого я не видела лет десять. Не оценивающий, не профессиональный взгляд. Что-то другое, затаённое, похожее на… удивление, перемешанное с тревогой. Потом сказал:

— Ты изменилась.

Все так говорят. Я кивнула. Он добавил, тише, глядя не на меня, а на цифры над лифтом:

— Ты стала похожа на неё.

Я не спросила, на кого. Лифт приехал. Я вошла. Он не вошёл. Двери закрылись.

Ридель видел фотографию Раисы один раз, в первый год нашей семейной жизни, когда я её достала, поставила на стол и сказала: «Вот». Он смотрел минуту и ничего не сказал, и я была ему благодарна за это молчание. Спустя много лет он вспомнил её лицо с точностью, которой мне бы не хватило.

Я спускалась в лифте и смотрела на своё отражение в зеркальной стенке. Свет там плохой, жёлтый. Но я успела разглядеть: да. Он прав. И то, что он первым это произнёс, объясняет мне одну вещь: пока я искала в зеркале незнакомку, всё это время рядом ходил человек, который знал её в лицо.

ЗАПИСЬ 5. 22:40

Для баланса, чтобы не превратить протокол в исповедь. Телефон сегодня: сообщение от Данилы. Не от Алисы, а от него. Привожу:

«Елена Андреевна, здравствуйте! Это Данила. Хотел сказать, как мы рады были вам тогда. Алиска не говорит, но ждёт. Фёдор с поездом не расстаётся) Заезжайте, когда сможете! Целуем».

Целуем. Скобка в конце. Заезжайте.

Мой номер, разумеется, знает Алиса, а значит, может знать и он. Всё объясняется. Я прочитала сообщение трижды и не нашла в нём ни одного слова, к которому можно придраться. В нём нет ничего: тёплое, вежливое, заботливое. Вот именно это меня и останавливает. Сообщения такого рода пишут люди, которые много раз прорепетировали, как выглядеть хорошими.

Не ответила. Положила телефон экраном вниз. Сняла с полки серый блокнот и впервые за месяц открыла его. Перелистала до последней записи, мне тогда было четырнадцать. Закрыла. Первую страницу не открывала.

Объяснения, как заметила, заканчиваются у меня быстрее, чем раньше.

Возможно, дело не в том, что я стала хуже объяснять. Возможно, дело в том, что мне стало труднее не видеть. [оставляю]

Глава 7

Случаев изменения азартного поведения

в ходе исследования не зарегистрировано.

Из отчёта о клиническом исследовании

Он имел сильные страсти и огненное воображение,

но твёрдость спасла его от обыкновенных заблуждений молодости.

А. С. Пушкин, «Пиковая дама»

ПРОТОКОЛ САМОНАБЛЮДЕНИЯ № 7

Дата / время: 17 декабря, четверг, 03:52.

Вес: 87,8 кг. Минус 10,4 от базовой линии.

АД / пульс: не измерялись.

Настроение (0–10): 3, затем иначе. См. ниже.

Доза: 7,5 мг (с 9 декабря).

Сон за сутки: 2 ч 40 мин. Прерывистый.

Протокол пишу ночью, в кухне, при одной лампе. Если почерк в конце будет другим, пожалуйста, не пытайтесь выяснить причину по почерку. Я сама пока не готова её формулировать.

Начну с вечера, потому что всё началось не ночью.

ЗАПИСЬ 1. 20:10, СРЕДА

Сеанс у Зои Марковны был в шесть, как обычно по средам. Рассказала про зеркало, про лицо, про сны. Про сон № 3, где девочка спрашивает «А вы кто», промолчала. Зоя Марковна ничего не сказала про это, но, как мне показалось, очень внимательно слушала именно то, о чём я не говорила.