Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

— Я понял, — отвечает Кайан.

Целитель обрабатывает ссадины на моем лице и запястьях, наносит мазь на следы от веревок и наклеивает на скулу какую-то плоскую прохладную пластинку. Потом он дает мне что-то, напоминающее по вкусу и запаху “сонную лозу” — успокоительное. Пью и даже не пытаюсь спорить. Сегодня мне точно хватит самодеятельности.

Взгляд целителя падает на пузырек на столике.

— Вы этим обрабатывали раны? — спрашивает целитель.

— Настойка цетрарии, — киваю я. — Обеззараживает.

Он взглядом спрашивает разрешения, а потом откупоривает пузырек и капает немного на какую-то другую пластинку. Та синеет.

— Превосходно, — произносит целитель. — А не могли бы вы…

— Ноар, вы сами сказали, что Элис нужен покой, — резко произносит Кайан.

— Да, конечно, — подскакивает на месте целитель. — Но я с вами непременно свяжусь.

Затем он поворачивается к Кайану.

— Теперь вы.

— Не нужно. Все само затянется через несколько часов.

Мужчина смотрит на пропитанную кровью рубашку, на недавние следы, но спорить с шадхаром не решается.

— Если что, я останусь внизу до утра.

Когда дверь за ним закрывается, Кайан возвращается ко мне.

— МакХоллс теперь закончит дело? — спрашиваю я.

— Да. Я передам ему всё, что мы с Рейнаром собрали. Дальше это его расследование.

— А что будет с тобой?

— Не знаю, — спокойно отвечает он. — МакХоллс подтвердит, что я вернулся после его сигнала о помощи. Это объяснит мое появление здесь и не позволит арестовать меня прямо сейчас. Но я все же влюбился тебя и перестал быть беспристрастным шадхаром.

— Тебя могут лишить долж… — начинаю я, а потом понимаю, что Кайан больше не говорит никакими метафорами, не обещает чего-то. — Ты что?

— Я влюбился в обвиняемую, — он присаживается рядом со мной на кровати и натягивает одеяло повыше на меня. — Или уже не в нее. Я люблю тебя, Алиса.

Его губы едва заметно касаются моих. Я открываю рот, чтобы сказать, что тоже его люблю. Но язык не слушается, веки тяжелеют, и последнее, что я чувствую, — его ладонь на своей щеке.

Глава 54

— Эй, — голос пробивался ко мне откуда-то из-за завесы спокойных сновидений.

Я чуть сильнее зажмурилась. Тогда моего носа, потом щек, потом рта коснулись твердые губы Кайана.

— Открой глаза.

— Зачем?

— Надо, — настаивает он.

— Кому? — ворчу я.

— Мне, — отвечает Кайан.

— Зачем?

Ответом мне служит довольный смешок.

— Как тебя зовут? — спрашивает аркан.

— Если ты забыл, кому признался в любви — поздно, — иронизирую я и все-таки с трудом разлепляю веки. — Я уже запомнила.

В комнате темно, только под самым потолком висит крошечный огонек. Кайан лежит рядом со мной. Волосы растрепаны, в них серебрится седина, а на лице мягкая улыбка.

— Даже если бы ты забыла, я бы напомнил, — говорит он, перебирая мои волосы. — И не один раз..

Он подносит к моим губам стакан, придерживая ладонью затылок. Я делаю несколько глотков и снова закрываю глаза.

— Где ты находишься? — продолжает допрос Кайан.

— В Блан-на-Каре. Рядом с очень назойливым арканом. Теперь ты дашь мне поспать?

— Ненадолго, — кивает он, касается губами моего лба и переплетает наши пальцы.

— Ты не уйдешь? — спрашиваю я, пока еще не успела снова заснуть.

— Нет, — отвечает он. — Я рядом.

— Ты и в прошлый раз так говорил. Но ушел.

— Я был рядом. Но недостаточно близко. Сегодня точно останусь.

Я позволяю себе прижаться к его горячему телу. Он будит меня еще несколько раз за ночь. И всегда удивительным образом он успевает заставить меня улыбнуться до того, как во мне просыпается желание стукнуть его чем-нибудь. Но главное, что каждый раз он рядом.

Я просыпаюсь, когда серое утро размазывает тени по комнате. Там же, где засыпала. И даже не одна. Кайан еще спит, прижимая меня к себе. Одна его тяжелая рука лежит на моем бедре, другая — сжимает мою кисть, как будто он боится, что я куда-то от него денусь.

Вообще-то это он каждое утро куда-то девался.

В голове хоть и туманно, но уже гораздо тише, чем вчера. Скулу тянет, но я была уверена, что я оба глаза открыть не смогу сегодня. Но, видимо, целители в этом мире тоже нашли способ как-то настраивать эфиролиты, чтобы лечить.

На груди Кайана видны розовые следы затянувшихся ран, а привычной складки между бровями нет. Значит ли это, что все головные боли остались в прошлом? Будет ли действие золотолиста длительным?

Я немного разворачиваюсь, чтобы высвободить вторую руку, и он тут же распахивает глаза. Радужка загорается золотом, но потихоньку меркнет, как только он сталкивается со мной взглядом.

— Что болит?

— Все, — честно признаюсь я.

Он хмурится, подается ко мне, но я улыбаюсь и сжимаю его пальцы.

— И это нормально, учитывая все вчерашнее. Я долго спала?

Он осторожно касается моей здоровой скулы.

— Нет. Сейчас около десяти утра.

— Как Марта? Как Крауг? Как… Бенджи?

Кайан опирается на локоть и подтягивается чуть выше на кровати, помогая и мне принять полусидячее положение. Но все еще держа меня в руках.

— Марта вернулась уже к утру, — говорит он, не отрывая взгляд от меня. — Крауга и аркана, который было с ним уже увезли в город. Бенджи… — Кайан делает паузу и смотрит мимо меня. — Его увезли в храм в Гримспорте. У него должно быть правильное прощание.

Я закрываю глаза и медленно рвано вдыхаю. Все еще больно. Все еще тяжело принять.

— Мне нужно к нему, — говорю я и пытаюсь встать.

— Нет, — резко отвечает Кайан.

Я замираю.

— Потому что ты решил, что мне так будет лучше? — напрямую спрашиваю я. — Как с твоим планом?

Он сначала хочет что-то ответить, потом трет переносицу. Я начинаю гадать, просто ли он запретит или начнет перечислять причины, по которым я не могу ехать. Но он умудряется меня удивить.

— Ты права, — выдыхает он. — Я не хочу, чтобы ты ехала. Но решать тебе.

— И теперь будет без новых приказов?

На этот раз он медлит.

— Я очень постараюсь.

— Я поеду в Гримспорт сразу же, как появится возможность, — говорю я.

— Поедем. Мы вместе поедем.

Обхватываю ладонями его лицо. Под пальцами колется короткая щетина. Кайан не двигается, позволяя мне самой сократить оставшееся расстояние.

Первый поцелуй получается почти невесомым. Я лишь касаюсь его губ и сразу отстраняюсь. Кайан смотрит на меня так, будто я только что сделала что-то фантастическое.

Тогда я целую снова.

Его рука ложится мне на затылок — осторожно, не задевая ушиб. Он покрывает мое лицо невесомыми поцелуями. Уголок моих губ, здоровая скула, нос. Потом снова губы.

— Я люблю тебя, — повторяет Кайан шепотом.

На этот раз я успеваю ответить ему.

— Я тоже тебя люблю.

Это не конец пути, не точка. Нам еще предстоит маленькими шажочками идти друг к другу, по кирпичикам разбирать стены, которые мы строили вокруг всю жизнь. Этот момент — это признание, что мы готовы к этому.

— Ой! — раздается восторженный возглас Бродяги. — Зря переживал.

Кайан прислоняется лбом к моему.

— Я точно когда-то пущу его на воротник.

— Я все слышу! — возмущается Бродяга. — Скажи спасибо, я тебя еще не покусал!

В кухне тихо. Но не так, как обычно. В воздухе как будто растворена горечь. Марта стоит у плиты, помешивая в небольшой кастрюле кашу.

Как только мы заходим, она выпускает из пальцев ложку. Та тут же тонет в каше, но Марта не замечает этого. Она кидается ко мне и прижимает к себе.

— Элис, милая моя, — голос экономки дрожит. — Жива. Ты жива…

Я обхватываю ее руками и кладу голову на плечо.

— Марта, — с облегчением произношу я. — Марта… Бенджи, он…

Они отстраняется и бережно берет мое лицо в ладони. Ее губы дрожат, по щеке стекает слеза. Она пытается произнести его имя, но не может.

— Не смей только винить себя, — она ловит мой взгляд. — Это Крауг и его мерзкие делишки. Только он. Поняла меня?

Я часто-часто киваю и снова обнимаю ее.

Кайан не торопит нас. Они с Бродягой сами накрывают на стол и ведут себя так тихо, будто то, что происходит между мной и Мартой — самое важное во всей вселенной.

Мы завтракаем, я надеваю дорожное платье. И уже почти перед самой поездкой к нам заходит целитель. Он, как и Кайан, оказывается категорически против поездки. Но теперь шадхар оказывается на моей стороне. В итоге Кайан выслушивает наставления и обещает, беспрекословно их выполнять.

Перед выходом я захожу в лабораторию. Дверь в оранжерею оказывается закрыта, но даже следов в кабинете достаточно для того, чтобы все, что произошло накануне слишком ярко вспыхнуло в воспоминаниях.

Поэтому я быстро забираю склянку с настойкой золотолиста и прячу ее в кармане. Не знаю, понадобится ли, но только богам известно, когда я в следующий раз окажусь в Гримспорте.

На территории Блан-на-Кара впервые людно. Мужчины ходят, что-то записывают, замеряют. МакХоллс кивает одному из них и подходит к нам.

— Мы в Храм, — говорит Кайан, незаметно делая шаг в сторону так, чтобы закрыть меня спиной.

— Не заставляй меня жалеть об этом разрешении, — произносит МакХоллс. — И вернитесь до темноты.

Кайан кивает. Они пожимают руки, и Кайан помогает мне залезть в экипаж.

До города мы едем медленно. Кайан сидит рядом, я сама не вкладываю ладонь в его руку.

Гримспорт гудит, словно потревоженный улей. У перекрестков стоят люди в форме, в порту, наоброт, как будто все вымерло. С разных сторон доносятся далекие от правды версии того, что произошло ночью.

— К вечеру МакХоллс захватит столицу, — невозмутимо обещает Кайан. — А мы с Краугом схлестнемся магией, которой у него никогда не было.

Бродяга высовывает морду из-под моего плаща. Я даже вздрагиваю от неожиданности.

— А мне дадут титул? — блестя бусинками глаз, спрашивает он.

— Пустят на эксперименты, — отвечает Кайан.

— Голова прошла, а злым так и остался, — обижается енот и перебирается мне на колени.

Смех застревает у меня в горле, когда экипаж поворачивает к Храму. Мы останавливаемся у каменного крыльца, Кайан помогает мне вылезти, и мои ноги словно врастают в землю.

54.1

Кайан не торопит. По-прежнему держит меня за руку и ждет. Бродяга тянет за юбку. Я делаю несколько глубоких вдохов и начинаю подниматься по стертым каменным ступеням, покрытым мхом и солью.

Обе створки деревянных дверей распахнуты, а прямо над ними вход прикрывают вырезанные из камня раскрытые ладони. Храм Хранительницы.

В просторном зале у дальней стены под витражным окном стоит алтарь в виде пересеченных трех колец, как у Марты на стене, а на потолке над ним — женщина, открывающая руки, словно приглашающая в свои объятия.

Но не алтарь притягивает внимание. Прямо перед ним на деревянном возвышении лежит Бенджи.

Его вымыли и переодели. Я невольно опускаю взгляд на руки, которые были покрыты кровью Бенджи. Сейчас чистые и они, и рубашка. Только глаза закрыты, а губы практически в цвет с остальной бледной кожей.

— Я подожду у двери, — говорит Кайан.

Мне хочется попросить его остаться. И одновременно — чтобы никто не смотрел. Я киваю.

Я подхожу ближе и останавливаюсь. На запястье Бенджи уже повязана ниточка. Рядом, на небольшом подносе, лежат другие. Завязанная ниточка — символ завершения жизни в этом мире.

Мне тоже надо повязать, чтобы проститься. И я хочу верить, что ему, как и мне, дадут возможность прожить другую жизнь где-то в другом мире. Я ничего не знаю о том, как это происходит, но сейчас цепляюсь за эту мысль. Пусть где-нибудь он снова откроет глаза. Пусть у него еще будет время.

Я беру нить. Пальцы не слушаются, руки дрожат. Сначала я никак не могу подцепить конец, потом слишком сильно натягиваю нить.

— Давай я, — шепчет Бродяга, цепляясь за юбку.

Качаю головой.

— Я должна сама. Мне это важно, — я останавливаюсь на несколько мгновений, пытаясь унять дрожь.

Получается. Кожа холодная. Ресницы не дрожат.

Конечно, так и должно быть. Только почему, почему от этого понимания не легче?

— Прости, — вырывается у меня.

Сколько вопросов, которые теперь некому задать. Столько слов, которые уже не имеют никакого значения.

Бенджи был одним из немногих, кому я доверяла. И предал. Но как только я вспоминаю, как Бенджи бросился вперед, злость, поднимающаяся внутри, становится пронзающей болью.

— Я смогла бы тебя простить, — говорю я наконец. — Смогла.

Но не ответить на твою любовь, — добавляю мысленно. — Я не Элис.

Ниточка, на которую я смотрю, расплывается перед глазами. Узел никак не затягивается, один конец снова выскальзывает.

Снова злюсь, чуть сильнее дергаю концы и, не выдержав, начинаю плакать. Горячие слезы текут по щекам, я размазываю их, но даже не пытаюсь остановить. Наконец узел затягивается. Я отпускаю концы, но убрать руку с запястья Бенджи получается не сразу.

Кайан подходит ближе и поднимает Бродягу одной рукой. Вторая ложится мне на талию, согревая и давая поддержку, так нужную мне сейчас.

Енот тоже берет ниточку и неловко пытается лапками провести ее под запястьем. Я помогаю, а с узлом Бродяга справляется сам. На его мордочке растерянность, как будто он ожидал одного, а получил другое.

Кайан проводит большим пальцем между моих лопаток и опускает енота. Он сам берет нить и перевязывает запястье Бенджи.

Я смотрю на его склоненную голову и впервые замечаю, как ходят желваки на его скулах. Это навсегда останется с нами.

— Я считал, что от глупости не умирают, — рядом появляется Рейнар. — Но, оказывается, она гораздо опаснее, чем некоторые заболевания.

Он поправляет перчатку, прислоняет к бедру трость и тоже повязывает нить. Его челюсти напряжены, губы поджаты, а глаза на мгновение становятся золотыми.

Мы молча стоим перед Бенджи, а потом вместе выходим из храма. Я останавливаюсь на крыльце, поднимая к небу лицо. Мелкая соленая морось оседает на коже, заставляя жмуриться.

— Идемте, — говорит Рейнар. — Можем поговорить у меня.

Кайан касается моей ладони, словно спрашивая, готова ли я. Открываю глаза и киваю. Мы уходим, а Бенджи остается.

Никто не разговаривает до самого конца дороги. Мы едем через весь Гримспорт на его окраину. Экипаж останавливается возле двухэтажного дома с темной крышей и узким крыльцом. На подоконнике за стеклом стоит горшок с каким-то пышным зеленым растением.

— Ты здесь живешь? — спрашиваю я Рейнара.

— Я же в отпуске, — отвечает он, открывая дверцу.

Он первым выходит наружу. Кайан помогает мне спуститься на тщательно подметенную подъездную дорожку. Входная дверь распахивается, и на пороге появляется женщина в темном платье и чистом переднике. При виде Рейнара она заметно выдыхает, делает реверанс и тут же отступает, пропуская нас внутрь.

— Сделайте нам чаю, — просит он. — И принесите что-нибудь поесть.

В прихожей тепло и неожиданно уютно. Пахнет поленьями и чем-то печеным. Кайан помогает мне раздеться, и тут Бродяга дергает меня за подол.

— Я домой, — бормочет он.

Присаживаюсь и тихо спрашиваю:

— Ты сам доберешься?

Он кивает.

— Местный. А Марта там одна.

Глажу его по голове, запуская пальцы в жесткую густую шерстку. Он сам подныривает под мою ладонь.

— Скажи ей, что мы скоро вернемся, — прошу я. — Скажи, что Бенджи…

Бродяга кивает и исчезает.

Рейнар проводит нас с Кайаном в комнату с большим столом у окна. Здесь явно успели обжиться: на столике лежит скрипка, на подоконнике пепельница с недокуренной сигаретой, на столе — огромная карта с какими-то обозначенными точками.

— Я сейчас, — говорит Рейнар и начинает выдергивать булавки из карты.

— Я ожидала чего-то другого, — честно признаюсь я.

— Чего? Стол для покера и огромную двуспальную кровать? — шутит он. — Или что-то еще интереснее?

Я неопределенно пожимаю плечами. Наверное, это действительно было глупо. Кайан не сдерживает смешка.

— Умеешь произвести впечатление на даму, — замечает он.

— Обычно мало кого интересует, как я живу на самом деле, — отмахивается Рейнар. — Им хватает того, что они видят со стороны.

Экономка приносит поднос, расставляет чашки, чайник, тарелку с нарезанным пирогом и маленькую мисочку с медом. Рейнар благодарит и дожидается, пока за женщиной закроется дверь.

Я обхватываю чашку ладонями. Она горячая, держать тяжело, но и отпускать не хочется. Дую на поверхность чая.

Рейнар садится напротив, прислоняет трость к столу и откидывается на спинку кресла. Кайан придвигает свое кресло ко мне ближе.

Я отламываю крошечный кусочек пирога и жую, не чувствуя вкуса. Расползаюсь в кресле бесформенной кучей, потому что вчерашнее и все переживания наваливаются с новой силой.

— Все живы? — спрашивает Кайан, нарушая тишину.

— Живы. И даже ничего не поняли. Рабочих с опасных участков вывели под предлогом проверки креплений.

Кайан ждет продолжения. Рейнар переплетает пальцы и долго смотрит на чашку. Потом встает, идет к бару и достает оттуда три стакана и графин с вином. Он расставляет их перед нами и вопросительно смотрит на меня. Я качаю головой, поэтому мой стакан остается пуст.

— Ты решил повторить тот случай? — жестко произносит Кайан.

Рейнар не отвечает, только усмехается уголком губ.

— В этот раз они сделали цепную реакцию, которая должна была дать самый большой выброс на последнем звене, — отвечает он, отпивая красное вино, оставляющее жирные следы на стекле. — Я остановил все на первом. Поэтому нет, я не стал таким же героем, как ты.

— Того, кто это все устроил, засекли?

— Нет. Возможно, кто-то из рабочих. Но они накануне только сменились, — отвечает Рейнар. — Если будем допрашивать всех — спугнем верхушку окончательно. Придется тихо. Скорее всего, это будет кто-то, кого уже нет в живых.

Я дергаю головой. Фраза бьет почти наотмашь.

— Прости, Элис, я не готов сейчас выбирать выражения, — качает головой Рейнар. Встает и идет к подоконнику за сигаретой.

— Еще какие-то ниточки? — продолжает Кайан.

— Утром, на рассвете, к тайной шахте подъезжали люди. Но не для того, чтобы устроить выброс вопреки нашим ожиданиям. Они просто завалили вход, — де Вольф прикуривает и выпускает струйку дыма. — По их следу пошли. Известий пока нет.

По комнате плывет сладковатый запах неизвестного мне растения.

— Эти гады умеют заметать за собой следы, — Кайан тоже отпивает вино.

— А что насчет тех эфиролитов, что были спрятаны под храмом? — спрашиваю я, отрывая взгляд от янтарной поверхности напитка. — Их успели вывезти?

— Да, — кивает Кайан. — Мы. Но они пока об этом не знают. Мы еще надеемся поймать того, кто придет проверять. Как я понял, они планировали вывезти их уже после выброса. Во время расследования.

Хоть тут небольшая зацепка. И надежда, что все же получится выйти на того, кто всю эту схему курировал.

— У вас уже есть предположения, кто это? — я ставлю чашку на стол.

— Есть несколько вариантов. И почти никаких доказательств, — Рейнар тушит сигарету в пепельнице и возвращается на кресло.

Я смотрю на то, как на его здоровой половине лица стали заметны круги под глазами, как отросла светлая щетина, как привычная улыбка уже не кажется уместной на нем.

— А ты? — спрашиваю я.

Он переводит взгляд на меня.

— Что я?

— Как ты? Даже если удар был меньше, чем в той деревне, это все равно… Тяжело?

— Ты рассказал ей про деревню, — хмыкает Кайан.

— Она имела право знать, — отвечает Рейнар.

— А Франческа тоже имела право знать?

Как только звучит это имя, Рейнар резко поворачивается к Кайану, сжав кулаки.

— Это не одно и то же.

— Рейнар, — вклиниваюсь в разговор. — Ты уходишь от ответа.

Он берет себя в руки и опрокидывает одним махом оставшееся вино.

— Устал, — отвечает наконец де Вольф. — Думаю, в этом мы сегодня все до безумия похожи.

Обратно мы возвращаемся не напрямую, а через дом Варрика. Если капли помогли Кайану, они могут оказаться спасением и для Лины. Я не имею права не попробовать.

Варрик открывает дверь и замирает.

— Неара Торн? — Его взгляд задерживается на моей скуле, потом переползает за мою спину на Кайана. — Ноар РадИсент?

— Мы ненадолго, — говорю я. — Как ваша дочь?

Он медленно отходит, пропуская нас внутрь. Сегодня Лина не лежит в постели, она сидит у стола и под тусклым светом коптящей свечи читает потрепанную книгу. Лина поднимает голову, улыбается и здоровается. Она подскакивает, не зная, что делать, но я кладу ей руку на плечо, показывая, что она может сидеть.

— Сейчас хорошо, — отвечает Варрик. — Но вы знаете…

— Знаю, — киваю я. — Поэтому я принесла это. Настойка особого растения. У меня есть надежда, что она может помочь.

Я достаю склянку, ставлю на стол и объясняю, как давать настойку. Варрик слушает, не перебивая, затем достает из комода бумагу и просит повторить. Записывает все, включая мое предупреждение не увеличивать дозу.

Первый раз капли Лина принимает при мне, и мы тратим около получаса, чтобы я могла убедиться, что ей точно не хуже.

— Сколько я вам должен? — спрашивает он.

— Мне нужно, чтобы вы записывали, как будет чувствовать себя Лина каждые десять минут после приема настойки в течение двух часов. Даже если ничего не будет меняться. И следите на протяжении недели, как часто будут приступы.

Варрик осторожно берет склянку. Я киваю и поворачиваюсь к выходу, но он окликает:

— Неара Торн. Спасибо.

Он замолкает, снова взглянув на мое лицо.

В экипаже я прислоняюсь к плечу Кайана. Он обнимает меня, и я закрываю глаза, проваливаясь в сон до самого поместья.

Все оставшиеся обитатели Блан-на-Кара собираются за одним столом к ужину. Кроме Марты, которая уехала в Гримспорт. Поэтому стол накрывала я и выбрала для этого не столовую, а кухню.

— Есть уже первые показания? — интересуется Кайан, нехотя нанизывая на вилку картофель.

— Нет. Их не будут допрашивать до моего приезда в Фортаун, — отвечает МакХоллс.

— Ты предупредил, чтобы Крауга держали особенно молчаливым?

Новый шадхар кивает.

— Ему выделили отдельную камеру с особым содержанием.

— И допускают туда… — начинает Кайан.

— Только меня и моих людей, — МакХоллс с прищуром смотрит на РадИсента. — Неужели ты сомневаешься, что я с первого раза тебя не понял?

Кайан усмехается.

— А в Гримспорте? Кого-то оттуда уже задержали? — уточняю я.

— Тех, кто оформлял подозрительные выходы и пропускал грузы, — отвечает МакХоллс. — Тех, кто в администрации взяли под тайное наблюдение.

Шадхар рассказывает, что проверяет связь таверны со складом и поручения мальчишке. Кайан уточняет про пропавший портовый журнал. Разговор переходит на даты отливов, закупки Морского бриза и выходы кораблей. Я слушаю, прислонившись затылком к спинке кресла.

— Вам, неара Торн, — он поворачивается ко мне, — предстоит снова дать показания. Вам непременно нужно вспомнить все то, что было перед вашим прошлым арестом. Кто приходил, что делал, угрожали или обещали что-то.

Кажется, даже от мысли об этом у меня начинает болеть голова. Но если это нужно, чтобы воздать по заслугам всем, кто участвовал в этой схеме, я приложу все усилия, чтобы вспомнить, чтобы память Элис помогла мне.

— Когда будет новое заседание? — уточняю я, пристально глядя на шадхара

МакХоллс выдерживает мой взгляд.

— Когда мы соберем достаточную базу для того, чтобы утопить Крауга, — отвечает он. — И не только его.

— А мои подписи? Под признанием. Под долгами, — это тоже важно: мне потом оставаться с чужими долгами. — Я ничего этого не подписывала.

— Это, вероятно, будет одним из самых простых моментов заседания.

Я выпрямляюсь.

— Главное, что он будет.

Кайан накрывает своей ладонью мою. МакХоллс задерживает взгляд на наших переплетенных пальцах.

— Будь я на твоем месте, РадИсент, — произносит он, — я бы, наверное, тоже рискнул своим местом.

— Ты не на моем места, — отрезает Кайан.

— Увы, — улыбается МакХоллс и встает из-за стола. — Доброй ночи.

Он выходит из кухни, а Кайан притягивает меня к себе и целует в макушку.

— Противостояние с Краугом не закончено, — говорит он.

— Знаю. Но на этот раз я готова. Потому что ты рядом.