Краденый свет

Столовая гудела. Пять рядов столов под сводчатым потолком, знамёна Ветвей, стук ложек, хлеб, летящий через три стола в чужие руки. За один день это место успело стать почти привычным — и всё равно слишком большим.

Дорогу к серебряному знамени я выбрала так, чтобы пройти мимо янтарного. Не нарочно. То есть нарочно.

Ариан сидел в самой середине янтарного стола — и стол вокруг него жил иначе, чем остальные. К нему тянулись. Не за чем-то конкретным: просто рядом с ним было теплее, и все это чувствовали. Девушка справа смеялась чуть громче, чем стоила шутка. Парень напротив пересказывал ему что-то, ловя одобрение. Кто-то придвинул ему добавку, которую он не просил.

Он раздавал внимание, как раздают тепло у очага, — всем понемногу и без усилия. Кому кивок, кому точное слово в точную секунду, кому улыбку, от которой человек на миг начинал держаться прямее.

Мимо прошла девушка со старшего курса, замедлила шаг у янтарного стола — просто чтобы он её заметил. Он заметил. Сказал что-то короткое, она рассмеялась и пошла дальше уже другой походкой. Взглядом он её не проводил: внимание досталось ей целиком и тут же вернулось за стол, к тем, кто был рядом. Он не собирал поклонниц. Он просто не умел оставить человека незамеченным — и это работало вернее любого расчёта.

У края стола сидел бледный после дороги первокурсник — тот, что вздрагивал от каждого чужого смеха. Ариан, не прерывая разговора, подвинул к нему хлеб и что-то бросил через стол — короткое, лёгкое, — и через минуту парень уже смеялся вместе со всеми, а ещё через две вставил свою фразу, и место вокруг него перестало быть пустым.

Он сделал это, не глядя. Как дышат.

Никто не заметил. Это ведь просто Ариан.

Заметила я. И ещё заметила, что тени под его глазами глубже, чем бывают после одной бессонной ночи. Он тоже не спал. И, как и я, никому в этом не признается.

Скай сидела напротив него и единственная за столом смотрела на него без восхищения.

— Ты хоть имена их знаешь? — донеслось до меня, когда я поравнялась со столом.

— Обижаешь, — ответил Ариан. — Половину.

— А вторую?

— Работаю над этим.

Он поднял голову и нашёл меня глазами через проход, будто всё это время знал, что я иду мимо. Чуть повёл плечом. Наше старое, с детства: «Ты как?»

Я ответила тем же. «Нормально».

Он прищурился. Не поверил.

Я тоже не поверила бы. И, глядя на него ближе, поняла, что и он ответил бы мне «нормально» — и соврал бы ровно так же.

Я взяла из корзины на краю стола яблоко и спрятала в карман. Отдам вечером. Он всегда отдавал завтрак кому-нибудь и делал вид, что не голоден.

За серебряным столом меня уже ждал хлеб — кто-то заботливо занял место и обложил его едой.

— Ты опоздала, — сообщил Финн, не отрываясь от собственной тарелки. — Я героически охранял твоё место от двух наглецов и одной очень настойчивой девочки из Металла.

— Спасибо за службу.

— Служба тяжёлая. Требует хлеба. — Он придвинул ко мне кувшин. — Я, между прочим, за утро выяснил всё про завтрашний Круг. Хочешь статистику?

— Нет.

— Зря. У меня есть цифры. — Он понизил голос до заговорщицкого. — Говорят, половина первого курса после Круга весь день делает вид, что именно такого результата и ждала. Половина, Эла. Это статистически прекрасно. Что бы он ни показал, ты будешь не одна.

— Ты сам-то не боишься?

— Я — Дорн. Мы из земли. Нас трудно уронить. — Он подумал. — А вот удержать в вертикальном положении легко.

Я невольно улыбнулась. Финн умел говорить ни о чём именно тогда, когда молчать было бы невыносимо.

За моей спиной кто-то поставил на стол кувшин воды.

— Он тебе ещё не надоел? — спросил Рован.

Он был из старших, второй курс, синяя форма, и подходил к нашему столу с видом человека, который проверяет, все ли младшие целы. Вчера он вычислил меня во дворе первым, раньше Финна, и с тех пор, кажется, считал нас общей своей заботой.

— Пока терплю, — сказала я.

— Терпи. Хуже не будет. Лучше — тоже вряд ли.

Он не сел — только оперся на край стола. Я спросила его о том, о чём меня уже дважды предупредили, ни разу не объяснив: о воде.

Рован не отшутился, как Финн. Ответил ровно, как говорят о том, о чём предпочли бы молчать, но врать не хотят.

— Прилив приходит с моря. Днём барьерные люкситы держат его далеко от острова — ты их даже не видишь, они по всему периметру, под водой и по скалам. Но ночью, у самой воды, барьер тоньше. И иногда сквозь него смотрят на того, кто подошёл слишком близко.

— И часто смотрят?

— Достаточно, чтобы был запрет. — Он выпрямился. — Не проверяй. Люди, которые проверяли, больше ничего не рассказывают.

— Но старшие туда ходят. Ночью.

Рован чуть прищурился.

— Кто?

Перед глазами встала тёмная фигура с сапогами в руке. «Мне можно».

Я могла описать царапину, тёмные волосы, возвращение с патрулём. Рован понял бы сразу.

— Показалось, — сказала я. — В темноте.

Он посмотрел внимательно, но вытягивать не стал. Рован никогда не тянул. Ждал, пока сам расскажешь, — и обычно дожидался.

— Эла, — сказал он, отходя. — Рад, что ты здесь. Финн со вчерашнего вечера сам не свой. Ему было одиноко, хотя он скорее умрёт, чем скажет это вслух.

— Я всё слышу, — заметил Финн.

— Знаю.

Это были первые слова, сказанные мне на острове без всякой причины. Не потому, что я Арден, и не вопреки тому, какой Арден оказалась. Просто потому, что я — это я. Рядом с Рованом всегда жило старое, ещё детское чувство: пока он тут, ничего по-настоящему плохого не случится. За семнадцать лет я так и не научилась ему не верить.

Я хотела удержать их подольше. Не успела.

— Кай. Наконец-то.

Голос Рована — уже вполоборота, к кому-то за моей спиной.

Я обернулась. От нижней галереи к нам шёл тот самый человек с воды — в тёмно-синей форме старшего, с серебряной звездой на груди. При дневном свете царапина на скуле казалась тоньше, а глаза были именно серо-голубыми. Ночь ничего не придумала.

Кай Вэйл. Фамилия с самого края мира — и человек с ночной воды оказались одним и тем же.

— Тебя ищут из-за северного сектора, — сказал Рован. — Я сообщил, что без тебя никто не решит, куда ставить маршрут.

— Зря сообщил.

— Конечно, зря. Поэтому ты сейчас пойдёшь и всё решишь.

Кай посмотрел на него — и вдруг улыбнулся.

По-настоящему.

Вся жёсткость, которую я успела принять за его обычное лицо, разом сошла. Глаза потеплели, черты стали мягче, и он на секунду сделался младше, почти мальчишкой — таким, каким, наверное, был бы, если бы вырос не там, где вырос. Если бы не царапина, я бы усомнилась, что это тот же человек, что стоял ко мне спиной и держал счёт к моей фамилии.

Я смотрела дольше, чем собиралась. Опять.

Потом он заметил меня. Улыбка ушла не сразу — она гасла, как гаснет тепло, когда закрывают дверь. Серо-голубой взгляд задержался на мне ровно настолько, чтобы я снова не успела отвернуться первой.

— Первокурсница, — сказал он. Не вопрос. И, кажется, узнал.

— Она с нами, — сказал Рован, не заметив ничего. — Пойдёт на отложенный патруль. С тобой ведущим.

Что-то мелькнуло в лице Кая — короткая, глухая досада человека, которому навязали лишнее.

— Хорошо, — сказал он.

И, кивнув Ровану, ушёл решать северный сектор, не сказав мне больше ни слова.

Финн проводил его взглядом.

— Ты чем-то ему не угодила?

— Мы незнакомы, — сказала я.

Что было правдой. И почему-то ощущалось ложью.

Финн ещё говорил — про завтрашний Круг, про то, что землю трудно уронить, — но я слушала вполуха. Я думала о том, что человек, которому я не сделала ровным счётом ничего, второй раз за сутки смотрит на меня так, будто я ему чем-то обязана. И что теперь мне идти за ним в патруль — туда, где, если верить Ровану, из воды смотрят. Список неприятностей за два дня выходил внушительный даже по моим меркам.

Я осталась с двумя лицами одного человека и неудобным ощущением, что оба — настоящие.

Тот, кто мне не нравился, теперь ещё и вёл мой патруль.

К вечеру я знала о правилах Люмена больше, чем хотела. На истории магии преподавателя нельзя перебивать из-за дат, но можно из-за причин. Книги с красной меткой не выносят из зала. На западной лестнице поднимаются справа, на восточной — слева, и перепутать — значит собрать лбом встречный поток. Из столовой нельзя забирать посуду, но хлеб в карманах никого не волнует.

Наставница по истории за один урок успела сказать, что мир стоит семьсот лет на равновесии, которого лучше не касаться, и не объяснила ни слова — ни про равновесие, ни про то, что его нарушает. На вопрос «а что было до» она ответила, что «до» — это следующий год обучения, и вернулась к датам. Я записала вопрос на полях. Страница вопросов, на которые здесь отвечали «позже», у меня набралась уже за один день.

После ужина Ариан шёл по галерее со Скай, и из карманов зелёной куртки выпирали свёртки.

— Это хлеб? — спросила я, поравнявшись.

— Учебные материалы.

Скай вытащила у него из кармана булочку и продемонстрировала мне как улику.

— Он двадцать минут убеждал повара, что растущему магу положен второй ужин.

— И убедил?

— Повар дал хлеб, чтобы он ушёл.

— Результат важнее метода, — сказал Ариан и, не считая, отдал половину свёртков стайке младших, крутившихся рядом. Те приняли это как должное. Возле Ариана всегда что-нибудь перепадало.

Он посмотрел на меня.

— Завтра Круг.

— У всех.

— Значит, увидимся там.

Он сказал это легко. Слишком легко.

Мы оба знали, что будет означать это «увидимся там». Сначала в Круг войдёт он. Его сила всегда была такой, какой положено быть силе наследника: яркой, послушной, полной. В Круге она поднимется ровным, плотным потоком, и по нему прочитают одно: настоящий Арден.

Потом назовут меня.

— Ты тоже поешь, — сказал он вместо всего, чего не сказал.

Я вложила ему в руку яблоко, которое несла с обеда.

— Ты отдал завтрак.

— Только половину.

— Ариан.

Он вздохнул и спрятал яблоко в карман — к чужому хлебу, который нёс не себе.

Скай уже тянула его дальше, и толпа растащила нас в разные стороны — снова, как весь этот день, каждый час, по расписанию.

В комнате Тула читала книжку правил вслух, выбирая самые нелепые пункты.

— «Запрещается использовать Жилы Света для подогрева пищи, воды, обуви и домашних животных». — Она опустила книгу. — Здесь учились великие люди.

Кора уже спала. Иветта пришивала пуговицу — ту самую, из-за которой краснела на построении. На столе лежали четыре расписания, одинаково пугающих.

В дверь стукнули, и под ней появился сложенный лист.

Тула свесилась с кровати, подняла.

— Порядок завтрашней проверки, — прочла она. — Заранее сообщают, кого первым позовут в Круг. Очень заботливо.

Она пробежала список глазами и хмыкнула.

— Арден здесь двое.

Я забрала у неё лист.

Вверху стояло:

«Арден, Ариан — Янтарная Ветвь».

Строкой ниже:

«Арден, Эла — Серебряная Ветвь».

Дальше шли десятки имён. Я их не видела.

Раньше нас пугали разницей в огне — у кого ярче, у кого бледнее. Завтра Круг покажет врождённый резерв — сколько силы во мне заложено изначально. Мастерство можно отточить, контроль — выучить. Резерв не выбирают.

Семнадцать лет нас называли одним именем.

Сначала войдёт Ариан.

Сразу после него — я.

Завтра Люмен впервые увидит разницу.

Я лежала и представляла, как назовут его имя, как он войдёт в Круг легко, будто на прогулку, и его сила поднимется над Кругом ровным, плотным медно-оранжевым потоком. А потом назовут моё — то же самое имя, — и я войду следом.

Я боялась не Круга. Я боялась мгновения сразу после, когда найду глазами Ариана. Он не осудит — он никогда не осуждал. Он сделает хуже: посмотрит так, будто готов сейчас же встать между мной и всем залом. И эту его боль за меня я прочту как приговор себе. Не Круг назовёт меня недостаточной и не Кассандра. Я сама — его лицом.

Я легла и положила ладонь на холодную стену. По привычке.

Три коротких. Один долгий.

Никто не ответил. За стеной был не Ариан — там вообще никого не было, только камень и море за ним. Ариан спал в другой башне, за дворами и мостами, слишком далеко, чтобы услышать.

В полутьме ровно дышала Кора — медленно, как дышит отлив, уходя от берега. Рядом, но не та, кому я стучала.

Я опустила руку.

Где-то внизу шумело море — негромко, но я слышала его сквозь стену. Целый остров воды вокруг, а я лежала в четырёх стенах и считала часы до Круга.

Я задавала вопросы сколько себя помню. Мне всегда нужно было знать — как устроено, откуда, почему.

Завтра впервые за долгое время знать не хотелось.

Конец главы 4.

Глава 5. Слабый огонь

В день испытания я проснулась раньше колокола и долго лежала, убеждая себя встать.

Потолок был тем же — серым, в разводах старой сырости. Я смотрела на него и пробовала поднять покров — тихо, под одеялом, чтобы никто не видел. Огонь пришёл неохотно, тонкой красноватой плёнкой на тыльной стороне ладони, подрожал и опал, стоило мне отвлечься на чужой кашель за спиной. Я подняла снова. Опять опал.

За ночь он не стал сильнее. Глупо было надеяться. Но я всё равно надеялась — как надеются проснуться кем-то другим.

— Ты будильник, — сообщила Тула из-под своего одеяла, не открывая глаз. — Живой, тёплый и очень тревожный будильник.

— Не спится.

— Оно и слышно. Ты дышишь, как перед казнью.

Кора уже сидела на кровати, распустив тёмные волосы, и смотрела в окно с обычным своим выражением человека, которому спешить некуда даже в день, когда спешат все. Иветта застёгивала форму так тщательно, словно от ровности воротника зависело, что покажет Круг. Может, ей так было спокойнее. Каждый готовился по-своему. Тула — грубила. Иветта — застёгивалась. Кора — смотрела на воду. Я — считала трещины в потолке, которых не было, потому что в этой комнате трескаться было уже нечему.

Никто не сказал вслух, какой сегодня день. От этого он только больше занимал комнату.

Правила я успела выучить ещё вчера. Кругу было всё равно, как старательно мы учились держать покров. Он вытягивал то, что досталось при рождении, и раскладывал по пяти ступеням.

У простолюдинов обычно загорались одна-две отметки. У Малых Домов — три или четыре; пятую потом помнили годами. От Старших Домов ждали не меньше четырёх. От Домов Алмир и Арден — особенно.

Редкие браки, мало детей, слишком много людей, заранее уверенных в результате. Вопрос был только в том, насколько мой окажется ниже ожидаемого.

Вся башня в то утро дышала иначе. Обычно первый курс скатывался к завтраку лавиной — с криком, топотом, потерянными ключами. Сегодня спускались тихо. Кто-то повторял что-то одними губами. Кто-то держал ладонь перед лицом и смотрел, как поднимается — или не поднимается — покров. У девочки на лестнице сорвалась тонкая рябь силы; она вздрогнула и спрятала руку, будто её застали за чем-то стыдным. Я знала этот жест. Я делала так же половину жизни.

Саму разницу я знала с семи лет. Но сильнее свечи помнила другое: как мама торопливо заговорила об усталости и увела меня, а дед до конца вечера словно перестал замечать.

Тогда всё осталось между своими. Сегодня смотреть будет весь Люмен.

Есть я не смогла. Финн, встретивший меня внизу, посмотрел на нетронутую тарелку, ничего не сказал и переложил половину её содержимого в свои карманы.

— Съешь после, — сказал он. — После всегда хочется есть. Не было ещё дня, который не улучшился бы куском хлеба задним числом.

К Поляне Испытаний нас вели всем курсом — длинной нестройной колонной через дворы и галереи. Всю дорогу никто не говорил о том, куда мы идём. Говорили о другом — слишком громко и быстро, тем особым голосом, которым заговаривают страх.

Кто-то уверял, что Круг можно обмануть: поднять покров заранее и войти уже готовым. Кто-то возражал, что пробовали, и без толку: люкситы всё равно вытянут столько, сколько в тебе есть. Кто-то шёпотом пересказывал легенду о том, что после испытания Авроры люкситы светились три дня.

А ещё говорили — тише, чтобы не услышали старшие, — что ступень решает всё наперёд. Пятым достаются лучшие наставники и дальние экспедиции. Первых оставляют при складах, картах и ближних обходах. Третьих и четвёртых ждут средние сектора — если они докажут, что умеют распоряжаться доставшейся силой.

Каждый шёл и считал, сколько отметок загорится для него.

Финн успел сообщить, что сладкое делает поток рыхлым, а его двоюродный дед с пятой ступенью целый год прятался от дальних вылазок. К третьему двору спорили уже все вокруг — и дорога до Поляны стала короче.

Скай нагнала нас у поворота к Поляне — с обычной резкой усмешкой.

— Готова опозорить фамилию? — бросила она вместо приветствия.

— Уже готовлюсь.

— Правильно. Ожидания — половина дела. Круг измерит резерв. Тут ты ничего не изменишь. Но покров не роняй. Сила достаётся по крови. Выдержка — твоя.

И ушла к своим, не дожидаясь ответа. Скай не умела утешать и не пыталась. Выдержкой она называла единственное, что ещё зависело от меня.

У прохода между трибунами колонна остановилась: впереди кто-то замешкался, не решаясь спускаться первым. Зажатая между чужими плечами, я слушала голос распорядительницы, доносившийся снизу. От её слов по спине шёл холод.

Поляна Испытаний лежала в широкой каменной чаше между корпусами. Крыши над ней не было — только бледное небо и полукруглые ярусы трибун, спускавшихся к площадке.

В центре был выложен широкий круг из светлых плит. По окружности возвышались пять люкситов — не небольшие кристаллы, к которым я успела привыкнуть, а молочно-белые столпы выше человеческого роста. Они напоминали пять башен Люмена, только лишённых окон, дверей и всего человеческого.

От основания каждого камня тянулись две глубокие борозды. Они пересекали Круг, соединяли люкситы и складывались в пятиконечную звезду. В самом её центре темнела площадка, истёртая тысячами ног. Через неё проходила короткая поперечная черта: испытуемый вставал носками к ней, лицом к дальним трибунам.

Место было старше всех, кто в нём когда-либо стоял. Оно пережило их и собиралось пережить нас.

Пахло холодным камнем, влажной травой и чужим страхом. Нас посадили на нижний ярус; каменная скамья холодила ноги сквозь форму. Никто не хотел спускаться первым. Никто не хотел оставаться последним.

Справа от Круга ждала женщина в светло-серой форме без звезды — та самая, что читала имена во время распределения. Рядом стоял Магнус, сложив на груди руки кузнеца.

Снаружи Круга стояли пятеро старшекурсников — по одному между соседними люкситами.

Одного из них я узнала сразу.

Кай стоял в дальнем разрыве, прямо напротив черты в центре. Черта разворачивала каждого испытуемого лицом к нему.

— Удерживающие, проверка контура, — приказал Магнус.

Пятеро старшекурсников одновременно подняли руки. Между люкситами вспыхнули покровы. Пять разных оттенков на мгновение сомкнулись вокруг Круга, образовав вторую, внешнюю границу.

Покров Кая соединился с соседними без единого колебания.

— Связь держит, — сказал один из преподавателей.

— При перегрузке камней контур не размыкать, — продолжил Магнус. — Внутрь не входить, пока поток не погаснет полностью.

Только тогда я поняла, зачем здесь старшекурсники. Они должны были удержать нашу силу, если её не удержат люкситы.

— Вы войдёте в центр по одному, — сказала распорядительница. — Поднимете покров и сохраните связь, пока Круг вас не отпустит. Люкситы вытянут доступный резерв и замкнут его внутри границы. Потоку останется один путь — вверх.

Она указала на пять высоких камней.

— Высота и продолжительность выброса определят ступень. Круг измеряет не происхождение, не желание и не храбрость. Только потенциал.

Финн впервые за всё утро замолчал. Когда назвали первое имя, он наклонился ко мне:

— Дыши. Ты умеешь. Даже слишком.

Первым пошёл мальчик из Нижнего Люмена. Он встал носками к черте, поднял покров, и пять люкситов вспыхнули. Голубоватая сила поднялась над ним тонким дрожащим потоком, достигла груди и вскоре погасла.

На камнях проступили две светящиеся отметки.

— Вторая ступень, — объявила распорядительница.

Мальчик попытался выйти сам, но ноги подломились. Двое удерживающих подхватили его и отнесли к скамьям у края площадки.

Следующих тоже почти всегда выводили. Одни сохраняли сознание, но не могли идти. Другие обмякали сразу, едва люкситы отпускали силу. Круг вытягивал резерв почти до дна — иначе определить предел было невозможно.

Я перестала считать имена и стала считать отметки. Так было легче: не люди, а числа от одного до пяти.

Девушка из Нижнего Люмена получила третью и расплакалась от счастья. Теперь её хотя бы не могли назвать случайной ошибкой отбора.

Тула получила третью. Иветта — четвёртую. Финн — крепкую четвёртую. Серебристо-голубой поток Кассандры поднялся выше люкситов и продержался ровно столько, чтобы на камнях вспыхнули четыре отметки. Для Дома Алмир это сочли ожидаемым.

Кассандра, выходя из Круга с чужой рукой под локтем, на долю секунды посмотрела туда, где стоял Финн, и тут же отвернулась.

Я нашла глазами Ариана.

Он ждал среди янтарных. Двое что-то говорили ему наперебой, девушка поправляла воротник, которого он не просил поправлять. Ариан улыбался всем сразу и время от времени находил меня взглядом через Поляну — коротко, проверяя, на месте ли я.

Среди янтарных звёзд рядом с Арианом выделялась одна изумрудная — на груди незнакомой темноволосой девушки.

Она переводила взгляд с люкситов на линии Круга, потом на удерживающих, будто запоминала, как всё устроено. Ступени, вспыхивавшие на камнях, её, похоже, не особенно занимали.

— Арден, Ариан. Янтарная башня.

Трибуны притихли. Фамилию узнали все.

Ариан шагнул к черте, встал напротив Кая и поднял покров, ни разу не оглянувшись.

Медное пламя вспыхнуло сразу.

Люкситы отозвались, вытягивая его силу наружу. Поток поднялся над головой Ариана, достиг верхушек камней — и не остановился. Плотный, ровный, без единого разрыва, он взлетел ещё выше.

По трибунам прошёл восхищённый вздох.

Затем один из люкситов мигнул.

Сначала я решила, что меня ослепило сияние. Но камень мигнул снова — резко, неровно. Молочно-белый свет внутри него потемнел, а по гладкой поверхности сверху вниз прошла серая полоса.

— Контур! — приказал Магнус.

Пятеро удерживающих одновременно подняли покровы.

Внешняя граница сомкнулась вокруг Круга. Медный поток ударил в неё, заставив воздух задрожать. Четверо старшекурсников отступили на полшага.

Кай остался на месте.

Он держал свою часть контура, не отрывая взгляда от перегруженного люксита.

Поток Ариана наконец погас. На камнях одна за другой проступили пять отметок.

Колени у него подломились. Двое удерживающих вошли в Круг и успели подхватить его прежде, чем он ударился о камень.

— Пятая ступень, — произнесла распорядительница.

На этот раз её голос прозвучал не так бесстрастно.

Я гордилась им. Не гордиться было бы ложью. И всё же под гордостью ворочалась старая усталость: рядом с Арианом меня всегда начинали мерить.

Он никогда этого не просил.

Ариана отнесли к скамье у края площадки. Он уже пришёл в себя и пытался подняться, но один из старших удержал его за плечо.

Магнус тем временем подошёл к погасшему люкситу. Провёл ладонью над серой полосой, не касаясь камня. Другой преподаватель присел у основания и проверил линии звезды.

Через несколько мгновений внутри камня снова появился свет — сначала слабый, затем почти такой же ровный, как прежде.

— Контур восстановился, — сказал преподаватель.

Магнус ещё немного смотрел на люксит и только потом отступил.

— Продолжаем.

Распорядительница опустила взгляд в список.

Я уже знала, какое имя там стоит следующим.

— Арден, Эла. Серебряная башня.

Я вошла в Круг.

Камень под сапогами был тёплым от чужих ног. Я встала носками к черте и подняла голову.

Напротив меня стоял Кай.

Из центра Круга можно было смотреть на дальние трибуны, на люксит у его плеча или на лицо Кая. Отводить глаза нарочно было бы слишком заметно.

Я закрыла глаза на один вдох.

Открыла — и подняла покров.

Огонь отозвался не сразу. На ладонях появилось знакомое тепло, по коже разлилась тонкая красноватая плёнка.

Пять люкситов вспыхнули.

Я почувствовала, как они потянули силу из меня. Не больно — но настойчиво, будто невидимые нити зацепились за огонь и медленно вытягивали его наружу.

Вокруг меня поднялось оранжевое свечение.