Так вышло

«Короче, Адиль. — подумал я. — Сука, опять добровольно лезешь в какой - то головняк!» Но голос внутри меня сказал: «Да и хер с ним! Она с меня не тянет же бабки! Это раз! Второе, это ребёнку! Третье, я на хер ничего никому не должен, с тех пор как отслужил!».

Решив, так, я сказал:

— Лен, это... — амялся я.

— Что, Адиль? — спросила она.

— Ты это...Лен...Надо,что если давай говори. Не стесняйся.

— Да не, Адиль. Ты ж не обязан же. Да и неудобно как - то. — сказала она, чертя носком сапога, снег у своих ног.

— Завязывай. — обрезал я её. — Я ж сам предложил. Ясно? — и подумал и с ужасом подумал: «Сукааа! Ты сам подписался! Конечно, она тебе ничего не предъявить не сможет, впрячься за неё некому, да и твое слово против твоего слова, но, сука, от себя не убежишь же! Я сам перед собой буду чмо если её обману! Всё, что сделано, то сделано! «В огне броду нет!»» — вспомнил я название советского фильма.

Желая закончить этот странный разговор, я снова закурил и она тоже. Так и стояли молча. Потом я сказал.

— Ладно, Лен. Пойду я. Звони, если, что, короче. Выздоравливайте. Давай.

— Пока, Адиль. Мне тоже пора. Пойду проверю как дочка там.

Калитка захлопнулась. Я пошёл по улице, выходя к «панелькам». К родителям идти охоты не было. Чего я там потерял? Решил пойти на старый квартал, пообщаться с кем - то и набрал Толстого. По моим прикидкам, он уже должен был прийти домой с работы. Трубку подняла его подруга:

— Алло.

— Оль, это Адиль. Лёха дома?

— О, привет. Да дома. Счас дам ему трубку.

Послышался её голос: «Лёша,это тебя! Адиль!».

Я хмыкнул: «Она уже его «сотку» поднимает! Емае! Совсем Толстый ручной стал по ходу!»

Снова шум и бас Толстого:

— Здорово.

— Здоров, Жирный. Как оно всё?

— Здорово, синяк! Нормально только вот похавал. Ты, что дома?

— Да не. Тут мимо иду. Выходи покурим? Или тебе нельзя одному? Уведут красавца?

— Ладно. Сейчас. — смутившись засопел Толстый в трубку.

Я минут за пять дошёл до его дома и встал у подъезда, засунув руки в карманы. Это был не мой родной двор, но точно такой же. «Хрущёвки», снег, лавки, трансформаторная будка в углу, стол, где мужики летом играли в домино, железные качели, песочница. Короче, как пел лев из Московского зоопарка на пластинке, которая была у меня в детстве, с моей любимой музыкальной сказкой: «Здесь я родился, здесь всё родное!»

Дверь хлопнула, и вышел Толстый, одетый в китайский пуховик. Он хлопнул меня по плечу.

— Что нового? Смотрю ты, по ходу, по солидолу оделся! Прям мафия! С кадров что - ли?

Я понял, что Лёха, слегка напрягся, когда по телефону, я намекнул, что он каблук и теперь идёт в «отмах», желая отыграться. Ссориться тяги не было, и я сказал нейтрально.

— Не постирал всё. Как работа? Дома что?

— Да нормально. Бабка пельмени с Олей замутили. С укусом рубанул две тарелки. Бодрая тема!

— Это дело хорошее. Повезло тебе. Хозяйственная она у тебя.

— Это да. — довольно сказал Толстый. — А ты бы тоже с кем замутил? У вас же с родаками трёшка! Работаешь, универ закончил, отслужил! Пальто вон козырное какое! Прямо мафия! — не удержался от подкола Толстый.

Я внутренне дернулся и сказал.

— Дело хорошее. Но я ещё погуляю!

Лёха усмехнулся.

— Всё по ней страдаешь? Как там Петлюра пел: «Зачем ты это сделала? Надела платье белое?» Завязывай! Забудь! Ты ж в армию в 2000 - ом ушёл. Твоя в 2001 уехала из города, а сейчас уже 2003.

Я оскалился. Толстый ударил по - больному:

— Хлебало завали, Толстый! Забыл я про неё давно! Понял?! – но машинально после его слова посмотрел мимо него в сторону. Туда, где до моей армии и ее отъезда жила она.

Толстый немного опешил, но понял, что сам косяканул, и это был перебор.

— Ладно, не газуй! Я ж как лучше хочу для тебя, братан.

Я подумал: «Да он действительно не со зла. Просто остохерел я им с этой проблемой, когда после армию, бухал неделю, узнав про всё это и, что она уехала», и сказал:

— Ладно, проехали. Понимаю надо что - то мутить с жизнью.

— Вот! И я о чём, братан! Слушай, через месяц у Оли днюха. Подруги её придут. Ты с Пашкой по— любому, Илья, Ерла. Короче, зазнакомишься!

— Ладно. Замазали. Может выпьем?

Деньги у меня были. Не пил я давно, а тут ещё и повод есть вроде. Подумать же надо под наркоз под, что я полчаса назад перед Леной подписался. Лёха закурил и сказал:

— Ну я завтра выходной. Можно, но только тогда у меня давай. Оля беспокоится будет, если я свалю куда— то надолго.

Я хотел было съязвить, но сам себя заткнул: «Молчи. Толстый— твой друг и это его жизнь. Ему нравится так жить. Ты ж если честно тоже мечтал в армии о таком! Вот приду домой, сразу к ней в форме, отметим! Через пару дней в ЗАГС! Свадьба...Дом...Жена...А вот хер тебе, Адиль! Короче, Толстый пусть живёт как хочет». – и, сказал:

— Ладно, Лех, а баб Нюра где? — имея в виду его бабку, с которой они жили.

— К дядьке с ночевой уехала в Макен.

— Ладно. Пошли в магазин. Пашке позвоним?

— Конечно.

Мы пошли в магазин на «Стекляшку». По пути позвонили Пашке чтобы он тоже шёл туда. Купили литр водки, пару пакетов «Юпи» и химозный приторный рулет для Оли с бабкой. Я взял ещё себе, у бабки, стоявшей около магазина, пакет насвая, чтобы сэкономить на сигаретах, зная, что по пьянке буду курить одну за другой. Выйдя на крыльцо, закурили и встали, ожидая друга.

— Здорово, пацаны! — поприветствовал нас знакомый пацан, проходивший мимо. — Что мутите?

— Салам, Кабан. Да Пашку ждём. — ответил Толстый.

Я промолчал. Кабана я не любил, считая гнилым, с его наровскими движняками и поганым характером. Пару раз, еще до армии, мы цеплялись с ним, но по - мелкому, на словах.

— Ясно. Что, Адиль, тебя поздравить можно? Хорошо отдыхаешь с тёлками! Кудряво!

Я напрягся, а Толстый недоуменно посмотрел на нас, спросив Кабана.

— Ты про что?

— Да ты кента своего спроси лучше. Он раскажет, что с этой cпит матерью - одиночкой с Хутора! Видел я вас! Да грамотно, грамотно, Адиль! А что напрягаться в натуре! Она с тобой легко пошла же!

Я выдохнул ему в лицо.

— Кабан, она тебе, что шалава?

— А что?! Запал что - ли?!

Я как - то машинально, не думая, резко ударил его резко своим любимым с армии ударом «пыром» ногой в голень. Самбо и карате — это хорошо, но тут улица. Такой колхозный удар противник не ожидал и взвыл от боли, покачнувшись и открыв голову. Опыт кричал в голове: «Бей! Пока он потерянный!» И я, жалея, что не в «аляске» пробил ему правый боковой в голову и левый прямой в корпус. Он упал, и я прыгнул сверху ещё дважды успев ударить его, припечатывая его голову ко льду, прежде, чем Толстый и подскочивший Пашка оттащили меня. Кабан поднялся и посмотрел на меня. Я, глядя ему в глаза и зная, что уже ход свой сделал, чётко сказал ему.

— Ещё раз так её назовёшь, сука, я тебя кончу, отвечаю. Понял?

Он промолчал и молча пошёл прочь. Пацаны глянули на меня, но промолчали.

Зайдя к Толстому, мы умылись и сели за стол. Выпили по первой и закусили. Потом по второй, меня начало отпускать. Глядя, на меня, пацаны сказали в один голос.

— И что? Чего ты так психанул?

Пашка, немного знавший Лену, спросил.

— Ты, что в натуре, с ней ходишь?

Я понял, что выбора нет, иначе я подставлю нас с ней обоих, сказал.

— Да хожу, пацаны. Вопросы? С какой целью интересуетесь?

— Да так, без цели. – избегая слова просто. – протянул Толстый. – И как ты ее замутил? Ты ж вроде с ней не общался никогда?

— Так вышло.

Пацаны замолчали, переваривая услышанное, я тоже. А что тут говорить было после такого? Пользуясь паузой, я поднялся из - за стола, вышел на балкон, вынул сигарету из пачки и закурил. Глубоко затянувшись, я, как отстранёно, будто видя себя со стороны подумал: «Ну вот, Адиль, ты окончательно влип. Поздравляю! Теперь этот «головняк» с тобой окончательно. Правда, вариантов и не было других, по - большому счёту, с того момента, как ты ударил Кабана. По - умному, если рассудить надо было перевести, это всё в шутку типа «Да завязывай, Кабан, у нас всё серьёзно с ухмылочкой», ведь она мне никто же? Ну переспали раз, на первом настоящем свидании, и всё. Или отмолчаться, а ты перемкнул. Не я так бы не смог! — неожиданно понял я. — Да ну на хер! Будет ещё такой черт, как Кабан за неё языком трепать на районе! А он может! Хуже бабы! Правда, теперь хлебало завалит, сука! Нет выбора не было! Она хорошая! Красивая и одна да ещё с дочкой маленькой. Жалко её. Даа...Влез ты за «деву в беде», Адиль, впрягаться! Да и по хер! За всякую херню «рамсовал» миллион раз, а тут по делу! Но к ней зайти надо сегодня еще раз, по - любому, поговорить».

Приняв решение, я добил сигарету и зашёл в комнату. Не было меня минут пять не больше, и я, краем уха, открывая дверь, уловил обрывок разговора, резко оборвавшегося, при звуке открывающейся балконной двери.

— Да, что бы он гнал?! Значит так и есть! Он Кабана первый ударил, даже говорить не стал с ним! Я ж говорю, как «чика» упала у него, хоть трезвый! — сказал Лёха.

— Ну не знаю. — протянул Пашка. — На хера ему это? Он с ней и не общался никогда. С ребёнком ещё.

Я зашёл, и глянув на пацанов, сказал.

— Наливай, что - ли, Паштет! Знаешь за, что пацана, одного на «Степном» завалили? За задержку тары!

Пашка разлил, я сказал.

— Ну, давайте, пацаны, и конкретно ты, Толстый, выпьем за твою семью! Пусть у вас с Олей всё будет хорошо! Счастья вам и всех благ!

Мы выпили до дна, чтобы зла на донышке не осталось. Сидевшая, до этого тихо, Оля подняла глаза и радостно начала благодарить меня:

— Ой, спасибо большое, Адиль! И тебе того же! Ты парень хороший! Я ж вот слышала ты с девушкой ходить начал! Вот и молодец! Приходите к нам с ней, в гости, вдвоём обязательно. Да же, Лёш? А ребёнку её сколько? — задала она вопрос мне.

— Да лет пять — шесть. — ответил я.

— А ну маленькая ещё! Привыкнет к тебе, Адиль! Дети привыкают! Ей тоже отец нужен! Она через год тебя папой называть сама будет! Потом общего родите! — защебетала Ольга, успокаивая, как ей казалось меня. — А её отец родной где? — спросила она меня.

Я ответил.

— Умер он. От передоза. Давно уже.

— Ужас какой! Ну знаешь так даже лучше! Мешать вам семью строить не будет!

Я хмыкнул, подумав: «Да ты теперь еще теперь отчим, Адиль! Охереть! Какой ещё ребёнок! Какой ещё я ей отец? Я то со своей жизнью разобраться не могу, а тут отец!», но промолчал и, переводя разговор на другую тему спросил Пашку.

— Татар, что мутит? Общаетесь ещё?

Разговор ушёл в другую сторону, и я выдохнул. Часа через два водка кончилась, хотя мы отправили Паштета за третьим пузырём, которые пацаны вытянули с меня как «проставку» за мою новую жизнь. Я встал из - за стола и сказал.

— Оля, пацаны, спасибо большое вам, но я погнал. Пора мне. Отдохнуть надо. Пойду я.

Особо никто не возражал. Я оделся и вышел во двор. Закурил, глядя на ясное чёрное небо, усыпанное яркими звёздами. Было морозно и тихо. Я подумал: «Какой странный и долгий сегодня выдался день! Наверное ты делов, Адиль! Да и хер с ним! Как там наш старшина на карантине говорил? Не умирай, солдат! Ну его на хер! Ладно, но одно дело у меня ещё на сегодня осталось и надо его закончить» — решил я и выкинув окурок в снег пошёл слегка, пошатываясь к её дому. Сильно пьян я не был, как - то не брало сегодня. В голове наоборот была какая - то звонкая ясность, как перед дракой, когда ты понимаешь, что она неизбежна и обратной дороги нет. Минут через пятнадцать я стоял у её калитки и набирал её номер.

— Алло.— услышал я её голос.

— Лен, это опять я. Выйди на пять минут. Срочно. Поговорить надо.

— Ты, что пьяный?

— Да нет! Слушай, три минуты. Надо. Отвечаю.

Секундное молчание и она сказала.

— Сейчас.

Через минуту, она вышла и глядя на меня в упор спросила.

— Так, что?

Я медленно и спокойно, чеканя каждое слово, сказал ей, глядя прямо в глаза.

— В общем так. Для всех мы с тобой ходим, поняла? Кто что спросит подруги твои, пацаны любые, соседи так и скажешь, что я твой пацан. Ясно тебе?! Я из - за тебя сегодня с Кабаном «рамсанул». Не переживай. Месяц комедию поломаем и разбежимся. Скажешь всем, что я пробитый и на хер такой нужен. Короче, так. Поняла?! — приготовился к возмущению, но она тихо сказала:

— Да поняла я, поняла. Не дура. Значит ходим мы? — на секунду она, как - бы тоже зависла и вдруг сказала: — Проходи. Чай попьём крепкий. Отрезвеешь, а то тебя по дороге домой менты заберут, а оно мне надо за тобой на трезвяк ездить ночью? — и рассмеялась.

Я замялся, но подумал: «Семь бед — один ответ. Действительно чаю попью. Согреюсь. Отойду немного, действительно. И дома родители меньше ныть будут, что бухал, когда перегар учуют, да и, в натуре, на патруль напороться можно. В «трезвяк» то не заберут конечно, не настолько я пьяный, но отвезут на Терешкову в отдел, просидишь час — два в «обезьяннике», протокол — штраф, а потом идти пешком по ночи домой. Да и нужно по - любому это сделать. Мы ж взрослые оба. Двадцать четыре и двадцать три. Логично, что я к ней зашёл чаю попить. Я же теперь её «официальный» пацан, емае, в глазах всего квартала и таким буду ещё месяц!».

Из этого потока сознания в виде самоуговоров и самооправданий, меня выдернул её голос.

— Адиль, идёшь? Я собаку на цепь посадила. Не бойся ты!

Она стояла держа калитку открытой. Лицо её румянилось от мороза, и она дула на свои ладони, чтобы их согреть. Я подумал: «Косяк! Заморозил девчонку! Не тормози!» и ответил.

— Да— да, Лен. Иду.

Решив так, я прошёл за ней калитку, а потом по узкой тропинке, кое - как расчищенной после вчерашнего снегопада, к дому с синими деревянными наличниками и ставнями. «Мдаа... — подумал я. — Чего удивляться - то? В доме одни женщины живут, да и то, младшей и шести, по ходу, ещё нет!». Зайдя, в дом, вслед за ней я взял веник и смел с кроссовок, приставший к ним снег, потом прошёл в кухню. В таких домах я бывал и сразу понял, что и как тут расположено. Кухня, сразу как зайдешь налево, по коридору дальше проход в зал и оттуда выход ещё в две жилые комнаты. «Не немцы строили. — подумал я. — У тех, обычно, комнаты маленькие, но их больше и они изолированные комнаты делают — непроходные». Сняв пальто и шапку, я повесил их на полированную доску с крючками, прикрученную к стене, на которой висели три комплекта женской одежды разного размера. Зайдя в кухню, увидел, как она зажгла плиту, работающую от газового баллона, стоящего в кухне и поставила чайник. Лампа с сиреневым абажуром светила мягким светом, и я увидел герань и «декабрист», в горшках на окнах, ситцевые занавеска в цветочек, обеденный стол, накрытый чистой красивой клеенкой, две табуретки и один стул повыше. «Для дочки» — догадался я и присел на одну из табуреток.

Лена поставила тарелку с вареньем на стол, налила чай и сказала, сев напротив.

— Бери варенье. Сама варила из нашей вишни. Было клубничное ещё, да Настя уже всё съела.

Я отхлебнул чай, взял варенье и расслабился. Было спокойно. Тихо только слышно было, как идут настенные часы, где - то судя по звуку в зале. Чтобы прервать неловкое молчание я спросил.

— Завтра на работу?

— Ага. А ты?

— Да не суббота же завтра.

— Везёт. Я ж с этим рынком только в понедельник выходная.

— Понимаю. А мама где твоя?

— Спит. Устала.

Мы просидели ещё минут двадцать в тишине. Хмель отпустил от крепкого сладкого чай с вареньем. Я поднялся и сказал.

— Ладно, я пошёл. Спасибо тебе. — замялся и добавил. — Я завтра на рынок зайду к тебе, встречу и домой провожу, ясно? Мы сейчас обязаны этот театр с тобой играть. Мы ж теперь «ходим»! Во сколько заканчивашь в пять?

Она глянула удивлённо, но ответила.

— К полшестого приезжай.

— Ладно. Буду.

Встал, оделся и услышал тихое.

— Выходить будешь калитку на крючок сверху закрой. Я потом как со стола уберу, выйду собаку спущу с цепи и нормально закрою.

— Хорошо.

Пройдя мимо будки, я глянул на пса. Собаку я любил и подумал: «Надо ему из дома костей принести» и сказал, обращаясь к псу:

— Давай охраняй их хорошенько. Договорились?

Тот только глухо взлаял в ответ. Я усмехнулся и вышел на улицу. Прикрыл калитку на крючок, закурил и пошёл домой.

На следующий день, я проснулся почти без похмелья. Пришёл я поздно. Родители уже спали, и поэтому обошлось без замечаний. Они не особо конечно меня мучали и не проповедовали мне полное воздержание, просто, как сказал отец, а он у меня был судимый: «Ты по пьянке можешь и срок поднять, не за что, по дури. Мы тебя знаем. И я знаю, как это бывает, слово за слово, «Ты как меня назвал?!», и потом, как при Союзе говорили: «Или трое судят или четверо несут». Короче, аккуратно давай, понял? Или забыл, что перед армией твоей было?!».

Я понимал и молчал. Крыть было нечем. Я сам помнил, как перед армейкой, шарахаясь весь на взводе последнюю неделю, почти не бывает трезвым, топя, по дури, свои личные проблемы в водке, я крупно подрался, по синьке, на пару с кентом с тремя нарами, фактически не за что. Один из них вытащил нож. Нарики их часто таскали, физика у них была уже не та обычно, да и народ они были уже отбитый, те кто плотно «сел на иглу», свой срок они часто уже таскали в кармане и поэтому порезать могли за не хер делать. Но в тот раз у них не прокатило. Мы их раскатали с Печей как каток асфальт, но тут как назло мимо проезжал патруль и нас всех сгребли. Печу отпустили через час из - за отца — майора в отставке, а вот я дебил сидел в камере до утра, прикидывая, что похоже дело пахнет керосином и хорошо, если я отделаюсь статьёй за хулиганку, а вот если там у наров, что пропало, то это труба...Можно и разбой поймать. К счастью, мне фартануло, Печин пахан, отмазывая сына вынужден был волей - неволей помнить и обо мне и главное нарики отказались писать заявление, ибо им было западло. Короче, я выпрыгнул, и через три дня уже мотал портянки в части под мат сержанта.

Да и сейчас ничего не изменилось. Придя с армии, я узнал, что мой кент юности Слон поймал трешник, сломав по пьянке челюсть, не тому пацану в кабаке. Тот «затерпел», возбудили дело. Что там доказывать? Полный кабак свидетелей, а аргументы Слона типа «Да он меня на хер первый послал!» почему - то никакого впечатления ни на следака, ни на судью с прокурором, не произвели. Короче, Слон теперь мог гордо петь дворовую песню: «Голуби летят над нашей зоной, Голубям нигде преграды нет!»

То же самое говорила мать. В общем, я и сам знал, что пьянка вещь такая...Хер его знает, что выйдет. Позавтракав, я помог отцу с матерью в уборке квартиры, наловчившись в армии ещё больше. После великих подвигов в наряде, когда вы — двое дневальных моете всё спальное расположение на роту плюс «взлетку» убирать дома мне теперь было легко.

Потом сходил с матерью в магазин и помог ей притащить продуктов на неделю. За обедом, я предупредил родителей.

— Я в полпятого уйду. Буду поздно.

В принципе, конечно, мог и не говорить этого, но раз я жил с ними сейчас, то думал, что все же должен ставить их в курс дела, хотя они знали, что ушёл бы я и без их согласия. Отец спросил.

— Куда собрался? К пацанам?

Да не. Так дела. — уклончиво ответил я, и вспомнив спросил у матери.

— Мам, моя куртка кожаная чистая? Я забыл просто.

— Чистая в шкафу висит. Так холодно же ещё. Где ты в ней собрался щеголять? — ответила она.

— Да так. Просто захотелось надеть. — попытался уйти от ответа я, но мать усмехнулась, обращаясь к отцу.

— Да он никак у нас на свидание собрался. Ну чтож тоже надо.

Отец поддержал мать.

— Ты знаешь если такое дело мы не против. Ты не пацан уже. Двадцать четыре. Армию отслужил. Диплом есть. Работаешь. Давай пора думать.

Я хмыкнул.

— Сами потом не рады будете же. Вот приведу, не понравится вам.

Мать сказала.

— Мы потерпим если сам решишь. Главное сам, чтобы на нее вздумал жаловаться. Я тебя заранее предупредила. Живите отдельно, и сам решать будешь свои семейные проблемы.

Я хмыкнул ещё раз и вышел из - за стола. Отдохнул, оделся и вышел из дому. До рынка я добрался вовремя и в полшестого курил у входа на него. Лена вышла и огляделась, я окликнул.

— Лен, я тут.