скачать книгу бесплатно
Если нужно, ради дела, то и не так сможем, но дело в том, что нам не нужно. Русские не знают за что воюют, а мы знаем, у нас великая цель и миссия. Уясни это раз и навсегда. Мы смелее русских, но нам так не нужно, потому что мы уже выиграли эту войну, а это (указал я жестом на русский танк), просто забудь, как дурной сон…»
Позже я вспоминал этот разговор. Оказалось, что когда было нужно, мы так не смогли…
Меньше чем через полгода, после этого разговора, в декабре сорок первого, во время всеобщего отступления, я настоял на том, чтобы бросить три наших САУ и слить всё горючее в две самоходки.
По пути мы видели, как один из наших танков свалился в кювет и забуксовал, но мы бросили танкистов, сказали – ждать помощи от других, отказались брать на буксир, понимая, что дополнительная нагрузка приведёт к перерасходу горючего и мы с такой обузой не выберемся из этого кошмара. Мой экипаж и я хотели выжить любой ценой. Рассудок подсказывал нам, что нужно жить, а не совершать бесполезные подвиги».
Дочитал текст. Ещё одна весточка и напоминание, что война – это не кино «Т-34», с Петровым в главной роли. Та война – это советский танкист, который с оторванными ногами жмёт на гашетку пулемёта, до последнего, до талого, пока из него самого, красными ручьями, вытекает жизнь…
Что он хочет от меня услышать? Какое мнение? Вроде, ответ уже и так содержится в этом отрывке – воспоминании. Этот ССман сам говорит, что они не могли так, не хотели так…
Немцы воевали рационально. Где – то более грамотно, более умело, но такой рационализм не выигрывает глобальных войн на уничтожение. Наши люди знали за какую страну воюют, знали ценности – за которые стоит сражаться. Они шли не за абстрактным понятием – Родина, а за вполне конкретную страну и убеждения. Желание их отстоять – было столь велико, что иной раз было сильнее, данного природой, инстинкта сохранить свою жизнь.
Когда говорят, что не было подвига Гастелло, что Космодемьянская воевала за «булочку и трамвайчик», а Саша Матросов просто споткнулся и упал на дуло немецкого пулемёта, то не учитывают подтвержденные документами весомые истины.
Не учитывают, как выживал Ленинград, когда люди месяцами ели лепёшки из столярного клея и держали рубежи, выходили на работу на ватных ногах, прокладывали «дорогу жизни» по Ладоге. Не учитывают, как эвакуировали промышленность за Урал и дальше, а потом запускали станки, буквально в поле, делали танки, самолёты, а дети своими ручонками собирали снаряды и мины.
То есть, массово каждый мог совершать подвиги, а вот конкретно один человек на подвиг был не способен? Так, что ли получается? Нет, конечно – это бред. Каждый день бойцы, командиры и люди в тылу совершали свои индивидуальные подвиги, которые незаметно превратились в нормальную, рутинную боевую работу.
Интересно, этот Бирхофф видел или слышал, чтобы немцы подрывали себя гранатами во время боя или вызывали огонь на себя? Думаю, что нет. Если бы такое было, то они бы об этом раструбили на весь мир, как трубят о воздушных победах Эриха Хартманна и подбитых танка Отто Кариуса.
Нет, они так не воевали, для немцев – это не рационально. Вот уничтожить сотни тысяч и миллионы мирных жителей, для «освобождения жизненного пространства» – это рационально, а погибнуть, чтобы жили другие – нет. Для них, мы всегда будем непонятным народом и выражаясь словами известной киноклассики, у нас всегда «гранаты не той системы».
Конечно, этот Феликс и его экипаж были в шоке, ведь по их раскладам, этот неизвестный паренёк – танкист и другие советские солдаты должны были умирать от голода, за колючкой, в их лагере где – то под Псковом или быть замороженными до смерти на ледяном ветру, вместе с другими пленными, стоя в открытом железнодорожном вагоне, который на несколько суток отогнали в тупик и оставили там умирать. Потом он, как и другие, должен был быть сброшен в ров, облит бензином и сожжен, а может просто засыпан землей в яме, где – то в поле, которое потом заровняют бульдозером и засеют, чтобы не осталось следов. Но нет, парень так не хотел. Парень ушёл красиво. Ушёл в вечность, непобежденным.
Не знаю, подумаю, как сформулировать свои мысли для этого старого нациста.
Поехали дальше, посмотрю, что ещё за историю он прислал.
Глава 9
Следующая история представляет собой литературную обработку реального случая, который, с его слов, произошёл с Бирхоффом и его сослуживцами, в первой половине 1944-го года на Украине.
Повествование ведётся от лица двух ветеранов восточного фронта Франца и Гельмута – неразлучных друзей Бирхоффа, с которыми он прошёл почти всю войну.
Данный эпизод интересен тем, что в нём солдаты Вермахта пересекаются с зондер – командой карателей. Мало вероятно, что здесь имеется ввиду отмороженная бригада Оскара Дирлевангера, но не суть, и без него в подчинении СС и СД хватало подобных ублюдочных формирований.
Вот собственно и сам текст.
«Весна 1944 г. Украина».
Нашу потрепанную и едва живую дивизию вывели с фронта. Точнее, не всю дивизию, а только два полка, которые, в итоге, свели в один и тот не полного состава.
Остальная часть дивизии всё ещё находилась на фронте, передавала позиции тем, кто прибыл нам на смену. Мы с Францем были счастливчиками, мы были уже в тылу, в составе тех, кого вывели.
Я курил третью подряд сигарету, старался забить чувство голода никотином и просто наслаждался такой непривычной и казавшейся дикой тишиной. Воздух, который не прошивают пули и не сотрясают разрывы был каким-то чужим, словно таил в себе подвох.
Нашу роту расквартировали в деревне Обанино – большая и грязная деревушка, в которой каждый дом был похож один на другой. Жители были явно нам не рады, предпочитая общаться исключительно через своего старосту и полицейских из числа местных.
Франц молчал и ковырял кончиком ножа землю, видимо не зная, как убить время и чем занять руки. На войне мы научились каждый день убивать врагов, но так и не научились убивать время, которое тянулось всегда мучительно долго. Только в отпуске или госпитале оно приобретало свойство лететь с немыслимой скоростью.
Больше чем возможности подкрепиться и набить брюхо, мы ждали баню, мы нормально не мылись уже чёрт знает сколько времени. Я носил с собой в кармане тощий и грязный обмылок, такой же грязный как моё небритое лицо, носил, чтобы не забыть, как вообще выглядит мыло.
На третий год этой войны мы оскотинились. Непрерывные бои не оставляют времени на то, чтобы следить за собой, и многие махнули на это рукой. Личные наборы бритвенных принадлежностей потеряны или выменяны на табак, который всегда в дефиците, в надежде на то что армейский каптёр выдаст новые, а он взял и не выдал…
Сладкие времена подошли к концу, Вермахт теперь не думает о своём солдате и не вытирает ему сопли. Если хочешь что-то получить, нужно это выпросить, выходить, выбить или украсть.
Да и мы уже не похожи на образец для парада, скорее на злых, грязных и голодных окопных крыс. Но сегодня у крыс праздник, сегодня у крыс баня.
Перебрасываясь ленивыми фразами мы с Францем пускали дым в густой и тихий воздух, пока, Франц не ткнул меня в плечо:
– Гельмут, смотри.
Мы увидели, как в деревню, растянувшись как толстая, грязно-желтая гусеница вползает колонна грузовиков. Опытному взгляду было достаточно нескольких секунд, чтобы понять, что это не грузовики Вермахта.
Всего несколько признаков, помимо обозначений на самих машинах – смех, крики и куча барахла, которое вместе с личным составом трясется в кунгах, говорили о том, что это «лесники».
«Лесниками» мы называли тех, кто рыщет по лесам в поисках стоянок диверсионных и партизанских групп повстанцев и якобы прикрывает наши спины.
На деле же, мы считали, что весь этот не знающий армейского устава сброд, которому место в тюрьме или на рудниках, по какой-то неведомой и нелепой ошибке получил в руки оружие, за даром ест паёк и потребляет ресурсы, которых нам так не хватает на фронте.
– Ну, что скажешь, Гельмут? К чему они здесь? Думаешь проедут мимо или дела так плохи, что нас пополнят этими свиньями?
– Пока не знаю, но если ты прав и нам их прислали на пополнение, то считай, что я больше не унтер-офицер, пусть меня разжалуют в рядовые, чем в моём отделении будет это дерьмо. Их можно ещё до боя смело поставить в одну шеренгу и расстрелять.
– Гельмут, может ты слишком суров к ним? Давно не имели с ними дела, возможно они за последнее время чему-то научились? Сейчас всем не сладко, думаю, что и они хлебнули. Нам сейчас любые люди будут не лишними.
– Я реалист, Франц, люди не меняются, на войне они становятся лишь хуже. Если в своей обыденной жизни они воровали, грабили и убивали, не имея на то веских причин, то здесь они делают тоже самое, только в больших и почти бесконтрольных масштабах. Они мародеры и убийцы и это их пожизненное клеймо.
– А мы, Гельмут? Разве мы не убийцы?
– Нас такими сделала война, они же шли на преступления всегда сознательно. Для нас это как наказание, а они к этому стремятся и получают наслаждение.
Пока мы говорили, колонна полностью втянулась в деревню и заняла всю главную, и по сути единственную, сельскую дорогу.
Из кунгов выпрыгивали «лесники», многие были одеты не по уставу, вооружены трофейными винтовками и автоматами, у одного «попугая» была даже сабля.
Франц улыбнулся, глядя на этого франта и сказал:
– Да уж, Гельмут, этому дерьмоеду точно бы не помешал фронт.