Шипы Помнят Кровь

Адель Малия

Шипы Помнят Кровь

Глава 1

Блетесверг, где я родилась и выросла, был не самым большим городфом, но он казался целым миром, ограниченным старыми каменными стенами, что помнили еще времена моих прадедов, и густыми лесами, раскинувшимися вокруг, словно непроницаемый плащ, полный шорохов, вздохов и тайн, что никогда не раскрывались до конца. Узкие улочки Блетесверга мостили неровным булыжником, по которому стучали подкованные копыта груженых лошадей и скрипучие деревянные колёса телег, разнося по воздуху пёструю смесь запахов: острый навоз с дороги, приторный запах свежеиспечённого ржаного хлеба из пекарни на углу, терпкий и кисловатый душок из кожевенной мастерской вниз по улице, где постоянно что-то вымачивали и скребли, и вездесущий легкий запах дыма из печных труб.

Днём город гудел: на площади у ратуши торговцы со всех окрестных деревень и даже из дальних земель расхваливали свой товар – грубые шерстяные ткани, льняное полотно, ремесленные изделия из дерева и металла, свежие овощи и фрукты по сезону, живую птицу в клетках. Ремесленники стучали молотками в своих мастерских, кузнецы звенели железом, дети играли в догонялки и прятки в переулках, визжа от восторга, а женщины полоскали бельё у городского фонтана, обмениваясь последними сплетнями. Но стоило солнцу начать клониться к закату, заливая небо кроваво-красными и оранжевыми оттенками, как атмосфера менялась. Шум стихал, двери лавок запирались на тяжёлые засовы, ставни на окнах домов опускались с характерным стуком. Люди торопились домой, а город замирал, будто затаив дыхание в ожидании чего-то… чего-то, что могло прийти только с наступлением непроглядной темноты.

Над всем этим мирским существованием, над страхами и надеждами его жителей, возвышался шпиль нашей приходской церкви Святого Иоанна. Колокольный звон этой церкви был ритмом нашей жизни, отмеряя часы, призывая на утреннюю и вечернюю молитвы и возвещая о радостях и печалях.

Церковь Святого Иоанна была сердцем и душой Блетесверга. Её настоятель, почтенный отец Постумий, мужчина с пронзительным взглядом синих глаз, в которых словно отражалось само небо, и голосом, что мог быть твёрдым, когда он обличал грехи и наставлял заблудших, или мягким, как утешение, когда он отпускал их на исповеди и обладал огромным влиянием. Он проповедовал веру, мораль и милосердие, но и неустанно напоминал о существовании Зла в мире, о необходимости быть бдительными и сильными духом. И самым страшным, самым осязаемым Злом для простых людей Блетесверга были вампиры.

Существа, лишённые благодати Божьей, проклятые, мёртвые, что ходили среди живых, извращенная пародия на человечность, питающаяся их кровью и жизненной силой. Страх перед ними был впитан с молоком матери. Он читался в глазах женщин, поспешно крестящихся при виде одинокой летучей мыши, промелькнувшей в сумерках; в нервных усмешках мужчин, пытающихся шутить о старых легендах в таверне, но поглядывающих на окно, в ожиданиях увидеть там бледное лицо.

Вампиры были воплощением всего, чего боялся набожный люд: насильственной смерти без возможности исповеди и отпущения грехов, потери души, обречённой на вечные муки, осквернения всего святого. Образы бледнолицых тварей с горящими в темноте глазами, острыми клыками и сверхъестественной силой преследовали в ночных кошмарах и оживали в шёпотом уличных разговоров, в историях о пропавших без вести путниках или обескровленном скоте.

Я слушала все это, видела эту веру и этот страх. Кивала в нужных местах, крестилась, когда нужно. Но внутри… внутри я чувствовала себя чужой этому пылкому благочестию. Я не верила в Бога в том смысле, в каком верили они – как в милостивого Отца на небесах, который следит за каждым твоим шагом. Моя жизнь показала мне другой мир – мир, где борьба идет не за душу в загробной жизни, а за саму жизнь на земле. Мир, где есть силы, противостоящие не только церкви, но и самой природе. Для меня церковные ритуалы были не пустыми формальностями, а скорее… рабочими инструментами, чей истинный источник силы оставался загадкой.

Я видела своими глазами, как святая вода обжигает немертвую плоть, а освященный крест заставляет тварей отступать. Но была ли это воля всеблагого небесного Отца, о котором говорил отец Постумий? Или же это была иная, более древняя и нейтральная сила, которую церковь просто научилась использовать и назвала «божественной благодатью»? Сила, порожденная верой сотен людей, или просто закон природы, как огонь, который жжет, и вода, которая топит? Я верила в силу серебра. Верила в остроту кола. Верила в знания, собранные Орденом. Но не в Бога, что сидит где-то далеко на небесах. Это была моя маленькая, тщательно скрываемая тайна, не менее важная, чем тайна Ордена.

Наш дом стоял в отдалении от городской суеты и благочестия, там, где последние крыши Блетесверга уступали место необузданной природе, и где власть церкви ощущалась куда слабее. К нему вела узкая тропа, начинавшаяся как продолжение городской улицы, но постепенно погружавшаяся под сень плотно стоящих деревьев леса Кадавер. Воздух здесь был прохладнее, чем в городе, а запахи – острее: влажной земли, прелой листвы, сосновой хвои и чего-то еще, неопределенного, что заставляло инстинктивно ускорять шаг и оглядываться. Наш дом стоял на небольшой прогалине, прижавшись к лесу Кадавер.

Со стороны дом выглядел неприметно – двухэтажный, из темного дерева, с крепкой черепичной крышей, надежно защищавшей от любой непогоды. Окна были небольшими, защищенными прочными ставнями, которые мы запирали на ночь на несколько крюков. Как любой дом охотника, он был функционален, но в нем чувствовалась и некая суровая красота: просторная кухня с огромным очагом из дикого камня, где всегда тлели угли; прочная мебель из темного дерева; много места для хранения припасов – висящие под потолком связки сушеных грибов и ягод, ароматных трав с едким запахом (некоторые из которых, я знала, использовались не только для готовки, но и для ритуалов), вяленое мясо и рыба, висящие на крюках.

Но наш дом был больше, чем просто жилище охотников. Под тяжелой дубовой доской в углу кладовой, где обычно хранились мешки с зерном и бочки с соленьями и квашеной капустой, находился скрытый люк, запертый на два кованых замка. Это был вход в тайник – сердце нашей настоящей жизни. Там, в прохладе и полумраке, пахнущем металлом и старой пылью хранился арсенал Ордена Последнего Света.

Мои родители были Главы этого древнего Ордена, чья история, как я слышала из обрывков их разговоров и видела в потрепанных дневниках в тайнике, уходила корнями на многие века назад, к первым временам, когда вампиры появились в нашем мире, сея хаос и смерть. Они были сильными, немногословными людьми, чьи лица часто носили отпечаток усталости, ответственности и тайной тревоги, которую они не показывали посторонним. Отец, с его густой бородой с проседью и проницательными глазами цвета осенней листвы, излучал спокойную силу и уверенность лидера. Мать, с ее редкой, но искренней улыбкой, была воплощением стойкости и решимости. Их положение как Глав Ордена означало огромную ответственность и постоянное бремя. Я знала, что для них это не работа, а долг, переданный по крови и по традиции Ордена, которому они посвятили свою жизнь.

Их «ремесло» было наукой и искусством одновременно, основанным на древних знаниях, собранных веками, и личном, часто кровавом, опыте. Выслеживание вампиров не имело ничего общего с поиском оленя по сломанным веточкам или следам копыт на влажной земле. Вампиры двигались легко, почти не оставляя обычных следов, их присутствие искажало саму реальность вокруг них, создавая ощущение холода, страха и неестественной тишины.

Они знали, где вампиры предпочитают укрываться днем (старые фамильные склепы с нарушенной печатью, заброшенные дома в стороне от больших дорог, глубокие пещеры в толще скал, куда не проникает солнечный свет), как они двигаются (сверхъестественно быстро, появляясь и исчезая из виду), как они влияют на животных и людей, вызывая беспричинный страх, панику, смущение, иногда даже необъяснимое спокойствие, предшествующее нападению.

Использовались и особые средства, часто освященные церковью, несмотря на мое внутреннее отношение к вере. Серебро, как я знала из рассказов, причиняло им нестерпимую боль, обжигая их немертвую плоть. Деревянные колья, особенно изготовленные из боярышника или ясеня, могли пронзить их сердца и обездвижить навсегда, предав Последнему Свету. Святая вода и другие церковные реликвии, которые Орден прагматично использовал как оружие, вызывали жжение и отвращение. Но были и более сложные вещи, хранившиеся в тайнике: специальные травы, чьи сильные, неприятные для вампиров запахи могли использоваться как барьер или для дезориентации, например, аконит, вербена; освященная земля из церковного кладбища, способная блокировать путь вампира или временно пленить его, если рассыпать ее кругом; и древние молитвы или заклинания, чье точное назначение я не совсем понимала, но знала, что они были частью ритуала Последнего Света – окончательного упокоения вампира, разрывающего его связь с силами тьмы.

К счастью, и это было редкое слово в контексте нашего дома, где «спокойствие» всегда означало лишь временное затишье. Вампиров в окрестностях Блетесверга стало крайне мало – результат упорной работы Ордена, часто ценой жизни охотников. Они почти не показывались, предпочитая охотиться в более отдаленных местах, где люди бывали редко, или в больших городах, где легче затеряться. Случаи нападений на людей здесь, как тот, что произошел с поросятами господина Леманна два года назад, были теперь редкостью и вызывали в городе настоящую панику, быстро сменяющуюся яростью и призывами к Святому Иоанну. Каждый такой инцидент поднимал волну страха, заставляя людей молиться усерднее, ставить кресты над дверями и окнами и проверять замки по нескольку раз. И каждый раз именно мои родители и их немногочисленные соратники из Ордена покидали дом, выходя на свою мрачную охоту. Они возвращались через несколько дней усталыми, иногда с мелкими ранами, следами борьбы, которые они тут же обрабатывали специальными мазями, но всегда принося с собой слово о том, что опасность миновала – по крайней мере, на время.

Я знала обо всем этом с раннего детства. Видела родителей с оружием в руках, слышала обрывки их разговоров, касающиеся «следов» или «тени», «жажды» или «последнего света», знала о тайнике под кладовкой, куда мне было строго запрещено спускаться без разрешения. Я даже пару раз видела «результат» их работы – неподвижные тела, лишенные жизни, в которые, я знала, когда-то вернулась тьма, и которые теперь были преданы вечному покою. Но я никогда не была по-настоящему частью этого мира. Меня оберегали? Возможно. Или я сама не хотела в него погружаться, инстинктивно избегая его ужаса и мрака? Скорее второе. Вампиры не вызывали у меня того иррационального ужаса, который был у горожан, верящих в их дьявольскую природу. Они казались… существами, попавшими в ловушку своего существования. Несчастными в своей вечной ночи, обреченными на вечный голод и одиночество. Работа родителей казалась мне тяжелой, опасной и… не моей. Я не чувствовала призвания к этой борьбе, этой вечной войне с тенью. Мне не хотелось думать о крови, о смерти, о вечной тьме. Я не чувствовала себя охотником.

Куда больше меня интересовало другое. Я любила оружие, но не для охоты на чудовищ. Особенно меня привлекала стрельба из лука. Это было то немногое, чему отец учил меня лично, находя на это время, несмотря на свои тайные обязанности. Не для охоты на оленей – хотя я и это умела, если нужно было принести в дом мясо к столу. Он говорил, что умение владеть луком развивает меткость, сосредоточение и спокойствие духа – качества, полезные любому человеку, независимо от его пути.

Мы выбирались на небольшую поляну за домом, чуть углубляясь в лес Кадавер, туда, где нас никто не мог увидеть. И там, среди шелеста листьев, пения птиц и запаха влажной земли, я забывала обо всем на свете, кроме цели. Ощущение гладкого дерева моего лука под пальцами, натяжение тетивы, требующее силы и контроля, легкое покалывание в кончиках пальцев, когда я прицеливалась, глубокий вдох, выдох, сосредоточенность на мишени – будто весь мир сужался до этой одной точки, и ничего больше не существовало. Это было почти медитацией, моментом абсолютного контроля в жизни, где многое было скрыто, опасно и неконтролируемо. Звук упругого выстрела, резкий свист стрелы, рассекающей воздух, и приятный стук, когда она вонзалась точно в центр мишени на старом пне или специально поставленном щите, приносили чистое, ни с чем не сравнимое удовлетворение. Я знала, что могу использовать лук, если придется защищаться – от дикого зверя или от разбойника на дороге. Но мысль о том, чтобы направить стрелу в живое или, скорее, неживое существо с человеческим обликом, с глазами, пусть и горящими неестественным огнем, была мне глубоко неприятна. Мое мастерство было для меня, не для Ордена.

Мои дни проходили в основном в Блетесверге, подальше от тайн леса Кадавера и дома, где царили другие правила – правила торговли, ремесла и веры. Я работала в книжном магазине господина Леманна, что стоял на тихой улочке недалеко от главной площади, в окружении лавки свечника, где всегда пахло топленым воском, и мастерской переплетчика, откуда доносился стук молоточков.

Книги здесь были в основном рукописные, многие – настоящие произведения искусства, богато украшенные инициалами, виньетками и миниатюрами, изображающими сцены из Библии или жизни святых. Были и старые хроники, летописи, философские трактаты на латыни и немецком, медицинские книги и сборники законов. Редко попадались сборники легенд и сказок, полные нелепых суеверий о вампирах, ведьмах и прочей нечисти, которые я читала тайком в свободные минуты, находя забавным, насколько эти вымыслы отличались от того, что я знала о вампирах на самом деле.

Господин Леманн был пожилым, кряжистым мужчиной с седыми бакенбардами и привычкой кряхтеть по любому поводу, будь то плохая погода, высокие налоги или неаккуратный писец, испортивший страницу. Он ворчал на нерадивых подмастерьев, которых у него не было, но он все равно ворчал, на пыль, что оседала на свитках, но ко мне он относился с отеческой заботой, часто угощая засахаренными фруктами или кусочком медового пряника, припрятанным в кармане жилета.

Он хорошо знал мою семью, как знают уважаемых, хоть и немного странных, охотников, что живут у леса, но, конечно, не знал всей правды об Ордене. Инцидент с его поросятами два года назад, которых утащил ослабевший и отчаявшийся вампир, стал для него настоящим потрясением – это было редкое напоминание о том, что Зло существует не только в церковных проповедях. Когда отец выследил и уничтожил тварь, избавив господина Леманна от напасти и спасение его маленького хозяйства и, возможно, его жизни, тот был так благодарен, что сам предложил мне работу, узнав, что я ищу занятие в городе. Это был его способ отблагодарить моего отца, не задавая лишних вопросов о его методах или о том, почему его дочь не идет по его стопам.

Я проводила там дни, помогая сортировать пергаменты, переплетать поврежденные книги, протирать от пыли тяжелые тома и расставлять их по полкам согласно их тематике или размеру. Это была тихая работа, требовавшая аккуратности и сосредоточенности, но именно эта предсказуемость давала мне ощущение причастности к миру, где самая большая драма – это найти нужную книгу, спор о цене на новую партию чернил из-за границы или потерянная закладка. Мне нравилось это место. Мне нравилась эта жизнь. Простая и предсказуемая, без крови, без постоянного ожидания опасности и без тайн, что давили на плечи моих родителей и витали в воздухе нашего дома. Я искренне верила и надеялась, что эта спокойная гавань останется моей навсегда, и я смогу построить здесь свое будущее, отличное от пути Ордена Последнего Света, отличное от вечной борьбы с тьмой.

Глава 2

Я как раз разбирала новую партию книг, привезенных купцом из дальних земель. В магазине было тихо, слышался только скрип половиц под моими ногами, шорох страниц, когда я аккуратно переворачивала титульные листы, и тихое посапывание господина Леманна, задремавшего за своим столом в глубине магазина.

Внезапно колокольчик над входной дверью звякнул, нарушив тишину устоявшегося дня.

Я подняла голову, ожидая увидеть кого-то из постоянных покупателей или просто праздного зеваку, и внутренне готовясь к вежливому приветствию и стандартным вопросам о наличии той или иной книги. Но в дверном проеме стоял мой отец.

Он не часто заходил в магазин, даже когда был в городе по делам Ордена, требующим общения с городскими властями или кузнецом. Сейчас он был одет как обычный охотник или фермер, пришедший на рынок – в добротную, но неброскую кожаную куртку, плотные штаны, высокие сапоги, и с простой кожаной сумкой через плечо. Но даже в этой простой одежде, среди книг и мирской суеты, чувствовалась его собранность и готовность к действию, которая никогда его не покидала. Его глаза, привыкшие высматривать опасность в сумерках и видеть больше, чем видят обычные люди, всегда были насторожены.

– Клодия, – произнес он негромко, и на его лице мелькнула быстрая, но очень мягкая улыбка, которая всегда предназначалась только для нас.

Я тут же выпрямилась, отложив книгу, сердце пропустило удар от неожиданности и легкого беспокойства – его визиты без предупреждения всегда что-то значили, даже если это было просто желание увидеть меня.

– Отец? Не ожидала тебя увидеть в городе… сегодня.

Он вошел, и колокольчик за его спиной снова тихо звякнул. Отец огляделся по сторонам, его острый взгляд скользнул по рядам книг, по старым картам на стене, по моему рабочему месту у окна, словно он изучал помещение на наличие невидимых угроз, даже там, где их, казалось бы, не могло быть.

– Надо было кое-что забрать у кузнеца по Орденским делам, – ответил он, намекая на тайную часть своей жизни. – И… решил проведать тебя.

Он подошел ближе, остановившись у прилавка, понизив голос еще больше.

– Как дела? Господин Леманн не обижает? Справляешься с этими… писаниями?

– Что ты, отец. Все хорошо. Книг много, работы хватает, но она спокойная и понятная, в отличие от… – Я осеклась, не желая прямо упоминать об их делах. – Вот, разбираю свежий привоз из соседнего герцогство. Целая коробка трактатов по теологии.

Я похлопала по стопке новых томов, иронично намекая на их содержание, учитывая мое внутреннее отношение к предмету.

Он кивнул, но взгляд его задержался на мгновение на моих руках, испачканных книжной пылью, затем поднялся к моему лицу, словно он искал там что-то, что нельзя было увидеть глазами обычного человека. Я знала этот его взгляд – взгляд охотника, оценивающего состояние добычи или товарища после долгого пути. Он часто смотрел так на мать, когда она возвращалась с вылазок, или на меня, если я казалась ему слишком бледной или уставшей, будто подозревая невидимую болезнь.

– Спокойная работа, – задумчиво повторил он, и в его голосе послышалась легкая грусть или… зависть к простоте моей жизни, к ее отдаленности от той вечной войны, в которую был погружен он? – Это хорошо, Клодия. Это очень хорошо, что у тебя есть такой уголок в этом мире.

Он сделал паузу, и я почувствовала невысказанный вопрос, витающий в воздухе между нами, понятный без слов, потому что он был частью нашей повседневности, как воздух, которым мы дышали. Все ли в порядке? Ничего необычного не почувствовала? Не видела? Не слышала ничего такого, чего не должно быть здесь? Это был язык нашего дома, язык постоянной предосторожности, язык тех, кто живет с тайной на грани двух миров.

– Все как обычно, отец, – ответила я, зная, что именно он имеет в виду, – Город живет своей жизнью. Все готовятся к завтрашнему дню. Говорят, вампира казнить будут на площади. Из соседнего города привезли.

Выражение лица отца мгновенно стало серьезным, почти суровым, будто упоминание о вампире в этом тихом месте было неуместным и опасным. Улыбка исчезла, а глаза стали жестче.

– Я знаю, – коротко ответил он. – Не ходи смотреть, Клодия. Держись подальше от площади. Тебе там делать нечего. Толпа, сильные эмоции – страх, ненависть… Это может привлечь… нежелательное внимание. Или скрыть его.

Его тон не оставлял места для споров. Я никогда и не ходила на подобные публичные мероприятия, связанные с Орденом. Мне это было неинтересно – зрелище смерти, пусть и вампира, не привлекало меня. И родители всегда запрещали – по тем же причинам, что он назвал сейчас. Слишком много… энергии. Слишком много взглядов, эмоций – страха, ненависти и кровожадного любопытства. Опасность всегда витает там, где собирается много людей с одним сильным чувством, особенно когда речь идет о вампирах, которые могут почувствовать это за версту.

– Я и не собиралась, отец, – заверила я его, искренне. – У меня здесь дел хватает. Господин Леманн ожидает, что я закончу с этими книгами до следующего вечера.

Он кивнул, удовлетворенный моим ответом, его взгляд снова стал мягче, хотя напряжение не ушло полностью с его лица. Он достал из своей сумки аккуратный холщовый мешочек, перевязанный простой веревкой.

– Это тебе. Мать передала. Она заметила, что ты стала бледной в последнее время, слишком много сидишь взаперти. Здесь травы для отвара – мята, ромашка, мелисса… Для спокойствия, – он чуть улыбнулся, показывая, что помнит о моих «мирских» нуждах. – И немного сушеной вишни. Твоей любимой.

Я взяла мешочек, ощущая его вес и тепло заботы, вложенное в него. Это был их способ показать свою любовь и беспокойство в мире, где обычные проявления нежности были роскошью. Несмотря на тайны и опасность их жизни, на пропасть между нашими мирами, они никогда не забывали обо мне.

– Спасибо, отец. И ей спасибо большое передай.

– Передам, – он задержал взгляд на моих руках еще мгновение, а затем тяжело выдохнул. – Ну, мне пора возвращаться. Дел еще много до ночи. Не задерживайся сегодня допоздна в городе. Идти одной по сумеркам… даже по знакомой дороге… Не стоит рисковать без необходимости.

– Хорошо. Я закончу пораньше и сразу пойду.

Он снова кивнул, повернулся и направился к двери. Колокольчик над дверью звякнул в последний раз, когда он вышел на улицу, оставляя после себя лишь легкий след холодного воздуха и терпкий запах леса и дыма, словно принесенного из другого, более сурового мира, который никогда полностью не оставлял его и к которому он всегда был готов вернуться.

После ухода отца я еще какое-то время стояла у прилавка, сжимая в руке мешочек с травами. Возвращение к работе помогло отогнать мимолетное беспокойство, оставленное его визитом и разговором о завтрашней казни.

Я снова посмотрела на дверь, сквозь стекло. Улица казалась обычной. Людей было немного, но все они были простыми горожанами, спешащими по своим мирским делам. На мгновение мне снова показалось, что за стеклом мелькнула тень, слишком быстрая, слишком… неуместная для этого тихого дня, слишком гладкая, чтобы быть просто прохожим. Но я тут же отмахнулась от этой мысли. Просто игра света на стекле или моя собственная нервозность, переданная отцом и его постоянной готовностью к опасности. В Блетесверге было спокойно. Моя жизнь была спокойной. И я очень хотела, чтобы так было и дальше.

Час тек за часом, в магазине становилось прохладнее по мере того, как солнце опускалось ниже за крышами домов. Золотистые лучи, пробивавшиеся сквозь пыльные окна, постепенно сменялись приглушенным светом сумерек. Господин Леманн наконец проснулся от своей послеобеденной дремы, несколько раз громко крякнул, потер глаза и начал готовиться к закрытию, зажигая масляные лампы, которые отбрасывали пляшущие тени по полкам с книгами.

– Ну что, Клодия, – проворчал он своим обычным, чуть брюзгливым тоном, – пора и по домам. День был долгий, а завтрашний обещает быть еще шумнее. Говорят, народу на площади будет, как на ярмарке. Божий Милостью, чтобы все прошло спокойно, без смут.

Он имел в виду казнь, конечно, и связанные с ней потенциальные беспорядки или… что-то еще.

Я кивнула, аккуратно закрывая последний том.

– Да, господин Леманн. Я почти закончила. Все книги на местах.

Я аккуратно сложила рабочие инструменты – костяной нож для разрезания пергаментов, гладкий деревянный брусок для выравнивания страниц, иглы для переплета и нити.

Мы вместе закрыли магазин, задвигая тяжелые засовы и опуская внешние ставни на окнах. Снаружи уже сгущались плотные сумерки, переходящие в преддверие ночи. Воздух на улице был свежим и прохладным, пахло сыростью от старых камней и дымом из печных труб – люди начали топить печи после захода солнца, готовясь к ужину и долгому вечеру. Улица, еще днем полная жизни, заметно опустела. Свет лился только из ярко освещенных окон таверны на углу, где собирались рабочие и путники, и из нескольких домов, где еще не ужинали.