Краденый свет

— Нет. Маршрут зависит от подготовки группы и обстановки в секторе.

— А от фамилии?

Вопрос прозвучал достаточно громко, чтобы несколько старших у карты перестали переговариваться.

— Не должен, — ответила студентка.

Она не отвела глаз. Но один из старших рядом с ней опустил взгляд на список.

— Патрули выходят ежедневно, — сказала она. — Первый месяц вы наблюдаете и работаете с полевыми люкситами внутри крепости. Затем пойдёте с ведущими. Никто не покидает сектор в одиночку и не меняет маршрут без сигнала. Дополнительный патруль может быть наградой или наказанием. Если не понимаете, что получили, спросите до выхода.

По залу прошёл смешок.

— Смешно будет, когда вас поднимут до рассвета проверять двенадцать береговых рубежных люкситов.

Смешок стих.

Нам выдали расписания, ключи и тонкие книжки с правилами. Моя оказалась на удивление тяжёлой.

— Сколько здесь запретов? — спросила соседка из Металла.

— Достаточно, чтобы каждый нашёл свой, — ответила старшая.

На первой странице крупно стояло: «В Люмене все равны перед Приливом».

Я вспомнила слова Скай в карете.

На построении — да. Потом вспоминают фамилии.

Закрыла книгу.

После собрания старшие разошлись наверх, мы — в тесные коридоры первого курса. За окнами погасли дневные цвета. Остались Жилы Света — пять золотых дорог, сходившихся у центра.

Башня Авроры горела над ними, как вершина огромного фонаря.

В комнате долго не могли успокоиться.

Кто-то потерял ключ, кто-то занял не ту кровать. Девушка из Мэрроу объявила, что построение до завтрака противоречит здравому смыслу. Тула уже знала половину правил и сообщила, что ночные прогулки первокурсникам запрещены.

Я запомнила именно это.

Когда свет в стенах притушили, разговоры постепенно смолкли. Осталось чужое дыхание, шорох одеял и море за окном.

Над крышами горело единственное окно Башни Авроры — золотое, высокое, не похожее на остальные.

Аврора была там — та, после которой обычный свет кажется тусклым.

Интересно, привыкла ли она за столько лет спать одна.

Я легла лицом к стене.

Рука поднялась сама.

Три коротких удара. Один долгий.

Тишина.

За стеной был не Ариан. Он находился в другой башне, слишком далеко, чтобы услышать.

Я опустила руку.

Закрыла глаза. Открыла. Перевернулась на другой бок.

Море шумело внизу — негромко, но я слышала его сквозь камень.

Дома хватало пруда, чтобы всё внутри становилось тише. Здесь вокруг была одна вода, а я лежала в четырёх стенах и пыталась уснуть.

Не помогло.

Натянула сапоги, взяла плащ и приоткрыла дверь.

В коридоре никого.

Правила Люмена я получила меньше часа назад. Наверное, это был рекорд — даже для меня.

Дорогу к нижней галерее я заметила днём. Оттуда лестница спускалась вдоль северной стены к воде.

В общем зале тускло светилась серебряная звезда. На доске патрулей горела одна лампа: кто-то ещё не вернулся или дежурил за пределами башни.

За дверью ударил ветер.

Чем ниже я спускалась, тем слабее становился свет Жил. Пахло солью, море становилось громче.

Последняя лестница вывела к небольшой бухте.

Свет Академии сюда почти не доходил. Только серебряная дорожка лежала на воде, протянувшись от высокой башни к берегу.

У самой воды кто-то стоял.

Высокий, тёмноволосый, спиной к Академии. Тот самый старший, вернувшийся с патрулём.

Он держал сапоги в одной руке, а босые ступни скрывала вода.

Словно пришёл за тем же, за чем и я.

Я сделала шаг к воде.

Конец главы 3.

Глава 4. Правила

Я сделала шаг к воде — и галька под сапогом хрустнула.

Он не обернулся. Просто перестал двигаться.

— Первокурсникам после отбоя сюда нельзя.

Голос был ровный. Не сердитый, не удивлённый. Так говорят «идёт дождь» — не тебе, а вообще.

— Я не знала, — сказала я.

— Знала. Вам сегодня зачитали.

Это было правдой, и оттого злило сильнее. В первый вечер, на холодной гальке, незнакомый человек стоял ко мне спиной и сообщал правила, точно ребёнку, забредшему не туда.

Я хотела ответить резко. Но он смотрел не на меня — на воду. И стоял не как человек, вышедший подышать. Голову он держал чуть склонённой к морю, будто ловил звук, которого я не слышала. Плечи напряжены. Он вслушивался. Я приняла это за позу — так стоят те, кому важно, чтобы их застали задумчивыми.

За серым мысом третью ночь видели непонятный свет. Я вспомнила об этом раньше, чем поняла зачем.

— А тебе, значит, можно, — сказала я, лишь бы он повернулся.

Он повернулся.

Свет от воды падал снизу, оставляя половину лица в темноте. Тёмные волосы. Тонкая царапина на скуле — та самая, из ворот. И глаза, серо-голубые, неожиданно светлые в полутьме. Я почему-то заметила цвет раньше, чем выражение.

На секунду он сбился. Не отвёл взгляд — наоборот, задержал его чуть дольше, чем нужно, словно собирался сказать одно и забыл, что именно. Меньше секунды. Я успела заметить только потому, что сама почему-то не отвела глаз.

Потом лицо снова стало ровным. Закрытым.

— Мне можно, — сказал он. — Я не первокурсник.

— Удобно.

— Правила не про удобства.

Он наклонился, поднял с гальки сапоги. Вода стекала с босых ног, а он не спешил обуваться: моё присутствие не стоило того, чтобы прерывать занятие. И всё это время нет-нет да и косил взглядом на воду — коротко, проверяя, не сдвинулось ли что-то, пока стоял ко мне лицом.

— Иди спать, Арден.

Он знал мою фамилию. Я не спросила откуда. К вечеру слухи, похоже, добрались даже сюда; половина Люмена наверняка уже знала про слабый огонь одной из Арден.

— Ты даже не спросил, зачем я пришла, — сказала я. Просто чтобы последнее слово осталось за мной.

Он уже отвернулся к воде.

— Мне всё равно, зачем ты пришла. Мне не всё равно, что будет, если тебя тут найдут.

А потом тише — не мне, скорее себе, но я услышала:

— Ардены. Для вас правила всегда про других.

Он сказал это без злости. Хуже, чем со злостью: устало, как о чём-то давно решённом. Будто у него был к моей фамилии старый счёт — открытый задолго до того, как я родилась. А я просто оказалась ближайшей из тех, кто носит это имя. Той, с кого сейчас можно спросить.

И пошёл вдоль берега, не оглядываясь. На море он смотрел чаще, чем под ноги.

Я смотрела ему в спину, кипя от стыда и злости разом. Он ошибался. Для меня правила всю жизнь работали строже, чем для других: штаны прятались под плащом, вопросы прикусывались вместе со щекой, вода оставлялась ночи. Я не была избалованной Арден, уверенной, что фамилия откроет любую дверь.

И всё же в одном он был прав — мне действительно нельзя было здесь находиться.

Хуже всего было именно это.

Обратно я шла быстро, злясь на него, на себя и на воду, к которой так и не подошла.

Поэтому куратора заметила слишком поздно.

У выхода с нижней галереи стоял немолодой мужчина в тёмно-синем, с лампой в руке. Обойти его другой дорогой было нельзя.

— Серебряная, — сказал он, глядя на звезду у меня на груди.

— Да.

— Первый курс.

— Да.

— Имя.

Я подумала соврать. В первую же ночь это было бы слишком даже для меня.

— Арден. Эла.

Он вздохнул, будто фамилия что-то ему объяснила.

— Знаешь, сколько правил ты нарушила, Арден?

— Одно?

— Три. — Он устало загнул пальцы. — После отбоя. За стеной башни. У воды, одна. Про воду — отдельно. К ней ночью без дежурства не ходят даже старшие. Те, кто ходит, хотя бы знают почему.

— Какая причина?

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовал вопрос.

— Не та, которую стоит выяснять ночью на собственном опыте.

Он мотнул головой в сторону башни.

— Утром после построения останешься. Получишь дополнительный патруль. И ещё. — Он поднял лампу, коротко посветил мне в лицо. — Тебе повезло, что это я. Другой сделал бы запись сразу. Тогда одним патрулём разговор мог и не закончиться.

Он опустил лампу.

— В башню, Арден.

Я уже прошла мимо, когда он добавил, не оборачиваясь:

— И держись от воды подальше.

Я обернулась.

— Из-за правил?

— Нет, — сказал он. — Просто держись.

Спала я плохо.

Не из-за наказания — я ещё не знала, что означает дополнительный патруль. Из-за спины у воды. Из-за старого счёта к моей фамилии, которого я не открывала. Из-за того, зачем Вэйл с кромки вообще стоял ночью у нашей воды, — и почему предупреждал меня Дарек.

Я не знала даже его имени. И знать не хотела.

В полуметре от меня, на соседней кровати, ровно дышала одна из соседок — которая, я даже не помнила. Слишком много чужих лиц за один день. Темнота была общая на четверых, и от этого делалось одновременно тесно и одиноко.

С этим и уснула.

Утро в комнате на четверых оказалось отдельным испытанием.

В умывальню на весь этаж стояла очередь. Тула вернулась мокрая и злая и сообщила, что вода ледяная, горячей не бывает, а полотенца выдают одно на двоих, «привыкайте, ваши светлости».

— С южной стороны теплее, — сказала я, вспомнив вчерашние рассказы Финна.

Тула посмотрела на меня с внезапным уважением.

— Откуда знаешь? Первый день же.

— Сказали.

— Хороший источник, — заключила она и убежала занимать очередь с южной стороны, отпихнув по дороге кого-то из соседней комнаты.

Иветта застёгивала форму перед тёмным зеркалом и хмурилась на собственный воротник, будто он был виноват в чём-то лично перед ней. Из Дома Металла, вежливая до звона, она за всё утро не сказала ни одного лишнего слова и ни одного тёплого.

Четвёртая наша соседка всё ещё спала, накрывшись с головой, пока Иветта не запустила в неё сложенным плащом.

Из-под одеяла показалась тёмная макушка.

— Ещё пять минут.

— Построение через десять.

— Значит, ещё пять минут.

Она села, посмотрела в окно на серое северное море так, будто узнала в нём дальнего родственника, и наконец назвала себя. Вчера я не удержала её имя — слишком много всего сразу. Сегодня удержала.

Кора. Побочная линия Мэрроу. Двигалась медленно, говорила медленно, и было в этом не лень, а какая-то водяная уверенность, что всё успеется само.

— Ты правда Арден? — спросила она, натягивая сапог не на ту ногу и не сразу это замечая.

— Правда.

— А выглядишь нормально.

Тула, вернувшись, фыркнула из-за двери. Я решила считать это комплиментом. В комнате на четверых любое слово без яда шло за тёплое.

— Построение! — крикнули в коридоре, и по этажу покатился топот.

Мы посыпались вниз, толкаясь и роняя вещи. Кто-то застёгивал куртку на ходу, кто-то бежал с сапогами в руках, кто-то уже потерял ключ и метался против общего течения. Среди чужого смеха и ругани мне стало почти легко: не Арден, не позор Дома — одна из опаздывающих первокурсниц.

Облегчение продержалось до первого этажа.

Во дворе Серебряной башни пятьдесят человек пытались выстроиться вдоль тонкой Жилы Света, бегущей по камню. Старшие в синем стояли по краям и не помогали. Видимо, найти начало строя тоже входило в Испытание.

Перед строем стоял ночной куратор.

Без лампы он выглядел почти безобидно: седина у висков, воротник до горла, планшет в руке. Только усталость та же.

Из всех людей в Академии нарушить три правила в первую же ночь я умудрилась перед тем, кто теперь держал в руках список первокурсников.

— Дарек, куратор нижних этажей Серебряной Ветви, — представился он, не повышая голоса, и строй сам собой затих. — Моё имя понадобится вам в трёх случаях. Если потеряли ключ. Если потеряли соседа. Если потеряли контроль над силой. В последнем случае сначала зовите любого, кто ближе, потом меня. В таком порядке, не наоборот.

По строю прошёл нервный смешок.

— Построение каждое утро до завтрака. Опоздавшие не остаются голодными. Они едят позже и отдельно, когда закончат объяснять мне причину. Это удивительно улучшает память.

Те, кто прибежал последними, незаметно выпрямились.

Он прошёл вдоль ряда. Поправил перевёрнутую звезду у одного, велел другому перешнуровать сапог, молча указал Иветте на незастёгнутую пуговицу — и та вспыхнула на весь двор. Возле меня задержался. Ничего не сказал. Просто посмотрел.

Я поняла.

Когда строй распустили, остальные потянулись к запаху хлеба. Я осталась.

— Тебя подождать? — обернулась Тула.

— Не надо.

Она оценила лицо Дарека.

— Если не придёшь к следующему колоколу, заберу кровать у окна.

— Очень поддерживает.

— Я стараюсь.

Дарек дождался, пока двор опустеет. Двор без пятидесяти человек оказался неожиданно маленьким.

— Дополнительный патруль, — напомнил он и провёл стилом по планшету. Напротив моего имени проступила тонкая серебряная строка. — Отложенный. Первый месяц вас за стену не выпускают: сначала допуск к полевым люкситам, внутренняя практика, контроль силы. Потом пойдёшь в обход по острову — проверять люкситы, воду, периметр, — и не одна, со старшим. Наказание тебя подождёт.

— Предусмотрительно.

— Мы существуем семьсот лет, Арден. Почти всё глупое кто-нибудь уже сделал до тебя. Для этого и пишут правила.

Он поставил рядом со строкой ещё одну отметку.

— Ведущим назначен Кай Вэйл. Вторым — Рован Дорн.

Кай Вэйл. Фамилию я знала — её знали все: дом тумана, что держит кромку на самом краю мира, там, где земля кончается и начинается тьма. О Вэйлах говорили тихо и с той опаской, что сродни уважению. А имя — Кай — мне не говорило ничего. Зато Рована я знала.

— Почему Рован?

— Потому что знает тебя. А ведущий приводит с маршрута столько людей, сколько увёл. В твоём случае оба обстоятельства не лишние.

Я хотела спросить про него ещё — хотя бы то, что́ Вэйл с кромки вообще делает здесь, у нас, в ведущих у первокурсниц. Но до патруля ещё надо было дожить, а расспрашивать про старших у куратора, поймавшего тебя ночью, — не лучшее начало дня.

— Он строгий? — всё-таки спросила я. Осторожно.

Дарек оторвался от планшета.

— Он живой, — сказал он. — А из тех, кто вырос на кромке, живыми остаётся немного. Держись рядом и делай, что говорит, — вернёшься. Больше от тебя ничего не требуется.

В его голосе было что-то, чего я не поняла тогда, — не уважение даже, а осторожность, с какой говорят о людях, повидавших больше, чем положено по возрасту.

— Что-то ещё? — заметил паузу Дарек.

— Нет.

— Тогда завтрак. И запомни: прийти самой — не то же самое, что избежать последствий.

— Я и не просила избежать.

— Поэтому мы сейчас разговариваем, а не заполняем протокол.

Он отпустил меня движением головы.

Первое настоящее занятие было не про свет и не про люкситы.

Нас вели через Люмен длинным путём — не тем коридором от ворот до башни, каким я прошла вчера. Мосты между корпусами. Внутренние дворы, где старшие отрабатывали что-то, от чего воздух дрожал. В одном из них двое старшекурсников кружили друг против друга. Кожа у обоих отсвечивала — у одного синим, у другого охряным, — и свет то вспыхивал, то гас, отзываясь на удары, которых я не успевала заметить. У одного этот свет на миг сорвался с плеча, оголив кожу, и наставник тут же остановил бой окриком — оголиться посреди боя было почему-то опаснее, чем пропустить удар. Я не поняла ни слова из того, что он потом им втолковывал. Но холодок по спине объяснил всё сам: за этим здесь следят даже там, где никакой тьмы нет и в помине.

Собрали нас на нижнем полигоне под открытым небом — вырубленной в скале площадке, где камень был вытерт до блеска сотнями лет чужих ног. Первокурсники с разных Ветвей вперемешку: занятия делили нас не по цвету звезды, а по своим спискам. Ариана среди них я не нашла — другой поток.

Преподаватель ждал в центре. Огромный, как дверь, с широким добродушным лицом и руками кузнеца. Речью он себя утруждать не стал.

— Магнус Дорн. Пока вы здесь — моя работа в том, чтобы вы возвращались живыми. Всё остальное — не ко мне.

Он поднял ладонь.

По его коже прошла тень — не свет, а плотный землистый оттенок, зелёно-бурый, как кора. Он лёг ровно, обтянул руку до самых пальцев тонким слоем, и на секунду рука перестала быть похожей на живую: камень, дерево, что угодно, только не кожа.

— Покров. Своя сила по коже. Тварь с рубежа заражает через рану. Целый покров не даёт тьме войти даже через царапину. Пробой — и рана становится дверью. — Он опустил руку, и оттенок сошёл. — Красиво объяснять не буду. Про это вам ещё расскажут те, кто любит доски и мел. Моё дело — чтобы к первому патрулю вы умели его держать, а не рассуждать о нём. Так что не слушайте меня. Смотрите на руки.

— А если покров всё-таки пробьют? — спросил кто-то из задних рядов. Голос был молодой и слишком храбрый.

Магнус повернулся на голос без спешки.

— Тогда всё зависит от того, насколько ты силён. Слабого тьма забирает сразу: день — и это уже не человек, а тварь, которую придётся упокоить своим же люкситом. Сильный держится дольше. Тьма пожирает его изнутри, медленно, и он знает об этом каждый день до конца. — Он обвёл нас взглядом, спокойным и оттого страшным. — Лекарства нет. Ни травы, ни света, ни чужой молитвы. Кто заражён — того не лечат. Того останавливают. Люкситом, пока он не обернулся совсем. — Помолчал. — Не берусь сказать, что хуже, быстрым или медленным. Проверять не советую.

Двор притих. Кто-то нервно хохотнул и осёкся под общим молчанием.

Он прошёлся вдоль строя, разглядывая нас без особой надежды.

— У кого нет дара — нет и покрова. Совсем. — Он сказал это буднично, как о погоде. — Обычный человек перед тварью гол. Любая рана, в которую попала тьма, — открытая дверь. Их тьма берёт первыми. Не потому, что они слабее. Им просто нечем закрыться. Вам дар достался — значит, есть чем. Осталось научиться. Сегодня просто поднимите. Хоть на палец. Хоть на миг.

— Как это делается. — Он снова поднял ладонь, и по коже пошёл землистый оттенок — медленно, чтобы мы успели разглядеть. — Силу вы привыкли выбрасывать наружу: удар, огонь, что там у кого. Покров — наоборот. Не выпустить, а удержать под кожей. Нащупайте, откуда она у вас идёт — у каждого своё место: у кого под грудиной, у кого в ладонях, — и не гоните вон, а разлейте по себе. Тонко. Ровно. От макушки до пяток, без прорех, — тьме хватит и одной.

Он опустил руку.

— Тепло, дрожь, тяжесть — что угодно почувствуете, то и ваше. Не почувствуете ничего — значит, держите пустоту, толку в ней нет. Пробуйте.

Мы подняли.

Точнее, попытались.

У кого-то по руке пробежала рябь — бледная, срывающаяся. У Иветты кожа отсвечивала тусклой сталью до локтя, ровно и красиво, и она смотрела на это с тем же недовольством, что и на воротник. У парня рядом вспыхнул и тут же погас голубой разряд, и он тихо выругался. Кто-то не поднял ничего и стоял, багровея.

Рядом со мной Финн поднял свой без всякого труда — плотный, землисто-бурый, ровный, только помельче, чем у Магнуса. Он разглядывал собственную руку с нескрываемым удовольствием.

— Земля, — шепнул он мне. — Нас не уронишь.

— Тебя-то как раз легко.

— Это совсем другое.

Магнус шёл между нами, не хваля и не ругая. «Тонко». «Рвётся у запястья». «Держи ровнее, не дави». Слова падали короткие — он экономил их на потом.

Я подняла свой.

Огонь отозвался неохотно, как всегда, — его пришлось уговаривать, вытягивать по капле, будто тепло из почти прогоревших углей. Внутри всё напряглось от усилия, которого у многих не было и в помине: их покров вставал сам, у меня — только пока я держала его вниманием, как держат на весу что-то тяжёлое одними кончиками пальцев. По коже прошёл слабый красноватый след — не ярко-красный, каким горели Ардены на портретах, а бледный, почти прозрачный, цвета остывающего угля. Он дрожал, истончался у пальцев и грозил сорваться от одного вдоха.

Рядом кто-то поднял свой — плотный, ровный, — и мой на его фоне стало почти не видно.

Знакомое чувство. Я даже не расстроилась.

Мой огонь был со мной сколько я себя помнила — и всё это время оставался таким: тёплым, тихим, из тех, что греют ладони, но не пугают никого. В семь лет я плакала над свечой, которую Ариан зажигал одним взглядом. В десять перестала плакать и научилась прятать. К семнадцати перестала ждать от него большего, чем он давал. Он не подводил меня. Просто никогда не был тем огнём, которого ждут, услышав фамилию Арден.

Магнус остановился напротив. Я приготовилась к «тонко». Оно было заслуженным.

Он смотрел на руку дольше, чем на другие. Потом на меня.

— Долго держишь?

Странный вопрос. Никто не спрашивал, долго ли я держу. Спрашивали, почему так слабо.

— Сколько получается, — сказала я, уже готовясь к «слабо». — Устаю быстрее других.

— Все устают. — Он кивнул, будто я сказала что-то очевидное и потому верное. — Поднять умеет любой с даром. Держать, когда рука дрожит, а бросить нельзя, — вот это работа. Твой тонкий, но ты его не роняешь. Уже кое-что.

И пошёл дальше.

Мой бледный покров всё ещё дрожал на руке.

Он не сказал, что я сильная. Не сказал даже, что хорошая. Но впервые за долгое время кто-то посмотрел на мой огонь — и заговорил не о том, чего в нём нет.

Я держала покров ещё немного, дольше, чем требовалось. Просто чтобы подержать.

Финна окликнули с дальнего края площадки, и он отошёл, на ходу объясняя кому-то, что покров держит великолепно, а вот равновесие иногда подводит.

Зря отошёл.

— Трогательно.

Голос был тихий и ровный, без нужды повышаться, — голос человека, привыкшего, что его дослушают в любом случае. Я узнала её раньше, чем обернулась. Алмиров узнавали все.

Кассандра стояла в двух шагах, прямая, с чуть приподнятым подбородком, будто вокруг всегда пахло чем-то, что её не вполне устраивало. Свой покров она держала небрежно, вполсилы — и даже так он лежал плотным, ровным, серебристо-голубым, каким мой не станет никогда.

— Не обольщайся, — сказала она, глядя на мою руку. — «Не роняешь» — это не похвала. Это то, что находят сказать, когда хвалить больше нечего.

— Не буду.

— Умно. — Она чуть склонила голову. — Завтра Круг всё равно скажет иначе. Он не про старание.

— Я знаю, что такое Круг.

— Знаешь? — Первый интерес в голосе, холодный, как сквозняк из-под двери. — Тогда ты знаешь, что Арден в серебро не отправляют. Огонь идёт к огню. Так было всегда.

Я знала, что это неправда. Нам вчера прямо сказали: жребий случаен, не ищите в цвете судьбу. Ветвь ничего не решает.

— Ветвь ничего не решает, — сказала я вслух.

— Так говорят тем, кому не повезло с Ветвью. — Она произнесла это без злорадства, ровно, как поправляют ошибку в диктанте. Её взгляд скользнул по моим волосам — медленно, оценивающе. — Ты ведь даже не рыжая. Золотая. В мать. Красивая девочка Дома Молнии, которой на всякий случай оставили фамилию Огня.

Вот теперь она попала.

Не в Ветвь. В то, что я спрашивала у себя с семи лет: настоящая ли я Арден вообще — или ошибка, которую Дом терпит из вежливости, красивая приписка к чужому огню.

Ответить было нечем. То есть было — но не словами.

Я промолчала.

Кассандра приняла это за согласие. Что, в общем, было недалеко от правды.

— Не переживай, — сказала она, и это прозвучало холоднее любого оскорбления. — Огонь у тебя всё-таки есть. Немного. На свечку хватит.

Я молчала — сказать было нечего, — а она набирала воздух для чего-то ещё. Последнего, отточенного, чтобы уйти на нём красиво, как уходят со сцены.

— Кассандра?

Финн возник у меня за плечом, вытирая землистую ладонь о штаны. Он смотрел на неё с простым, ничем не омрачённым узнаванием.

— Не сразу тебя узнал. Выросла.

Он сказал это без всякой задней мысли — так здороваются с человеком, которого помнят ребёнком с чужих балов. Просто Финн. Ничего больше.

И Кассандра сбилась.

Отточенная фраза, ради которой она набирала воздух, осталась несказанной. На секунду — одну, не больше — она забыла, зачем стоит здесь и что только что говорила. Потом подбородок поднялся ещё выше, она коротко, свысока хмыкнула и отвернулась, слишком ровно одёрнув рукав, которому это было совершенно не нужно.

— Дорн, — обронила она вместо ответа. Голос стал на полтона суше, чем секунду назад.

И ушла. Быстрее, чем собиралась.

— Что это с ней? — Финн посмотрел ей вслед с искренним недоумением. — Я вроде поздоровался.

— Алмиры, — сказала я. Это объясняло всё и не объясняло ничего. — Им, наверное, положено смотреть сверху.

Между нашими Домами всегда было это. Не вражда — что-то холоднее и старше нас обеих. И оно приехало сюда на том же корабле, что и я.

Я опустила руку. Бледный покров погас.

Завтра Круг. Завтра все увидят, сколько силы за ним стоит.