Домовой Касьяныч и друзья. Сказка

Касьяныч замер с пластмассовой деталью в руке.

— Мылся? — переспросил он.

— Ну... — он задумался, пошевелил губами и неуверенно сказал:

— А когда я в мусоропровод переехал... это же было в девяносто первом году... или в девяносто втором? Там как раз снег выпал, и я подумал...

— То есть ты не мылся больше тридцати лет? — перебила его Вера с ужасом в голосе.

— Ну, — Касьяныч смущённо потупился и начал теребить край тельняшки. — Я же дух! Духам мыться не обязательно. Мы... это... самоочищаемся! Магией!

— Магией? — переспросила Вера. — У тебя даже невидимость через раз работает! Какая там магия?

— Ну... — Касьяныч покраснел. — Я в мусоропроводе жил, там вода капает с труб... Так что технически я влажный.

— Это не считается! — твёрдо заявила Вера. — Завтра устроим тебе баню.

Касьяныч поперхнулся воздухом.

— Баню? — переспросил он. — Зачем? Я же домовой! У нас, домовых, — он начал загибать пальцы, пытаясь придумать причины, — ...ну, во-первых, мы не пахнем. Во-вторых, мы не потеем. В-третьих...

— Ты пахнешь, — перебила Вера, принюхавшись. — Пахнешь мусоропроводом и старой обувью. И ещё чем-то кислым.

— Это яблочные огрызки! — возмутился Касьяныч. — Там же яблочные огрызки были, я их ел!

— Не спорь! — сказала Вера тоном, не терпящим возражений.

— Но я же дух! — предпринял последнюю попытку Касьяныч. — Мне не надо! Это противоестественно!

— А невидимость твоя — естественно? — парировала Вера. — Не спорь, говорю! После школы, пока никого нет, — баня!

Касьяныч посмотрел на Матвея с мольбой: «Скажи ей что-нибудь!»

Матвей пожал плечами:

— Она у нас такая. Если сказала — будет. Я с ней не спорю. Она старшая.

— И будущий ветеринар! — гордо добавила Вера. — А ветеринары следят за гигиеной своих пациентов. Даже если пациент — дух.

— Может, просто веником меня? — жалобно спросил Касьяныч. — Я привык к венику. Меня бабки в старые времена веником гоняли, я к этому готов.

— Веником — это прошлый век! — отрезала Вера. — Будем мыть по-современному!

Касьяныч вздохнул и обречённо опустил плечи. Он понял, что от судьбы не уйдёшь.

---

На следующий день, когда родители ушли на работу, Вера приступила к операции «Баня».

Она заперла дверь ванной, набрала в таз тёплой воды, положила рядом новую мочалку — розовую, с зайчиками, — бутылочку шампуня с надписью «Для нежного ухода» и полотенце с вышитыми цветочками.

Касьяныч стоял на пороге и смотрел на это с ужасом.

— Это... — прошептал он, — это всё для меня?

— Да, — сказала Вера. — Раздевайся!

— Я не могу раздеваться! — возмутился Касьяныч. — Я же дух! У меня нет... ну... тела как у людей. Я — субстанция! Если я сниму тельняшку, я могу исчезнуть навсегда!

— Ты и так исчезаешь через раз, — сказала Вера. — Ничего страшного не случится. Давай, снимай тельняшку.

Касьяныч посмотрел на Матвея. Матвей, стоявший в дверях, закатил глаза и сказал:

— Касьяныч, она тебя не съест. Она просто вымоет. Ты же не хочешь, чтобы мама почувствовала запах и начала расследование?

Касьяныч вздохнул, снял тельняшку и отдал её Вере.

— Только смотри, — проворчал он, — это моя лучшая тельняшка. Я в ней семьдесят три года прожил. Она мне как вторая кожа.

Вера положила тельняшку в стиральную машину и сказала:

— Теперь — в таз!

Касьяныч подошёл к тазу, посмотрел на воду и сделал шаг назад.— А она горячая? — спросил он с подозрением.

— Тёплая, — ответила Вера.

— А я люблю горячую! — сказал Касьяныч, пытаясь выиграть время.

— Сейчас я добавлю горячей, — сказала Вера и включила кран.

Касьяныч смотрел на струю воды, как на дракона.

— Это не гигиена, — пробормотал он, — это пытка!

— Сядь в таз! — приказала Вера.Касьяныч покорно сел в таз. Вода плеснула через край. Вера взяла мочалку с зайчиками и начала его намыливать.

Касьяныч закрыл глаза.— Это... это странное ощущение, — признался он. — Я никогда не был таким чистым. И пахну... чем это пахнет?

— «Лесная свежесть», — сказала Вера, читая этикетку.

— Нравится?

— Не знаю, — честно ответил Касьяныч.

— Я привык пахнуть мусоропроводом. Этот запах меня успокаивал. А теперь я пахну... ёлкой?

— Это лучше, чем мусоропровод, — сказала Вера и принялась мыть ему голову.

Касьяныч терпел.

Он терпел, когда шампунь щипал глаза, когда Вера слишком сильно тёрла ему уши, и когда вода затекла за шиворот (хотя шиворота уже не было — тельняшку он снял).

— Всё, — сказала Вера через десять минут. — Вылезай!

Касьяныч вылез из таза и посмотрел на себя в зеркало. В зеркале отражался маленький, мокрый, лохматый старичок, с которого стекала вода, пахнущая «Лесной свежестью».

— Я выгляжу... как... мокрый голубь, — констатировал он.

— Мокрый, но зато чистый голубь, — сказала Вера и завернула его в полотенце с цветочками. — Теперь ты — самый чистый домовой в нашем доме.

Касьяныч стоял, укутанный в полотенце, и смотрел на свою тельняшку, которая крутилась в стиральной машине.

— Ты её не испортила? — спросил он с беспокойством.

— Она станет чистой и пахнущей, как ты, — сказала Вера.

— Я же домовой! — возмутился Касьяныч. — Я должен пахнуть домом, а не цветочками!

— Будешь пахнуть чистотой, — отрезала Вера. — Это тоже дом.

Когда тельняшка высохла, Касьяныч надел её. Она была мягкой, тёплой и пахла... «Лесной свежестью».

— Ну, — сказал он, принюхиваясь к себе, — непривычно. Но вроде даже приятно.

— Я же говорила! — гордо сказала Вера.Матвей стоял в дверях и смотрел на эту картину — сестра с мочалкой, домовой в полотенце — и чувствовал, что они, кажется, действительно становятся семьёй.

— Спасибо, Вера, — вдруг сказал Касьяныч. — Я хоть и боялся, но... я и не знал, что бывает так. Чисто и приятно.

Вера улыбнулась. И впервые за долгое время она почувствовала себя настоящим ветеринаром. Правда, пациент был необычный, но это даже интереснее.

---

После бани Касьяныч чувствовал себя по-новому. Он даже ходил по кладовке с достоинством, будто говорил: «Я чистый, я пахну лесом, я — современный домовой!»

Но с чистотой пришли новые заботы.

Во-первых, из холодильника начала пропадать еда. Не всё подряд, а именно то, что любил Касьяныч: тефтели, макароны, кусочек сыра, вчерашний борщ (Вера принесла ему в кружке, и он с наслаждением выхлебал, приговаривая: «Это я называю едой! Это не то что огрызки!»).

Мама заметила пропажу на третий день.

— Странно, — сказала она, открывая холодильник. — Я вчера купила сыр, а сегодня его нет. И тефтели куда-то делись.

— Я съел! — быстро сказал Матвей.

— Ты? — удивилась мама. — Ты же ненавидишь тефтели!

— Я... решил их полюбить, — выкрутился Матвей. — Полезно же.

Мама подозрительно посмотрела на него, но ничего не сказала.

Во-вторых, папа начал замечать свет в кладовке. Он возвращался из гаража поздно, проходил мимо и видел тонкую полоску света под дверью.

— Матвей, — спросил он однажды вечером, — ты в кладовке свет забыл выключить?

— А? — Матвей вздрогнул. — Да, наверное. Я там искал... старые тетради.

— И зачем тебе старые тетради? — удивился папа.

— Я хотел... посмотреть, как я раньше писал, — выдал Матвей, чувствуя, что краснеет до корней волос.

Папа ничего не сказал, но его глаза чуть прищурились. Он был водителем — привык замечать детали на дороге. И дома он тоже замечал всё.

В-третьих, из кладовки начали доноситься звуки. Иногда — тихое пение (Касьяныч напевал старые песни, которые никто уже не помнил), иногда — скрип (он чинил своё кресло из конструктора), иногда — шуршание (он перебирал коробки с игрушками).

Вера и Матвей, услышав эти звуки, замирали и слушали. А потом обменивались взглядами, полными тревоги.

— Надо что-то делать, — сказала Вера однажды вечером, сидя на кровати Матвея. — Мама уже начала подозревать. Она у нас программист — если что-то не работает, она пытается найти баг.

— А Касьяныч — это баг? — спросил Матвей.

— Для неё — да, — вздохнула Вера. — Она не верит в домовых. Она верит в алгоритмы.

Они помолчали.

,,А потом Матвей тихо сказал:

— А ты заметила, что они вообще перестали разговаривать? Ну, мама и папа.

— Заметила, — сказала Вера. — Они просто устают. И разучились говорить друг с другом.

Матвей посмотрел на дверь кладовки и вдруг сказал:

— А Касьяныч разговаривает. Он даже с лампочкой говорит.

Вера улыбнулась:

— Может, и родителям стоит с кем-нибудь поговорить.

Касьяныч, сидя в кладовке, слышал их разговор через дверь. Он вздохнул и погладил свою чистую, пахнущую лесом тельняшку.

— Алгоритмы, — прошептал он. — Я старый, лохматый, а они — алгоритмы. А я всего лишь домовой. Хранитель очага. Только очага нет, есть кладовка.

Он посмотрел на лампочку, которая висела на шнурке, и сказал:

— Эх, раньше бы я... — но договорить не успел.

Из коридора донёсся голос мамы:

— Матвей, Вера, вы почему не спите? Уже поздно!

— Спим! — крикнули они в один голос.

Касьяныч выключил свет, сел на матрас и прислушался к тишине. Он привыкал к новой жизни — к детям, которые его прятали, к Вере, которая его мыла, к Матвею, который приносил ему еду.

И вдруг он понял, что впервые за семьдесят три года он не один.

— Спасибо, — прошептал он в темноте.

— Я теперь ваш.

А в комнате у Матвея Вера тихо сказала:

— Завтра мы должны придумать, как прятать его ещё лучше. А то мама скоро всё узнает.

— А если узнает? — спросил Матвей.Вера задумалась.

— Тогда... тогда мы объясним. Мама не злая. Она просто не верит в чудеса. Но если она увидит Касьяныча, она, может быть, поверит.

Матвей кивнул.

— Только давай не будем её торопить, — сказал он. — Пусть всё будет постепенно.

Они легли спать.

А в кладовке Касьяныч всё сидел на матрасе и улыбался в темноте. Он пах лесом, он был чистым, и у него были друзья.

И это было самое большое чудо в его долгой жизни.

---

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ

(Продолжение следует)

ГЛАВА 4. ПАПА УЗНАЁТ ПЕРВЫМ

Прошла неделя. Касьяныч обжился, привык к кладовке, к детям, к тихим вечерам и к запаху «Лесной свежести», который теперь исходил от него постоянно. Он даже начал чувствовать себя почти членом семьи. Почти — потому что он всё ещё был тайной. Тайной, которую Матвей и Вера охраняли с таким усердием, будто это был государственный секрет.

Но тайны имеют свойство раскрываться. Особенно когда в доме есть папа, который привык замечать всё на дороге — и за рулём, и за обеденным столом.

Папа вообще был человеком наблюдательным. Он видел, что тефтели из холодильника исчезают с подозрительной регулярностью. Видел, что Матвей, который раньше и близко не подходил к кладовке, теперь заглядывает туда по нескольку раз на дню.

Видел, что Вера, которая вечно сидела в телефоне, вдруг начала активно интересоваться… гигиеной. Он слышал, как вечером из коридора доносится шуршание. А ещё он видел тот самый свет под дверью кладовки, который Матвей объяснял «поиском старых тетрадей».

И папа делал выводы. Молча.

Он был водителем. Он знал, что иногда лучше не дёргать руль, а подождать, пока ситуация прояснится сама.

Но в один из вечеров терпение лопнуло.

---

Это случилось в субботу.

Мама уехала в супермаркет, Вера ушла к подруге, Матвей сидел в своей комнате и делал уроки. Идеальный момент.

Папа подошёл к кладовке, постоял, прислушался.

Из-за двери доносился тихий, старческий голос:

— И что же это за деталь такая? Колесо? Нет, не похоже. Труба? А, это от конструктора! Ну, Матвей, ты и разбросал тут…

Папа медленно повернул ручку и приоткрыл дверь.

Касьяныч сидел на матрасе, окружённый деталями конструктора, и пытался собрать из них нечто, отдалённо напоминающее машину.

Когда дверь открылась, он поднял голову, увидел папу, и замер на месте.

— Ой, простите — сказал он.

— Етить-колотить, — сказал папа и присвитстнул.

— Да ты, кто вообще такой?

Они смотрели друг на друга несколько секунд.

Папа — на маленького лохматого старичка в тельняшке (чистой, пахнущей лесом), сидящего посреди старого матраса. Касьяныч — на большого человека в домашней футболке, с аккуратной стрижкой и удивлённым лицом.

— А вы… это… — начал Касьяныч, — вы не серчайте. Я с разрешения детей. Они меня приютили. Я тихий, я не шумлю, я только конструктор собираю и… ну, иногда свет включаю. Но я его выключаю! Честно!

Папа моргнул.

Он уже был готов сказать что-то строгое — про беспорядок, про то, что Матвей не должен прятать в кладовке кого попало.

Но он почувствовал, как его тело охватывает какое-то магическое тепло, и какой-то голос уверенно зазвучал в голове:

— Ну да, конечно, у нас в кладовке живёт домовой. Что же тут особенного? Дети нашли его и не могли оставить в беде. И правильно. А может, так и нужно, чтобы домовой жил в доме, а не в мусоропроводе!

Папа удивлённо помотал головой.

Это были его собственные мысли. Но откуда они взялись? Он же собирался ругаться! А теперь почему-то чувствовал странное спокойствие и даже… одобрение.

В этот момент он заметил, что Касьяныч прячет за спину… детский руль. Тот самый, от старой машинки Матвея, которую папа купил много лет назад и хранил в кладовке как память.

— Зачем тебе руль? — почему-то спросил папа.

Касьяныч смутился и вытащил руль из-за спины:

— А это… это не вы случайно принесли, когда заходили? Я просто подумал, что раз вы водитель, то и я могу научиться. Чтобы не отставать от прогресса. — он вздохнул и виновато добавил:

— Ну, у нас же теперь XXI век. Духи должны быть современными, верно?

Папа смотрел на него и не знал, что сказать.

С одной стороны, это было полное безумие. Домовой в кладовке. Настоящий. Маленький, лохматый, в тельняшке.

С другой стороны — он был таким беззащитным и одиноким, что папе стало не по себе.

— Ты жил в мусоропроводе? — спросил он.

— Семьдесят три года, — с достоинством ответил Касьяныч. — Хранитель мусоропровода, можно сказать. Там, правда, кормят плохо. Одни огрызки да сырые макароны. А Матвей меня спас. Он мне тефтели принёс. И Вера меня вымыла. Я теперь пахну лесом.

Папа присел на корточки и посмотрел на Касьяныча в упор:

— Тебя дети прячут?

— Прячут, — вздохнул Касьяныч.

— Они боятся, что вы или мама меня выгоните. А я… я просто хочу быть нужным. — с жаром сказал он. — Я же домовой. Я должен хранить очаг. Но у меня нет печки, есть только кладовка ... и вот Матвеюшка ... с Верочкой ... Они для меня теперь — очаг.

Папа молчал. Он думал о том, что сам часто чувствует себя ненужным. Когда мама сидит с ноутбуком, когда дети в телефонах, когда ужин проходит в тишине. Когда все заняты своими делами, а он просто водитель, который приходит домой и никому не нужен.

Он смотрел на Касьяныча и видел в нём отражение собственной жизни.

— И ты не боишься, что мы тебя выгоним? — спросил он.

— Боюсь, — тихо сказал Касьяныч. — Но я верю детям. Они сказали, что вы хорошие. И я верю.

Папа вздохнул. Он выпрямился, ещё раз оглядел кладовку, потом посмотрел на Касьяныча и сказал:

— Ладно. Живи, — сказал папа. — Только чтобы никакого шума. И грязи. И если мама узнает — я ничего не знал. Это понятно?

— Понятно! — пискнул Касьяныч. — Я буду тише воды, ниже травы! Я даже дышать буду через раз!

— Это не обязательно, — усмехнулся папа. — Дыши как хочешь. Только чтобы никто не слышал.

Он закрыл дверь кладовки, постоял секунду и пошёл на кухню.

Мама всё ещё была в супермаркете. Папа сел за стол, налил себе чаю и задумался.

А Касьяныч в кладовке сидел и прижимал к груди детский руль, как самую дорогую вещь на свете.

— Спасибо, — прошептал он в пустоту. — Спасибо, что не выгнали.

---

Вечером папа вернулся с работы — он уезжал на смену во второй половине дня — и застал маму на кухне. Она сидела за ноутбуком, как всегда.

— Устал? — спросила мама, не поднимая глаз.

— Нормально, — сказал папа и сел рядом.

Он хотел сказать что-то важное. Про Касьяныча. Про то, что надо быть внимательнее. Но вместо этого он спросил:

— Ты как?

Мама удивлённо подняла глаза. Он редко спрашивал её об этом.

— Нормально, — сказала она.

— Ты всё время работаешь, — сказал папа. — Я тоже всё время работаю. Мы не разговариваем.

Мама нахмурилась:

— Ты о чём?

— Я о том, — сказал папа, — что мы с тобой разучились замечать мелочи. А в них — всё самое важное.

Мама смотрела на него с удивлением.

Она хотела спросить, что с ним случилось, но папа уже встал и пошёл в коридор.

— Я чайник поставлю, — сказал он.

— Хочешь чаю?

— Хочу, — ответила мама.

И впервые за долгое время она закрыла ноутбук.

---

Матвей всё слышал.

Он сидел в своей комнате, приоткрыв дверь, и не верил своим ушам. Папа знает про Касьяныча. И он не выдал тайну. Он даже чай предложил маме! И она закрыла ноутбук!

Матвей вскочил с кровати и подбежал к кладовке. Тихонько постучал.

— Касьяныч, — прошептал он, — ты не спишь?

— Не сплю, — отозвался домовой. — Я тут руль кручу. Учусь водить.

— Папа знает про тебя! — сказал Матвей.

— Я знаю, — спокойно ответил Касьяныч. — Он заходил. Я ему всё рассказал.

— И он разрешил тебе остаться?

— Разрешил. Сказал: «Живи, только тихо».

Матвей облегчённо выдохнул. Потом задумался и сказал:

— И он предложил маме чай.

— Это хорошо, — сказал Касьяныч. — Это значит, он её слышит. Она же у вас тоже устаёт.

— Ты думаешь, они помирятся? — спросил Матвей.

— А они не ссорились, — сказал Касьяныч. — Они просто забыли друг про друга. А я им напомнил.

Матвей улыбнулся в темноту.

— Спасибо, Касьяныч, — сказал он.

— Не за что, — ответил домовой. — Я же хранитель очага. А очаг — это не только печка. Это, знаешь? Это когда все рядом. Даже если вместо печки — кладовка и старый руль.

Матвей пошёл в свою комнату. В коридоре он встретил папу.

— Спокойной ночи, пап, — сказал Матвей.

— Спокойной ночи, сын, — ответил папа и подмигнул. — Смотри, чтобы в кладовке свет не горел. А то мама увидит.

Матвей посмотрел на отца и они оба засмеялись.

— Ну ладно. Пора спать, — сказал отец.

Матвей кивнул и радостный пошёл в спальню, не веря своему счастью.

А Касьяныч в кладовке сидел на матрасе, крутил в руках детский руль и тихо напевал песню про то, как хорошо, когда есть дом.

Он пах лесом. Он был не один. И у него теперь был ещё один союзник.

---

КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ ГЛАВЫ

(Продолжение следует)