Профессор Амлетссон

Курили молча, каждый думал о чем-то своем: я пересобирал внутри ментальной сферы историю кулинарного проклятия, Эдвин провожал восхищенным взглядом каждую из юных и прекрасных студенток – кроме, конечно, киноидов и фелиноидов.

Пока курили, мимо трижды проехал трамвай: один раз от Пруда Седьмого Джона в сторону Спэрроухок и дважды – наоборот. Трамвай дребезжал по рельсам и звенел звонком: не потому, что так было надо, а для создания надлежащей атмосферы.

Наконец, табак в моем дублине выгорел весь, я выбил трубку об каблук и убрал в кисет. Эдвин свое недоразумение просто выключил и небрежно засунул в карман.

– Ну что, идем? – уточнил он. – Жрать уже хочется зверски, да и вопрос твой… Что-то серьезное, да?

Пошли вдоль трамвайных путей. Искомый кошерный ресторанчик располагался не прямо напротив: до него требовалось немного пройти в сторону пруда и повернуть налево: технически, он был действительно через дорогу, но не через трамвайную.

Когда было надо, Эдвин умел вести себя нормально, не изображая пародию на что-то среднее между гоблинским финансистом и средиземноморским евреем. Сейчас было надо, и он сидел напротив меня и внимательно слушал, вставляя иногда наводящие вопросы.

…– и ладно рыба. Рыбу я люблю, да и на Благословенном Эрине она стоит смешных европенсов. Ладно, отказаться от хлеба, в конце концов, мне его и не стоит есть в слишком больших количествах, а то я перестану пролезать в дверь. Даже алкоголь – не так страшно. Какое-то время можно потерпеть, это ведь не родовое проклятие, оно не навсегда. – я перевел дух. – Самое неприятное в том, что, по мнению доктора, заклятие накладывал очень серьезный мастер, и я…

Эдвину, видимо, надоело слушать, и он решил меня перебить.

– И ты, профессор Амлетссон, опасаешься, что кроме отвращения к продуктам и аллергии на них же, этот мастер мог наградить тебя чем-то еще?

– Именно так, дорогой друг, именно так. И ты ведь знаешь о моих отношениях с…

– Без имен. Скажем так, с девушкой, что младше тебя ровно вдвое. Боишься, что это может быть заразно? – друг смотрел на меня серьезно и даже немного хищно, и я внезапно вспомнил, что чаще всего по своим странным делам он бывает у шефа университетской безопасности, бывшего Королевского прокурора, мистера Лефт-Шевви. Вспомнил – и предпочел сразу же забыть.

– Опасаюсь. – я понурился еще сильнее, видом своим приобретя сходство с преданным псом, неизвестно за что избитым обожаемым хозяином.

– Буква О: ответственность! – отметил Эдвин. – Доктор твой почти прав: если устранить автора проклятия физически, эффект развеется в два-три дня, но тут есть и другая сторона медали. Я немного привык к тому, что у меня есть друг по фамилии Амлетссон, и отправлять в течение пяти лет передачи на каторгу – такой убыток, такой убыток! В общем, имей терпения немного подождать. Студенты, – друг предвосхитил мой порыв, – подождут тоже, кто из вас, в конце концов, профессор?

Сначала мой друг долго рылся в записной книжке, встроенной в элофон: односторонней прозрачности маголограмма сначала была небольшой, размером с сигаретную пачку, потом увеличилась вдвое, потом еще раз, оказавшись, в итоге, размером с небольшое объявление: в два или три листа печатной бумаги шириной. Что там, внутри морока, делает мой друг, я не знал, но догадывался: листает и делает отметки.

Потом элофон пропал в одном из карманов необъятных размеров пиджака, и Эдвин вынул из воздуха жезл последней модели, выглядящий как старинная волшебная палочка: в нынешнем году в моду вернулся стиль ретро.

Стало очень тихо и немного темно.

– Здесь не очень интересуются делами посетителей, – извиняющимся тоном пояснил мой друг. – Не очень, но меры, на всякий случай, стоит принять. Шалом! – последнее слово было направлено уже в приемную щель элофона, моментально оказавшегося в руке и прижатого говорильником к уху.

– У меня об тебя есть одно небольшое дело с большими последствиями! – сообщил мой собеседник неизвестному абоненту, – помнишь моего друга, того, который немножечко профессор? Так вот…

Тревожность и прочие милые неврозы внезапно меня отпустили, полностью или почти: Эдвин включил режим пародийного гоблинского еврея. Это, кроме прочего, означало, что решение проблемы мой друг уже нашел, потом нашел еще раз, как следует обдумал и признал годным.

Оставалось немного подождать: я так и поступил.

Глава 6

– Ладно, хватит бытового антисемитизма!Вот представьте: идут по пустыне два негра. Абрам и Сара.Советский анекдот

Представьте себе, что выходной день случился прямо посередине рабочей недели, скажем, в среду или четверг. Представили? Здорово, правда? Теперь представьте, что Вы – начальник отдела, и Вам надо как-то не дать поломать сложный рабочий процесс, не переплатив, при этом, сверхурочных: в бюджете отдела лишних денег нет, заставлять же людей работать в выходной день без дополнительной оплаты – верный способ заполучить неприятности с трудовой инспекцией или профсоюзными боссами.

Еще Вы можете быть собственником большой организации, в которой все проблемы, связанные с неурочным выходным днем, уже упомянутые и производные, возникают в масштабе куда большем и неприятном. Денег на решение требуется больше, а они, как известно, не бывают лишними, дальним лесом идет настроенная логистика, работа нескольких офисов, охраны предприятий, технического персонала…

Представьте, что таких дней в году больше одного. Не только, скажем, шестое декабря, но еще восьмое марта, первое мая, и, на закуску, дней десять после рождества. Представили? Осознали?

У дальних соседей по европейскому цирку, уверенно подмявших под себя три четверти Евразии, все работает еще интереснее. Неделя у них начинается в понедельник, первый рабочий день – он же, и дальше начинаются совершеннейшие чудеса, не в смысле эфирной магии, а в части полного отсутствия логики.

Понедельник у них совпадает с субботой, причем не целиком, а только в субботу начинается. Рождество, которое они, как атеисты, не празднуют, все же наступает – двумя неделями позже, чем положено в Европе, где еще остались добрые католики и протестанты, немного заблудившиеся, но свои,.

Именно у них в самой середине недели может случиться нерабочий день, и даже если такой внезапный выходной придется на субботу или воскресенье… Дальше и с этого места следует совсем уже ненаучная фантастика, и всерьез обсуждать подобное не имеет никакого смысла.

В общем, хорошо, что такие лишние выходные бывают только в странах, выбравших странный и противоестественный, так называемый «социальный», путь развития. Не у нас в Атлантике.

Лично мне и прямо сейчас такой выходной и не потребовался бы, потому, что начались летние каникулы, и меня, как профессора, они настигли с той же неизбежностью, что и всех моих студентов.

Требовалась еще некоторая административная работа, но ее я, как и всегда, спихнул на заместителя.

Его семья, состоящая из него самого, белой масти жены и семи разновозрастных бесхвостых щенков, во-первых, полностью выгребала все невеликое жалование экстраординарного профессора, и, во-вторых, постоянно требовала от отца повышенного внимания.

Заместителю не мешали сверхурочные и дополнительные часы работы, и я ему эти часы предоставлял: немного повышалось жалованье и появлялся совершенно законный повод проводить на службе больше времени, чем дома.

Звонка Эдвина я ждал всю первую неделю каникул. Питался рыбой, картофелем и кефиром, хотя страшно хотелось запить элем добрый сандвич с курицей. Проигнорировал пятничную пьянку в «Поросенке», огорчив всегдашних собутыльников и порадовав вынужденной трезвостью домового духа. Сводил Рыжую-и-Смешливую в кафе, в котором подают исключительно тортики и мороженое и не наливают ничего, кроме чая, кофе и шоколада. Записался, от нечего делать, в клуб анонимных алкоголиков – правда, на само занятие не пошел.

Неделя выдалась вполне ничего себе, и даже пару раз возникала малодушная мысль о том, что пусть так само и идет, вроде неплохо получается.

Эдвин позвонил.

– Шалом, дружище! – заявил говорильник элофона голосом моего неугомонного друга. – Ты ждешь от меня новостей, и таки у меня их немножечко есть!

Я насторожился. Возникла даже мысль о том, что Эд прямо сейчас говорит под контрольным воздействием: некоторые вещи обсуждать по открытой линии не стоило совершенно точно.

– Наша проблема имеет больше одного метода разрешения, но это мы с тобой обсудим лично, – собеседник сразу же развеял возникшие было сомнения. – Там же, где в прошлый раз, помнишь? Столик я уже заказал, на через час. Успеешь?

Я успевал, ну и успел.

Друг мой сегодня был одет легко и легкомысленно: вместо привычного черного костюма о пиджаке, застегивающемся на неправильную сторону, его наряд составляли белые парусиновые шорты и такая же, белая и парусиновая, рубашка. Традиционную шапочку, черную и плотную, заменила ее более легкая версия – темно-зеленая, вязаная и украшенная тремя гоблинскими рунами.

– Нравится кипа? – спросил он вместо приветствия. – Сегодня пришла посылка, ребята из Цахал подарили. Теперь буду носить.

Странные связи Эдвина с еврейским государством (которое половина атлантов называла, по привычке, гоблинским, хотя собственно гоблинов среди евреев меньше десятой части, евреи – это вообще не про кровь, а про религию) давно стали притчей во языцех.

Сам Эдвин не носил в себе ни капли крови зеленокожего народца, с огромным удовольствием отмечал все известные религиозные праздники, от христианского Рождества и мусульманского Курбан-Байрама до марксистского Дня Весны и Труда, но, время от времени, вспоминал о корнях своей матушки. Матушка была, во-первых, галахическая еврейка, и, во-вторых, наглухо светский человек, полностью отрицающий любую связь свою с коленами Народа.

«Мы должны исправлять ошибки предков, а не усугублять их» – цитировал, кажется, детского писателя Эдвин. «Мама отрицает, что она полностью да, но почему я должен делать то же самое, если я совсем немного не она?»

В общем, подарку боевых еврейских военных, с переменным успехом гоняющих по палестинским пескам родственный, но родства не признающий, арабский народ, следовало немедленно обрадоваться и зримо позавидовать: любая другая реакция обязательно вызвала бы жгучую обиду.

– Ух ты, крутая штука! – я сделал вид, что мне очень интересно. Впрочем, на этом ритуальная часть общения завершилась, и Эдвин сделал то, ради чего мы и встретились: поставил поглощающий купол и перешел к делу.

– Значит, так, друг мой мохнатый. Ребята очень постарались и нашли того босяка, который тебе сделал нехорошо и даже ой, и это первая плохая новость: он таки не босяк! – Эдвин активировал маголограмму и одним плавным движением развернул морок ко мне лицом. Лицо, показанное в мороке оказалось так себе, несимпатичное, хотя и очень ухоженное. Ниже лица был хорошо заметен докторский халат и висящий на шее фонендоскоп. Я немедленно узнал давешнего собеседника и почти собутыльника: даже показалось, что в воздухе пахнет кисленьким девчачьим элем.

– Вижу, персона знакомая, так? – вопросил очевидное мой собеседник.

– Видел его один раз. Тогда, в пабе, ну, ты понял. – Название паба, в силу обострившейся религиозности друга, я упоминать не стал: верующим евреям неприятно упоминание свиньи, которую они считают нечистым животным, а поросенок – вполне свинья,

– Так вот, это Конор Мэлоун, доктор медицины, глава ассоциации врачей Северной Европы. Заодно он заместитель министра здравоохранения в Северном Евросоюзе, специалист крутейший, но персона исключительно скандальная и публичная. – Эдвин взмахнул жезлом. Фотография, проявленная мороком, поменялась, и лучше бы она этого не делала: на следующей картинке тот же доктор оказался почти без одежды, весь в цветастых перьях и выглядел, как экзотической породы петух. – И да, он содомит.

– Убивать его не стоит, – я не то, чтобы всерьез собирался решать проблему наиболее радикальным способом, но некоторые мысли вокруг ментальной сферы витали. – Это твоя вторая плохая новость?

– Да, это она, – согласился Эдвин. Ни убивать, ни как-то еще воздействовать силовыми методами. Жалко, что у него не было прадедушки-нациста, или можно было бы попросить о дружеской услуге ребят из Меча Гедеона… Впрочем, тебе это не нужно. – Мой друг одним хлопком свернул морок. – На этом все – две! – плохие новости закончились, и начались, как мне кажется, исключительно хорошие.

Я весь обратился во внимание.

– Хорошая новость состоит в том, что этот твой Мэлоун, конечно, содомит, но не до такой степени, чтобы накладывать заклятие с условием на неснимаемость. Снять – можно, Королевский Госпиталь в Дублине вполне должен справиться.

– Это, по-твоему, хорошая новость? – шерсть на загривке приподнялась сама собой. – Ты забыл сразу о двух обстоятельствах! Во-первых, я все еще чертов иммигрант, вид на жительство – не подданство Королевства, страховка у меня, скажем так, не лучшая из возможных. Во-вторых, я примерно знаю, сколько стоят процедуры высшей медицинской магии, если их не покрывает страховка, и полумиллиона еврофунтов у меня попросту нет!

Вообще, Эдвин – парень эмоциональный. Эмоции его легко читаются, видимая их часть настроению соответствует полностью, и я ждал, что он, как минимум, устыдится. Не дождался: мой друг сиял, как недавно отчеканенный, насквозь сувенирный, но золотой, соверен (один такой у меня, как раз, имеется: был куплен с нетрезвых глаз в местном отделении банка).

– Если ты имеешь мыслей об то, что твой друг поц и босяк, то ты имеешь их зря! Все рассчитано, все очень вовремя, даже твой отпуск, который, на самом деле, каникулы! – Эдвин снова развернул голограмму. – Вот, читай!

Я вгляделся в морок. Сейчас он демонстрировал страницу советского информатория, переведенную на новобрит простеньким демоном-переводчиком: читать было сложно, но можно.

– Официальный раздел министерства здравоохранения СССР… Так, понятно, перечень льгот, основание получения иностранными гражданами… – я оскалил зубы. – Эдвин, ты сошел с ума? Решать проблему рыбной диеты поездкой на ту сторону Рассвета? Нет, дружище, давай просто закроем тему, это не та беда, чтобы…

– Зубы спрячь. – Эдвин навис над столом, и, заодно, надо мной. Веселое и жизнерадостное выражение лица его сменилось на что-то, до ужаса напоминающее своей непреклонностью гранитную скалу: не знай я, что мой друг – однозначный и стопроцентный хуман (мы, псоглавцы, такие вещи обязательно чуем), наличие в его жилах тролльей крови показалось бы мне очевидным.

Зубы – спрятал. Заодно сам собой поджался хвост, прижались к черепу уши, а морда – я видел, как это выглядит со стороны и помнил ощущение – осунулась и приняла виноватое выражение. Реакция на более крупного и агрессивного хищника во всей красе, м-мать…

– Успокоился? – он еще раз посмотрел на меня, понимаете, своим особым взглядом, и продолжил.

– Твоя мнимая аллергия – это цветочки. Внешний эффект, шумовая завеса, скрывающая грозящую беду. Не догадываешься, о чем я? Так я тебе объясню! – мне внезапно захотелось убежать и спрятаться: таким друга я не видел ни разу, и в то, что грозит мне именно беда, поверил сразу и до конца.

– Ты знаешь, откуда вообще берутся содомиты? Кроме тех ничтожных долей процента, которые уже рождаются с отклонениями, и тех, кого старшие дяди успевают совратить в нежной юности?

Я застыл, пораженный догадкой.

– Да, именно! Друг мой, если тебя вылечить – или, как минимум, не начать лечить в ближайшие три месяца, мы будем иметь уникальный пример, первого в письменной истории содомита-псоглавца! Или, как вариант, ты просто и необратимо сойдешь с ума: поразившее тебя проклятие, рассчитано, все же, на хуманов. – Эдвин уже смотрел на меня сочувственно, и даже с ноткой жалости. Мне, впрочем, было уже не до его сопереживания: я прокрутил внутри ментальной сферы события последних дней, и действительно почуял неладное.

Последние несколько дней… В общем, тянуть к симпатичным мальчикам меня не стало (было, если верить ехидным ремаркам в исполнении Эдвина, рано, да и я бы сам заметил), но относиться к проявлениям, скажем так, женственной мужественности я стал определенно лояльнее. Видимо, страшное проклятие понемногу начинало действовать: я сходил с ума.

Мы, антропокиноиды, страшные гомофобы, все и поголовно. Несколько лет назад, на пике волны повсеместного признания прав извращенцев, нас даже предлагали поразить в правах: где это, мол, видано, чтобы целая человеческая национальность отказывалась баловаться некогда противоестественными, а теперь – законными и одобряемыми, способами?

В отдельных странах, входящих в Содружество, даже предлагали охолащивать псоглавцев-мужчин, и, соответственно, стерилизовать наших женщин, но дальше громких заявлений дело не зашло, а вскоре и сама противоестественная волна схлынула, оставив, впрочем, куски радужной пены.

Об такой кусок, закаменевший до плотности базальта, я и споткнулся. Проблема оказалась куда страшнее, чем я полагал, и требовала она немедленного решения.

– На самом деле, тебе повезло сразу два раза. – Эдвин чуть убавил серьезности и даже немного улыбнулся. – Сначала в том, что у тебя такой замечательный друг.

Везение, если не принимать во внимание непредставимую бредовость исходной ситуации, получилось колоссальное.

Прямо сейчас, в эти самые дни, Советы разворачивали какие-то грандиозные работы, напрямую связанные с изучением то ли вечной мерзлоты, то ли интегрированных в нее сухопутных суперльдин, то ли и того, и другого сразу – неважно.

Важное заключалось в том, что им, Советам, срочно требовался хороший специалист, желательно, с мировым именем или около того, обязательно практик, готовый ехать на полтора месяца в край холодного солнца и вечного снега, то есть – буквально я.

Мне в этой ситуации было интересно, во-первых, бесплатное медицинское обслуживание. Советский Союз – государство странное, экономически невозможное: ни в одной экономике мира не может быть свободных ресурсов в количестве, достаточном для обеспечения поголовного здравоохранения, даже и в случае сложного лечения, как магического, так и консервативного.

Да, если верить атлантической прессе, зубы в Союзе лечат без наркоза, в палатах лежат вдвадцатером, оперируют ржавыми ножами образца позапрошлого века, но больные, вопреки всему, выздоравливают: когда человек действительно хочет жить, медицина бессильна.

Контракт с организацией, носящей невероятное название Vsesojuzny Tsentr Arkheologicheskikh Issledovanij, переводящееся на человеческий язык примерно как «департамент археологии», подразумевал временное, но такое желанное, включение меня в орбиту беспощадной советской медицины.

Во-вторых и не в-последних, Советы предлагали отличную оплату. Электрический абак, который есть в моем элофоне, выдал, при конвертации rubli в еврофунты сумму, которой лично мне будет достаточно для приобретения арендуемого дома в собственность, а значит – моментального получения чаемого подданства Королевства Ирландия.

В-третьих, вся эта история означала, что мой огромный опыт и профессиональные знания будут, наконец-то, востребованы не для обучения студентов, у которых не хватило интеллекта и средств для поступления на более перспективную специальность, но в деле настоящем и полезном, чем фомор не шутит, всему человечеству.

Подвох заключался в том, что хороших специалистов в мире было больше одного: любой из коллег-конкурентов мог принять открытый контракт советской организации в любой момент, оставив меня с голым хвостом и прогрессирующим сумасшествием худшего возможного толка.

– Эдвин, а с чего ты решил, что на эту лакомую позицию примут именно меня? Я, как минимум, больше теоретик, чем практик, не знаю советского языка, не в курсе последних разработок красных ученых в этой области, да и потом, должно же быть собеседование, ну, там, я не знаю… Благо только, что каникулы продлятся около двух месяцев, а потенциальный контракт – срочный, на полтора.

– Возвращаемся к неоспоримому тезису о том, что у тебя отличный друг, с которым тебе очень сильно повезло. – Эдвин посмотрел на меня одновременно ехидно и устало. – Ты ведь помнишь, как несколько дней назад подписывал доверенность на право представления тебя на международных переговорах? Не помнишь, провалы в памяти?

Друг внезапно извлек из-под стола объемистый портфель: в таких, как правило, носят документы младшие банковские клерки.

– Вот тебе авторучка, вот бумага. Твои реквизиты, кажется, напечатаны верно? Подписывайте, dorogoj tovaristch professor!

Глава 7

Договор действительно оказался напечатан на бумаге. От этого настроение мое, и без того раскачивающееся, будто я сам в щенячьем возрасте на качелях, совершило очередной кульбит, и принялось стремительно портиться.

Я, честно говоря, рассчитывал на велень. Или, как минимум, на пергамент.

Общеизвестно: все по-настоящему важные документы издаются и подписываются только на тонких листах, изготовленных из цельной телячьей шкуры.

Так было попросту всегда, на этом стояло и стоит делопроизводство с тех самых пор, когда сэры Томас Мэлори и Уильям Кэкстон, даром, что оба сассеннахи, догадались совместить сургучную подвеску с эфирным оттиском… Сами они, правда, посчитали, что так будут делаться семейные экслибрисы для домашних библиотек.

Заодно эти двое издали первый печатный учебник практической некромантии, назвав книгу «Смерть Артура» – удивительно нудное вышло издание, но мэтрам, конечно, простительно.

Что в те годы, что половину тысячелетия спустя, изготовление чарованного листа из цельного куска кожи одного живого существа, было единственным способом хоть как-то обеспечить сохранность эфирного слепка, без какового невозможно зачарование.

Очень долгое время всё устраивало всех – особенно, мастеров гильдии кожевников и их более поздних потомков. Пергамент стоил дорого, велень – еще дороже, оба товара приносили баснословные барыши – известны даже городские цеха, целиком переходившие на выделку листов из недубленой кожи!

Потом печатные машины перестали быть размером с дом или сарай, и завелись на рабочих столах всякой уважающей себя конторы: подключенный к эфирному счетнику настольный печатник разом упростил делопроизводство. Нововведение создало сразу две проблемы: одну – социальную, оставив без работы тысячи машинисток, производителей механических печатных машин и эфирных копистов, работавших на аппаратах выделки мастера Зироза. Вторая проблема заключалась в том, что напечатать документ получалось только на бумаге, бумажный лист же состоит из частиц сотен, если не тысяч, живых существ, и закрепить на нем эфирную печать попросту невозможно.

Потом ханьские маги повторили свой же подвиг многовековой давности, заново изобретя бумагу. Теперь героями, правда, стали не тауматурги и алхимики, а, наоборот, химерологи: листья змеиной тыквы, вроде как сочарованной из пекинской капусты и харбинского василиска, и получались из одного животного, и прекрасно помещались под валки печатника, и даже не требовали убивать живое существо!

Так и вышло, что теперь использование пергамента – знак статуса, признак уважения и способ заявить о себе. Можно было бы сказать «не более, чем», но в нашем обществе статус почти всегда ценится выше, чем какие-то там практические качества, о чем бы ни шла речь.

Друг мой Эдвин понял меня без лишних слов: присмотрелся, призадумался, рассмеялся.

– Что, господин профессор, – ехидно подколол он, – не нашлось у советских на твою долю пергамента? Будешь, что мелкий клерк, подписывать бумажку?

– Я действительно не очень понимаю, откуда столь мелочная экономия, при таких-то условиях, – я ткнул указательным когтем в текст раздела «обязанности нанимателя». Коготь удачно угодил во фразу «полный пансион класса А». – Если уж принимающая сторона готова обеспечить заграничного меня…

– А это не их экономия, и не мелочная вовсе, – виновато кивнул Эдвин. Шапочка, та самая, о трех рунах, немедленно сползла на лоб, где и задержалась образом столь же волшебным, что и до того на затылке. Я даже принюхался: нет, эфиром не пахло, то есть техника применялась никак не волшебная. – Это моя экономия, – продолжил друг, и, получается, агент. – Все равно нам прямо сейчас идти к нотариусу, а там – бумага, пергамент, какая разница…

– В каком смысле? – я удивился. Королевский нотариус считался удовольствием дорогим, и в наши просвещенные времена не особенно нужным: каждый поданный Королевства, или, как в моем случае, кандидат на подданство, обязательно пользовался эфирно-цифровой печатью. Это было, во-первых, очень удобно, и, во-вторых, делало подделку документов занятием, практически полностью лишенным смысла.

– Мохнатая твоя башка, – Эдвин ответил парадоксально: уперев указательный палец мне в переносицу.