Дикая Охота: Легенда о Всадниках

Однажды днем, в середине недели, к нам постучалась соседка, тетя Агата. В руках она держала еще теплый, пахнущий дымом пирог с капустой.

– Мара, Эрик… держитесь, родные мои, – забормотала она, переступая порог и оставляя пирог на столе. Ее глаза бегали по комнате, избегая смотреть на пустой стул. – Если что нужно… воды принести, по дому помочь… Не стесняйтесь, ради бога.

– Спасибо, Агата, – безжизненно ответила мать. – Мы справимся. Не беспокойся.

Соседка постояла еще мгновение, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, помялась и, наконец, ушла, явно испытывая облегчение. Я понимала, что ее помощь была лишь формальностью, данью деревенскому обычаю. Все боялись нашего горя, как заразной болезни. Боялись, что оно перекинется на них, что одно прикосновение к нашей беде навлечет такую же и на их дом.

Единственным лучом в этом расползающемся, теряющем краски мире был дом Хроников. Я приходила туда каждый день, ровно в одно и то же время, как на единственную службу, что еще имела смысл. Тяжелая дубовая дверь всегда была для меня приоткрыта, будто Лоран ждал меня.

Он встречал меня молчаливым, но выразительным кивком. Его собственное лицо за эту неделю стало еще более осунувшимся, под глазами залегли глубокие, синеватые тени, но сами глаза горели лихорадочным, упрямым блеском – смесью недосыпания и неукротимой решимости.

– Есть что-то новое? – спрашивала я первым делом, сбрасывая с плеч промозглый платок и стараясь стряхнуть оцепенение с себя, как пыль.

– Пока нет. Систематизируем старое. Но кое-какие мысли есть. Подходи, посмотри, – он отодвигал стопку книг, освобождая место на столе.

И мы начинали работать. Сначала наша задача заключалась в том, чтобы привести в порядок хаос. Лоран, перелистывая пожелтевшие страницы, диктовал имена, даты, симптомы, а я аккуратным, четким почерком, которому меня учили в деревенской школе, заносила их в новую, чистую тетрадь в толстом кожаном переплете. Мы создавали свою собственную, страшную картотеку ужаса.

– Людвиг, рыбак, – говорил Лоран, всматриваясь в потрескавшийся от времени лист. – Погиб на третий год визитов. За три дня до… жаловался соседям на «огненных муравьев, бегающих под кожей». Соседи видели, как он чесал руки и предплечья до крови, бормоча что-то несвязное.

– Записываю, – мои пальцы выводили ровные буквы. – Симптом: тактильные галлюцинации, возбуждение.

– Агнесса, служанка из усадьбы старого барона. Забрана пять лет назад. За неделю до исчезновения начала заговариваться. Упоминала «тихих гостей», что приходят к ней по ночам и зовут за собой. Хозяйка думала, что у девушки любовная горячка.

– Бред, слуховые галлюцинации, – шептала я, выводя новую строчку.

– Роланд, пьяница. Все всегда считали его случайностью. Но вот запись со слов трактирщика: перед исчезновением он метался по кабакам, не пил, а кричал, что «горит изнутри, и никакое вино не может потушить этот пожар».

С каждым новым именем, с каждой вписанной в нашу тетрадь строчкой, картина, которую наметил Лоран, становилась все четче, все неумолимее, все чудовищнее. Наша ужасная теория подтверждалась. Не просто подтверждалась – она кричала с каждой страницы, с каждого пожелтевшего листка, обретая плоть и кровь.

Сегодняшний день не был исключением. Я шла к дому Хроников, и первые осенние заморозки хрустели под ногами тонким, хрупким ледком, похожим на слюду. Воздух был холодным, острым и невероятно чистым. Он обжигал легкие, но был лучше спертой, пропитанной горем атмосферы нашего дома. Я чувствовала себя выжатой, как тряпка, каждая мышца ныла от усталости и постоянного напряжения, но глубоко внутри, под толстым слоем апатии и боли, тлел тот самый маленький, но живучий уголек, который разжег во мне Лоран, – уголек целеустремленности, дающий силы двигаться вперед.

Лоран был уже на месте, как всегда. Он стоял, склонившись над большим столом, заваленным теперь не только старыми фолиантами, но и нашими новыми, чистыми тетрадями и листами с пометками. Он что-то быстро и увлеченно набрасывал на большом листе бумаги – схему, карту, я не сразу разобрала.

– Селеста, – он встретил меня взглядом, в котором смертельная усталость боролась с возбуждением исследователя, напавшего на след. – Садись. Я кое-что сопоставил. Надо обсудить.

Я молча сбросила платок, повесила его на знакомый гвоздь у двери и устроилась на своем привычном месте – на твердом деревянном стуле перед грудой книг. Он протянул мне листок. На нем была изображена схематичная, но детальная карта деревни и ближайших окрестностей. В разных точках были аккуратно проставлены даты и имена, соединенные тонкими линиями.

– Смотри, – его палец, испачканный фиолетовыми чернилами, скользнул по бумаге. – Я нанес все двенадцать случаев на карту. Вот место, где жил человек, и вот место, где его забрали. Никакой видимой географической закономерности. Их забирали и на самых дальних окраинах, и в центре деревни, прямо из домов, из леса, с поля… Никакой пространственной логики. Они появляются везде.

Я кивнула. Этот вывод мы сделали еще несколько дней назад. Он был неутешительным, но хоть каким-то ориентиром.

– Но я не остановился на этом, – продолжил Лоран, его голос стал глубже и увереннее. – Я продолжил копать. Опрашивал снова и снова всех, кого мог – родственников, соседей, случайных свидетелей. И наша основная версия подтвердилась полностью. Все, абсолютно все, кто был рядом с жертвой в последние дни перед визитом, отмечали эти странные симптомы. Лихорадка, бред, ощущение жара, странные сны, видения. Это уже не теория, Селеста. Это факт. Неоспоримый.

Я взглянула на него, и в груди что-то болезненно сжалось, словно ледяной рукой. От этого холодного, бездушного, научного подтверждения нашей самой страшной догадки не стало легче. Стало только страшнее, потому что это лишало последней надежды на случайность.

– И что? – спросила я отрешенно. – Что нам с этого? Мы теперь можем стать пророками? Предсказать, кто будет следующим? Прийти к нему, посмотреть в глаза и сказать: «Прости, друг, собирай вещи, за тобой уже выехали»? Или, может, мы сможем остановить Всадников, если будем заранее прятать в подполье всех, у кого поднимется температура и начнется бред? Мы же с тобой видели, читали, что происходит с теми, кто пытается сопротивляться. Их просто стирают в порошок. Как моего дядю. Сколько еще людей погибло, пытаясь защитить своих детей, жен, родителей? Никто не поднимает руку на Всадников уже годы. Все знают – это верная и бессмысленная смерть.

Лоран выслушал меня, не перебивая, его лицо оставалось серьезным, но не безнадежным.

– Ты права, – сказал он тихо, но четко. – Это знание само по себе не дает нам физической возможности спасти следующую жертву. И да, ты абсолютно права насчет нападений. Все попытки были спонтанными и отчаянными. Люди бросались на них с голыми руками, с вилами, с ножами. Результат всегда был один: смерть или исчезновение. Ни разу их не ранили. Ни разу даже не задержали.

Он помолчал, собираясь с мыслями, его взгляд блуждал по карте, будто ища ответа в линиях и точках.

– Но я заметил кое-что, когда прошлой ночью перечитывал архивы. Все эти нападения… они были слепыми вспышками ярости. Взрывом отчаяния. Люди не думали о тактике, о защите, о слабых местах. Они просто бросались под копыта, как мотыльки на огонь. Их отвага была благородной, но бесполезной. А что, – он поднял на меня взгляд, и в его глазах зажегся тот самый огонек, – если попробовать подойти к этому иначе? Не с позиции слепой ярости, а с холодным, трезвым расчетом? Если попробовать не атаковать в лоб, а продумать нападение? Использовать против них не силу мышц, а какое-то иное оружие? То, что сможет их ранить? Или хотя бы отвлечь? Нарушить их проклятый ритуал?

Я смотрела на него с недоверием, смешанным с горькой жалостью. Он выглядел таким юным и наивным в своей вере в силу разума.

– Какое оружие, Лоран? – горько усмехнулась я. – Ты же читал отчеты. Они… они не из плоти и крови. По крайней мере, не такой, как у нас. Нет ни меча, ни стрелы, которые могли бы их поразить. Они просто… останавливают любое сопротивление. Одним взмахом руки. Без усилия.

– А кто вообще пытался найти иной подход? – в его голосе впервые зазвучала настоящая страсть, почти гнев. – Никто! Никто не изучал их так, как мы сейчас! Все либо слепо, как звери, бунтовали, либо слепо, как скот, подчинялись. Никто не пытался понять механизм! Что, если их сила имеет предел? Что, если их можно застать врасплох? Что, если есть какой-то способ… я не знаю… ослепить их ярким светом? Оглушить невыносимым звуком? Связать не цепями, а чем-то иным? Мы не знаем, как они отреагируют на что-то нестандартное, потому что никто никогда не предлагал им ничего, кроме примитивной грубой силы!

– И что? – я повторила свой вопрос, чувствуя, как накатывает волна усталости и безнадежности. – Ты предлагаешь нам с тобой, двум сумасшедшим, вооружившись твоими схемами и моим горем, выйти на дорогу и бросить вызов Семерым? Это даже не самоубийство. Это насмешка.

– Я не предлагаю бросаться на них с криком и дубиной! – он провел рукой по лицу, смазывая чернильное пятно на щеке. – Я пока не знаю, что именно делать. Это… это только начало пути, Селеста! Сначала – знание. Потом – анализ. Потом – план. Сегодня я снова задержусь здесь, в архиве. Буду рыться до рассвета. Попробую найти хоть что-то, любые упоминания о попытках сопротивления, причем не только наших, деревенских. Может, в старых летописях соседних городов, в легендах других земель, переживших нечто подобное… Должна же быть какая-то зацепка, слабое место!

В его глазах горела такая непоколебимая уверенность, такая решимость, пересиливающая страх, что мое собственное отчаяние на мгновение отступило, уступая место чему-то новому – слабому, но живому, похожему на интерес. В этот момент он был до боли похож на Йена в свои лучшие, самые яростные моменты. Но в отличие от Йена, ярость Лорана была не разрушительной, а созидательной. Он не ломал, а строил. Строил хлипкий, почти невидимый мостик через пропасть нашего безнадежного положения.

– Хорошо, – сказала я просто, отложив в сторону перо. – Я помогу. Не терять же время. Покажи, с чего начнем.

Он кивнул, и на его усталом, напряженном лице на миг мелькнула тень благодарной улыбки.

Мы погрузились в работу с новой силой. Часы слились в однородную массу, потеряв счет. Яркий дневной свет, пробивавшийся из узких окон-бойниц, постепенно померк, сменившись неровным, трепещущим светом свечей, которые Лоран расставил по всему столу. Старый Элиас давно удалился в свои покои, оставив нас одних в огромной, залитой мраком и прыгающими тенями зале. Давящую тишину нарушал лишь монотонный шелест переворачиваемых страниц, скрип пера Лорана, выводящего сложные схемы, и мое прерывистое дыхание, когда я натыкалась на особенно жуткие подробности.

Я читала отчеты о старых, давно забытых инцидентах сопротивления. О стражнике, который в пятом году визитов бросил в приближающегося Всадника зажженный факел – свидетель клялся, что пламя погасло, не долетев и до половины расстояния, а самого стражника нашли на следующее утро у городской стены с переломанными, как у тряпичной куклы, костями. О группе смельчаков, попытавшихся натянуть на дороге, ведущей в деревню, толстую железную цепь – хроники сухо констатировали, что когда Всадники проезжали, цепь рассыпалась в мелкую ржавую пыль, словно была сделана из песка. Каждая история была историей безнадежного, сокрушительного поражения. Но по мере чтения мои первоначальные сомнения и страх начали обрастать какими-то новыми, странными ощущениями. Я начала видеть не просто факт «бросился и погиб», а детали. «Бросился с криком имени своего сына», «пытался подкрасться с тыла, используя туман», «метнул копье с крыши амбара». Слепая ярость, оказывается, имела множество оттенков и проявлений.

Я отложила очередной потрепанный свиток и закрыла глаза, пытаясь прогнать прочь усталость и жуткие образы. В висках стучало от напряжения и обилия мрачной информации.

– Лоран, – тихо позвала я, не открывая глаз.

Он поднял голову от разложенных карт, его взгляд был затуманен глубокой концентрацией.

– Да, Селеста? Что-то нашла?

– Нет, не то чтобы… – я открыла глаза и посмотрела на него. – Просто думаю. Все эти люди… те, кто нападал… они делали это в момент наивысшего отчаяния. Защищая своих детей, родителей, любимых. Их ярость была… чистой. Исходила не от страха, а от любви. И это, наверное, делало их сильнее, придавало им безумную смелость. Но почему… почему этого всегда было недостаточно? Почему любовь и ярость всегда проигрывали?

Он задумался, его взгляд стал отсутствующим, он смотрел куда-то вглубь себя, перебирая известные ему факты.

– Возможно, потому что этой силы, даже умноженной на самую сильную любовь, все равно катастрофически мало против них, – медленно проговорил он. – Как если бы муравей попытался сдвинуть скалу. А возможно… – он сделал паузу, подбирая слова, – возможно, потому что это была сила отчаяния, а не сила расчета. Яркая, но короткая вспышка, а не ровный, неугасимый огонь. Ее хватало на один отчаянный бросок. И все.