Вероника Пендлтон и шёпот из глубины

День начался с так называемого «совместного практикума по сравнительной эффективности». Лариса Петровна поручила Денису провести «слепой контрольный анализ».

«Цель, – объяснил Денис, не глядя на них, настраивая свой интерфейс, – не в том, чтобы доказать или опровергнуть ценность ваших… эмпирических подходов. Цель – объективно зафиксировать степень их субъективности и ненадёжности по сравнению с машинным, воспроизводимым анализом».

Он говорил так, словно они были не коллегами из смежного учреждения, а дикарями, принёсшими на экспертизу странный, сомнительный ритуал.

Первый сон был простым, «радость от найденной монетки». Вероника справилась за секунды («медный привкус, солнечный блик, детский восторг»). Макс отметил «целостный, неискажённый сигнал». Данные Дениса совпали с их выводами на 90%. Денис лишь бросил: «Базовый уровень. С ним справится даже необученная нейросеть».

Второй сон был сложнее – «тревога перед экзаменом». Вероника поморщилась, уловив вкус несвежего кофе, пота и дрожащей бумаги. Макс выявил «хаотичные всплески в альфа-диапазоне, характерные для стресса». Денис, изучив распечатку, кивнул. «Совпадение в ключевых маркерах. Но ваши описания – «вкус пота», «дрожащая бумага» – это излишняя, ненаучная поэтизация. Машина даёт чистые данные: уровень кортизола, частота пульса, активация зон мозга, отвечающих за память».

«Зато сразу понятно, что человеку плохо, а не просто «уровень кортизола 5,2», – не удержалась Вероника.

«Понятно вам, – холодно парировал Денис. – А для системного решения – например, разработки массовой терапии – нужны именно цифры. Ваш «вкус страха» ничего не даёт статистике».

Третий сон стал точкой кипения. Это был насыщенный, многослойный сон о возвращении в старый дом. Вероника погрузилась в него с головой, вылавливая ноты: пыль на половицах (вкус старого дерева и воска), запах яблочного пирога (тёплый, коричный), но также и привкус грусти, потому что дом пуст. Макс, покрутив регуляторы, сказал: «Структура сложная, много наслоений. Есть фоновый сигнал… очень чёткий, ритмичный. Не похожий на естественные мозговые волны. Как… метроном».

Денис несколько минут молча смотрел на свои графики. Потом поднял голову. «Машина фиксирует сложный эмоциональный профиль и… повторяющийся низкочастотный паттерн. Который, я уверен на 99.9%, является артефактом оцифровки или помехой из внешней сети. Вы же, – его взгляд скользнул по ним с выражением превосходства, – как обычно, ушли в субъективные переживания. «Грусть пустого дома». Это шаблон, Пендлтон. Это банальная психологическая проекция. Любой человек, знающий контекст «старый дом», выдаст подобное. Ваш метод не отделяет личное восприятие от реальных данных сна. Он в принципе не способен на это. Это не анализ. Это… литературное творчество на заданную тему с элементами самовнушения».

«Но паттерн есть и у вас! – настаивал Макс. – Почему вы сразу списываете его на помехи?»

«Потому что бритва Оккама, Арефьев, – отрезал Денис, и в его голосе зазвучало раздражение. – Проще предположить сбой в аппаратуре, чем поверить, что в сон вшита некая «азбука Морзе для избранных». Ваше Бюро, с его атмосферой сказочного чердака и волшебными хорьками, поощряет такие фантазии. Вы играете в уютную мистику, пока мы занимаемся настоящей, сложной работой по систематизации сновиденческого опыта. И завтра, – он встал, отодвигая стул с резким скрипом, – я это наглядно продемонстрирую. Я подготовлю тест. Чистый, необработанный цифровой слепок сложного сна, лишённый любых подсказок. Мы посмотрим, сможет ли ваша «сенсорика» и его «техническая интуиция» – он кивнул на Макса – дать что-то, кроме расплывчатых метафор и смутных догадок. Или вы окончательно признаете, что ваши методы годятся разве что для развлечения на корпоративе, но не для серьёзной науки».

Он удалился, оставив после себя ощущение ледяного душа. Он не обвинял их в мошенничестве. Хуже того – он считал их методы наивным, бесполезным ребячеством, детской игрой в сравнении с его «взрослой» наукой.

Обед в столовой прошёл под сочувствующие взгляды Тамары и Зинаиды, которые, судя по всему, имели свою разветвлённую сеть информаторов. Пуш получил тройную порцию тушёной курицы «для поддержки боевого духа в борьбе с пиксельным чудовищем», как выразилась Тамара.

Во второй половине дня, согласно расписанию, была экскурсия в лабораторию технического обеспечения. Вот где, наконец, Вероника и Макс вздохнули с облегчением. Здесь пахло машинным маслом, озоном и… жизнью. В углу, среди серверных стоек, стояла уютная плетёная корзина, из которой доносилось мирное посапывание.

Лабораторией заведовал тот самый Митя. Это был круглолицый парень лет двадцати пяти в заляпанном мазутом и краской комбинезоне, с вечной улыбкой до ушей. Увидев гостей, он радостно помахал им разводным ключом.

«А, потерпевшие от королевского ледника! Добро пожаловать в единственное тёплое место в этом царстве цифрового абсолюта! Здесь мы оживляем железо!»

Из вентиляционной решётки над одним из серверов с лёгким шорохом вылезло и спрыгнуло вниз небольшое пушистое существо. Это был зверёк, напоминающий не то очень пушистую белку с огромными глазами, не то лемура. Его шерсть была дымчато-серой с серебристым отливом, а длинный, пушистый хвост заканчивался кисточкой, которая переливалась, как будто в неё вплетены светящиеся нити. Но самой примечательной деталью был ярко-красный вязаный шарфик, небрежно обмотанный вокруг его шеи.

«А это – Шарфик, мой главный наладчик и диагност, – с гордостью представил Митя, и зверёк вскарабкался ему на плечо, устроив хвостом вокруг шеи как вторую, живую муфту. – Находит слабые контакты, короткие замыкания и… плохо спрятанные конфеты. Особый нюх на проблемы. И не любит Дениса. Тот как-то назвал его «антисанитарным явлением» и попытался составить на него акт о неучтённом биоресурсе».

Шарфик, услышав имя Дениса, издал тихое, похожее на стрекот неодобрительное «трр-трр-чик!» и спрятал мордочку в шарфик. Пуш, сидевший у Вероники на плече, мгновенно насторожился, его нос задрожал. Он спрыгнул на пол и осторожно приблизился. Шарфик слез с плеча Мити и встретил его, встав на задние лапки. Произошёл ритуал взаимного обнюхивания, после чего Шарфик неожиданно ловким движением хвоста поддел Пуша за брюшко и легко усадил его себе на спину, как на пони. Пуш, казалось, был не против. Дружба была заключена.

«Вот видите! – радостно воскликнул Митя. – Нашёл общий язык! А вы какие способности-то проявляете? Говорят, на вкус сны определяете? Круто! Шарфик вот по запаху озона от платы может сказать, перегреется ли блок питания через час. И поскрипывание шестерёнок различает – от хорошего труда или от поломки. Почти то же самое!»

Шарфик, покатав Пуша по лаборатории, ловко спрыгнул на верстак, подошёл к Веронике и, прищурив свои огромные янтарные глаза, протянул ей лапку. В лапке была смятая фольга от шоколадки. Вероника автоматически взяла её. И тут же почувствовала на языке слабый, но знакомый привкус – не шоколада, а… мёда и старой, доброй усталости. Это был крошечный, занесённый с фольгой сон-обрывок, вероятно, упавший с чьей-то рабочей куртки.

«Он… коллекционер?» – удивлённо спросила Вероника.

«Собиратель! – поправил Митя, подмигнув. – Собирает всё, что пахнет «сильно». Эмоциями, статикой, историей вещи. Иногда его коллекция очень помогает найти корень проблемы. А шарфик ему связала Зинаида, между прочим. Говорит, чтобы не простудился в этих вентиляциях. И чтобы Денису мозги не выносил – красный цвет, мол, раздражает его педантичное восприятие, нарушает цветовой баланс рабочего пространства».

Шарфик, довольный произведённым эффектом, стремительно юркнул под верстак, откуда сразу же донёсся звук покатившейся гайки и довольное стрекотание.

Митя оказался тем глотком свежего воздуха, который им был так нужен. Он водил их между станками, показывал настоящие «раны» аппаратуры и шептал: «Знаете, а ведь иногда сканеры цепляют не только сны… Бывает, какая-нибудь посторонняя вибрация, ритм… особенно на старых лентах. Денис всё это вычищает фильтрами как «информационный шум». А мне интересно. Шарфик на такие штуки носом ведёт».