Профессор Амлетссон

Кстати, пешком я пошел еще и поэтому: до назначенного времени приема оставалось слишком немного времени, чтобы тратить его на такое нервное занятие, как правильная парковка.

Не то, чтобы это мне сильно помогло: в прошлый раз я оказался в госпитале почти год назад, по поводу незначительному и не стоящему упоминания, и о новых порядках, конечно, до того не слышал.

Новые порядки выразились в том, что почти все тропинки, бывшие до того прохожими и удобно проложенными, какая-то бестолочь решила засадить плотным и колючим кустарником – видимо, для того, чтобы посетители организованно шли по размеченным дорожкам, а не ломились напрямик.

В один из таких кустов я чуть не влетел: подвела привычка читать на ходу газету. Вернее, как: влетел, зацепился, но из противодействия выкидышу безумных друидических практик вышел с честью, тела не расцарапав и одежды не порвав.

Куст, правда, не пострадал тоже: у нас получилась боевая ничья.

И вот то ли друид, вырастивший кусок колючей изгороди, обладает изощренным чувством прекрасного, то ли очевидную лысую рожу вырезал секатором местный садовник… В общем, куст оказался в форме рожи, рожа вытаращила на меня зеленые буркалы, рожа погано ухмылялась.

– Ну и что ты мне сделаешь, псина? – как бы сообщала мне гнусная ухмылка.

– Да будь ты проклята, сволочь зеленая! – сообщил я в ответ. Правда, уже голосом, но не то, чтобы всерьез.

Засосало под ложечкой – примерно так, как в юности, когда я пытался колдовать, и эфирных сил применял больше, чем положено и даже чем имелось.

Зеленая сволочь вдруг побелела, зазвенела и рассыпалась на тысячу осколков. Получившаяся горка мелко колотого льда выглядела внушительно, но ее уже можно было перешагнуть – я так и поступил, порадовавшись по пути, что от всех очевидных мест установки визиокристаллов меня надежно прикрывает большой туристический эсобус, удачно случившийся на парковке.

И вот я, из всех сил стараясь не думать на предмет того, «а что это, собственно, было», уже со всех задних лап несся в сторону главного здания университетского госпиталя. Для начала следовало посетить регистратуру.

Регистратура – хотя бы в этом не случилось сюрприза – оказалась ровно на том же месте, на котором я ее оставил год назад: прямо напротив широких стеклянных дверей, через каковые двери посетителям положено было попадать в главное здание госпиталя.

Не изменилось не только расположение, но и форма, и, скорее всего, содержание.

Все та же слегка облезлая стойка, оставшиеся еще с недавних времен зубастой чумы целлулоидные экраны (половина из которых присутствовала частично, вторую же настоятельно требовалось вымыть), и даже уставшая пожилая русалка за стойкой, если не та же самая, то очень похожая на ту, предыдущую. Не было только очереди страждущих, хотя мне казалось, что в выходной день подобных мне должно было быть с избытком.

– Здравствуйте! – я подошел вплотную к стойке и, стараясь не улыбаться, поприветствовал русалку: заметив, кстати, тонкий ободок блокиратора на шее.

– Добрый день! – вымучено улыбнулась регистратор, и продолжила унылым сонным голосом. – Назовите себя и цель визита в университетский госпиталь Вотерфорда.

Я представился. Потом подумал, и представился полным именем. Подумал снова, и назвал номер полиса – подглядывая в бумажную копию, конечно.

Регистратор кивнула, отвернулась от стойки и принялась шуршать карточками, занимающими обширных габаритов деревянный ящик, установленный поверх столь же широкого стола. Видимо, постоянные рассказы офиса мэра о повсеместной цифровизации к этой клинике отношения, покамест, не имели.

– Профессор, – голос русалки неожиданно потеплел. – Я нашла Вашу карточку. Вы ведь у нас уже лечились, почти год назад, в связи с…

– Неважно, – я поспешил прервать монолог регистратора: к стойке подошли еще два посетителя, и в одном, точнее, одной из них, я узнал свою недавнюю студентку, ныне же – ассистента одной из кафедр. – Лечился и лечился.

И повод, и причину обращения стоило оставить неназванными ввиду незначительности… Кроме того, мне страшно не хотелось, чтобы в университете узнали о том, что профессор Лодур Амлетссон не просто алкоголик, а даже пробовал от своего алкоголизма лечиться.

– Хорошо, – русалка понимающе скосила взор на новых посетителей, и компрометировать меня не стала. – Вам, профессор, уже назначено, врач-иммунолог, доктор медицины Ричард Грейс, примет Вас в течение часа. До того, – она протянула мне пахнущий краской лист, только что вылезший из щели печатника, – Ваше направление на анализы.

Это было что-то новенькое, и не сказать, что неприятное.

И в прошлый раз, и до того, анализы назначал и отправлял на их сдачу уже доктор, и мне еще тогда казалось глупым такое положение дел: вместо одного приема получалось два, а доктору все равно сложно понять, что происходит с пациентом, не имея на руках хоть каких-нибудь данных!

Видимо, очередной эксперимент по оптимизации здравоохранения и условно-бесплатной страховой медицины принес пациентам не только новые сложности, но и что-то полезное.

Сдача анализов заняла несколько минут.

Сначала у меня взяли кровь.

– Будет неприятно, – сообщила медицинская гоблинша, принявшая меня среди белого кафеля и хромированной стали процедурного кабинета.

– Когда уже будет? – браво осведомился я, едва удержавшись от позорного обморока, чуть не настигшего меня при виде темной венозной крови, устремившейся в вакуумную ампулу, или как она там правильно называется.

– Повязку можно будет снять через три минуты. Результаты анализа сразу направлю доктору, – медсестра проигнорировала мою общительность и натурально выставила одного мохнатого профессора в коридор, противно потребовав следующего пациента.

На двери следующего кабинета красовалась табличка, сообщающая всем желающим о том, что внутри проводится магически-рекулятивное топографирование. Название было интересным, мне ни о чем не говорило, процедура же оказалась до крайности простой: еще одна одинаковая медсестра, на этот раз – карла, провела вдоль меня, лежащего на кушетке, вычурного вида жезлом.

Потом я сидел в приемной доктора. Сидел недолго: мягкое кресло даже не успело принять окончательно форму моего седалища.

Доктор медицины Ричард Грейс, чистокровный огр, и, по совместительству, тот самый специалист, правильное название которого я снова забыл, осмотрел меня всего со сложной смесью жалости, недоумения и интереса во взоре.

Меня это расстроило и даже немного напугало. Я – человек смелый, но когда дяденька, что ростом выше тебя в полтора раза, массой же превосходит раза, наверное, в три, смотрит на тебя подобным образом, начинаешь опасаться – не носит ли проявленный интерес гастрономического характера?

Чтобы немного отвлечься от неприятных ассоциаций, я принялся рассматривать кабинет врача. Не рассмотрел ничего особенного: комната стандартная, типовая, в меру светлая, пахнет то ли карболкой, то ли еще чем-то таким же, пугающим и знакомым еще с раннего детства. Кабинет и кабинет, обычная контрактная клиника, пусть и называется красиво и претенциозно.

– У Вас, профессор, очень хороший организм. Сильный, здоровый, что в Вашем возрасте и с Вашей любовью к выпивке, странная редкость. – Огр немного отодвинулся (вместе с креслом) назад, отчего перестал опасно надо мной нависать, и общение сразу пошло динамичнее и позитивнее. – Нет вообще никаких проблем ни с внутренними органами, ни с чем-то еще, включая кожу. Вот, и результаты анализов…

Огр повел рукой с зажатым в ней жезлом. Волшебная палочка в огромной ручище доктора показалась крайне неубедительной, напомнила, больше, кривоватую зубочистку, но сработала исправно. Над диагностическим столиком, стоящим по правую от меня руку, появилась большая и непрозрачная маголограмма, и в заглавной светографии я немедленно признал себя самого.

– Доктор, о том, что я здоровый, как собака, и на мне все, как на собаке, заживает, я знаю. – Я не то, чтобы огрызнулся, но очень хотелось перейти к сути дела. – Мне об этом, не поверите, регулярно говорят, все подряд и именно в таких выражениях. Кроме того, в конце вашего высказывания мне явственно послышалось слово «но»…

Теперь человек колоссальных габаритов рассматривал меня несколько иначе: в нем будто бы пробудился интерес не только гастрономический, но и энтомологический: вот, мол, как эта мелочь забавно трепыхается! Возражать он, при этом, не стал.

– Давайте сразу перейдем к тому, что идет после этого неприятного слова! – немедленно осмелел я.

Огр вздохнул, переложил с места на место жезл, зачем-то взял в руки совершенно чистый лист бумаги, вздохнул еще раз, посмотрел на меня с очередным, наполовину непонятным мне значением: положительно, этот джентльмен оказался настоящим мастером выразительных взглядов!

– У вас, господин профессор, наведенная магическая аллергия третьего порядка, сложная и структурная, – специалист развел руками. – То, что Вы перестали нормально воспринимать самые любимые напитки и продукты питания, прямо следует именно из этого неприятного обстоятельства. – Доктор нажал невидимую для меня клавишу, и изображение на маголограмме сменилось. Теперь всю поверхность морока занимали не светография и таблица с цифрами, а схематичное, но понятное, изображение хвостатого организма, очень похожего на мой. Поверх организма немедленно легла сетка, немного напоминающая криво нарисованный студенческий атлас эфирных лей-линий.

– Вот, смотрите, – доктор Грейс ткнул толстым пальцем куда-то в схему. – Здесь и здесь черно-красные образования, видите? – я, конечно, видел, и потому кивнул: пока все было более или менее наглядно. – Эти узлы формируют нечто вроде атопического дерматита на коже, а он свойственен, в основном, маленьким детям хомо сапиенс сапиенс. Вам такой диагноз нельзя поставить что в силу того, что Вы – очевидный сапиенс канис, что из-за Вашего, давно не детского, возраста.

– Далее, вот тут, – палец переместился в район того места, где я предположил наличие головного мозга, – кто-то прикрепил малую печать Пирке. Она отвечает за не-IgE-опосредованную чувствительность к аллергенам, которыми для вас сейчас являются почти все привычные Вам продукты питания. Следовательно, аллергия у Вас ложная. Кроме того…

Знаете, я давно заметил одну закономерность: чем меньше ты понимаешь в сути вопроса, в которой отлично разбирается твой визави, тем больше он, твой собеседник, пытается придать весомости своим речам. Делается это так: в целом понятная, культурная и грамотная, речь, пересыпается таким количеством специальных терминов, что из всего монолога понятными становятся только предлоги, союзы и междометия!

Признаться, я и сам так все время поступаю. Чем старше я становлюсь, тем больше мне нравится вот так, по-доброму, эпатировать людей: в самом деле, вольно же им быть настолько тупыми невеждами! Иногда даже возникает мысль, которую я от себя гоню: может, я и физику-то превзошел именно ради того, чтобы подобным образом самоутверждаться… С полным, кстати, на то основанием!

– Доктор! – решительно прервал я увлекшегося эскулапа, – я, конечно, профессор и доктор философии в области физики, но не врач, и даже не биолог! Моя специальность – гляциология, и о каком-нибудь реликтовом пагосе я бы с Вами подискутировал с огромным удовольствием, но сейчас половина того, о чем Вы говорите, мне непонятна полностью, а вторая половина – понятна интуитивно, и необязательно верно! Просто скажите, откуда оно взялось, как это лечить и когда оно пройдет само!

– Лечить это не надо никак, – мой визави вздохнул. – Такое состояние, к счастью, долго не длится, и относительно быстро проходит – месяца два, ну, много, три. Что-то сделать, наверное, можно, но все лечение в таком случае экспериментальное, результат не гарантирован. Однако… – доктор посмотрел на меня с некоторым сомнением. – Вы же контрактный пациент? – зачем-то уточнил он, игнорируя карточку, лежащую на столе. Мне с моего стула прекрасно была видна эфирная метка королевского страхового контракта, украшающая обложку неаккуратно собранной брошюрки.

Я решил не вдаваться в подробности – мало ли, у кого какое чудачество – и просто кивнул.

– Значит, – кивнул в ответ врач, – адрес вашей эфирной почты есть в регистратуре. Я подберу и пришлю Вам диету – благо, точно известно, что сейчас Вам есть можно, а от чего стоит воздержаться, и не надо будет пробовать все подряд.

– Может, есть другие методы, необязательно популярные, возможно, дорогостоящие? – решил уточнить я. Сидеть на жесткой диете, а я, почему-то, был уверен в том, что диета эта – жесткая, мне не понравилось, пусть с начала ее и прошло меньше трех часов. Продолжать эту занимательную практику желания не было: жрать хотелось уже совершенно зверски.

– Есть один метод, конечно, старинный, проверенный и крайне экстремальный, – доктор Грейс вдруг улыбнулся, как-то очень человечно и по-доброму, и тут же уточнил: – Правда, насколько мне известно, по законам Королевства за применение этого метода положено пять лет каторги.

– Дайте догадаюсь, – перебил я собеседника. – Отыскать и убить колдуна, наложившего печать?

Глава 5

Я никогда не был студентом: матушка родила меня вовсе неспособным к наукам.

Гальфрид Бетан

Итак, это оказалась не аллергия, или она, но не совсем.

Более того, заклятие на меня наложили такой силы, что, имейся в виду смертельное заболевание, моя мученическая кончина стала бы вопросом пары часов.

Рацион дозволенный съежился образом отвратительным. Теперь мне стало нельзя есть любое зерно и все, что из зерна делают, любую птицу, белый сахар и все, что его содержит…

Радовало то, что не запретили баранину и говядину, а еще рыбу – причем она, рыба, теперь в пищу прямо рекомендовалась.

Неприятие алкоголя и интересные вкусовые ощущения, каковые в беговую собачью диету, разумеется, не входят, злой проклинатель добавил, видимо, уже от себя.

Лет десять назад такие сложные пищевые требования меня бы, натурально, подкосили – в плане даже не качества жизни, а вполне себе ее уровня.

Ревущие двадцатые в старушке-Европе ознаменовались жутким кризисом перепроизводства и массовым сдуванием финансовых пузырей, причем что кризис, что сдувание происходили за океаном, а цены на продукты росли, почему-то, у нас, на островах и на материке. Исключить дешевую курицу и питаться дорогой рыбой – такой рацион я бы попросту не потянул.

Поэтому – хорошо, что кризисы давно закончились, а еще – что у меня довольно высокое жалованье. Я бы даже сказал, неприлично высокое.

Как уже неоднократно сообщалось, должность я занимаю почетную и хлебную (буквально несколько часов, как, скорее, рыбную). Я – настоящий профессор, преподаю в Королевском Университете Ватерфорда, и делаю это хорошо. Профессор я, кстати, не только в смысле «тот, кто читает лекции»: я доктор философии в области физики и я заведую кафедрой.

Наступил, кстати, понедельник.

Странное дело: неделя, отчего-то, начинается с воскресенья, первый рабочий день же – всегда понедельник. Понять это настолько же невозможно, как и безумную имперскую систему мер: и то, и другое можно только выучить наизусть.

Работа профессора заключается, в том числе, в обучении студентов: вдруг из кого-то из них получится не очередной менеджер по продажам, зачем-то потративший четыре года на университетский бакалавриат, а хороший специалист, полезный не только в смысле готовности брать кредиты и покупать товары.

Сегодня не было лекций и семинаров, но были дипломники: двое юношей с горящими глазами, а также – я и близко не обольщался на счет преподаваемой специальности – причина горения глаз, томления душ и тремора конечностей, то есть, увлеченная физикой симпатичная девушка.

Работать собрались на кафедре, работая же, я пью чай.

Так делаю не только я: несмотря на то, что чаепитие – очевидная сассеннахская традиция, и в Ирландии ее поддерживать не полагается, чай для наших целей – самый удобный напиток. Он недорого стоит и его можно много выпить, не задумываясь об артериальном давлении, качестве обжарки и помола, количестве сахара и молока и многих других особенностях, сопровождающих, например, кофе.

Для целей чаепития у меня на кафедре, конечно, имеется специальная чашка, широкая и неглубокая. Формой она напоминает миску, размерами же – скорее, небольшой таз.

Кстати, я знаю немецкий язык: по-немецки «чашка» будет «ди Тассе». Слово напоминает советское, случайно выученное, «tasique», и это как раз тот случай, когда созвучие означает еще и схожее значение.

Тазик занял свое место на моем столе – похожем на низенькую кафедру, специально установленном в рабочем зале, среди бумажных стен наглядных пособий и прошлогодних дипломных работ. Я, соответственно, уселся на свой любимый, нарочно заклятый хулиганским заклятием от чужих афедронов, табурет, и приготовился слушать – заодно и обжигающе-горячий чай должен был остыть до температуры, приемлемой для лакания. В том, что чай мне пить, по-прежнему, можно и вкусно, я удостовериться уже успел.

Студенты стояли напротив скопом, смотрели на меня внимательно и мялись нерешительно.

Я невольно вспомнил себя в их, или почти их, возрасте: год одна тысяча девятьсот девяносто восьмой, лето, приемная кампания университета Рейкъявика: тоже, кстати, три года как Королевского.

В зале, занятом приемной комиссией, народу в тот день было не много, а очень много: в университете Рейкъявика в тот год был чудовищный конкурс, почти тридцать человек на одно место на каждом факультете из популярных.

Это достигла нужного возраста та самая поросль, что была засеяна и взошла одновременно со мной: детям одна тысяча девятьсот восемьдесят первого массово исполнялось семнадцать, они заканчивали школу и норовили продолжить учебу.

Университет, конечно, престижнее и перспективнее в смысле профессии, но такое образование очень дорого стоит, и даже не самые бедные родители старались пристроить отпрыска на королевский счет: получалось не у всех.

Мне повезло: отец мой, Амлет Ульрикссон, и думать не думал о том, чтобы интересоваться мнением старшего сына по поводу того, чем оному сыну зарабатывать на хлеб. Он, со свойственной северным хуторянам практичностью, просто ткнул указательным когтем в специальность, на которую было меньше всего желающих, и не прогадал: проходного балла хватило с запасом, а ближайшие конкуренты неожиданно отстали от абитуриента Амлетссона почти на тридцать пунктов из возможных ста.

Через пять лет (я, как раз, успел закончить вторую ступень, и получить магистерскую шапочку), в том же помещении приемной комиссии будущих гляциологов не оказалось вовсе: Его Величество решил, что специалистов по льду и холоду выпустили достаточно, и в дальнейшем финансировании специальности отказал. Оставшиеся студенты, конечно, доучились, но почти все – с переводом на смежные кафедры факультета физической магии.

Соответственно, я стал специалистом не просто дипломированным, но и страшно редким, а значит – востребованным, что, впрочем, проявилось не сразу.

Много позже отцово решение, моя отличная учеба и редкость специальности привели к переезду в края недалекие, но значительно более теплые: Исландия и Ирландия – почти соседи, но во второй, в отличие от первой, совсем не бывает снега и температура зимой редко опускается ниже десяти градусов по Цельсию.

Меня же не занесло, но пригласили преподавать, в университет самого южного из крупных городов Эрина, чем я и занимался по сию пору, медленно спиваясь и активно выступая в кабацких драках по пятницам.

…– таким образом, результат работы можно сразу же предложить властям Исландии, Канады или Советской России. – Барышня, тем временем, заканчивала вступительную речь. Основную ее часть я, задумавшись о прошлом, пропустил – не забывая умело кивать в нужных местах.

– Давайте разберем последний тезис детальнее, – надо было сделать вид, что мне не все равно, и я действительно верю в то, что выпускница собирается работать по специальности. – Почему Вы назвали эти три страны? Положим, Канадский Нунавут – да, Krajnii Sever – я специально произнес название территории по-советски, чтобы было понятно, о каком именно севере идет речь – тоже да, обе территории – зоны сплошной вечной мерзлоты. В Исландии таковой нет, или почти нет, экономическая целесообразность применения методики вызывает сомнения.

– Профессор, но Исландия выбрана потому, что она тут, близко! Если Университет примет решение, натурные эксперименты на ледниках обойдутся намного дешевле, чем в Северной Америке! – еще девушка, конечно, имела в виду, но не сказала «а еще потому, что Вы, профессор Амлетссон, исландец, и Вам будет приятно упоминание Вашей Родины в моей дипломной работе».

Профессору Амлетссону, кстати, было почти все равно. Родина там или нет, а менять, пусть и ненадолго, благословленный Зеленый Эрин обратно на страну Льда-И-Пламени не хотелось категорически, отработка же натурных испытаний запросто могла закончиться долгой командировкой одного хвостатого профессора по месту его, профессора, происхождения.

– Давайте поступим так, – я специально состроил самую умильную из доступных мне морд: мои гуманоидные друзья говорят про такую «так и хочется погладить». – Будем скромнее. Убирайте из работы любые упоминания Исландии, север же СССР, наоборот, обозначьте ярче. Начать научную карьеру с совместной работы с учеными из-за той стороны Рассвета, в Вашем случае, будет очень даже уместно и полезно для дальнейших связей. В общем, поменяйте формулировки, тут удалите, здесь добавьте, и попробуем предзащиту, например – я демонстративно повернулся к огромному календарю, занимающему половину южной стены – в четверг, сразу после обеда. Да, в пятнадцать часов.

Можно было и обрадоваться тому, что так легко удалось пусть не спровадить, но перенести излишне активную барышню на другой день, но дипломников оставалось еще вдвое больше, чем прошло.

Я дождался, пока за девушкой закроется дверь, и сделал морду суровую и серьезную, даже немного оскалился, показав краешки клыков.

Студенты, так и не привыкшие к моим эскападам за почти четыре года бакалавриата, одинаково сбледнули с лица.

– Кто следующий? – уточнил я сквозь клыки.

Однако, следующим оказался не студент.

– Шалом, уважаемый профессор! – сей господин имел привычку врываться на кафедру как к себе домой, невзирая на время суток, наличие студентов и даже проведение занятий. Был он огромного росту, столь же колоссального жизнелюбия, немного тучен и чудовищно грассировал: последнее, впрочем, частично объяснялось маленькой гоблинской шапочкой, неизвестными силами удерживаемой на почти налысо стриженной макушке. Имя его, что первое, что последнее, не выговаривалось нормальным человеком в принципе, и мы, сотрудники университета, звали его, для краткости, Эдвином или даже просто Эдом, а он и не возражал.

Чем Эд занимался в Университете, не мог внятно объяснить никто, включая многоуважаемого господина ректора, но, однако, эфирная сигнатура его личности позволяла проходить в любые, даже самые запертые, помещения, включая даже кафедру художественной трансмутации металлов, куда посторонних не пускали совсем. Зачем Эдвин явился уже на мою кафедру, тоже было не совсем ясно, но я, на всякий случай, гостю обрадовался.

– Здравствуйте, ребе! – никаким раввином Эдвин, конечно, не был, но когда-то учился в самой настоящей ешиве, а еще ему было приятно, когда друзья называли его именно так, с намеком. – Вы будете смеяться, но у меня к Вам есть дело!

Эдвин остановился, будто налетев с разбегу на стену, каменную или стальную, но полностью прозрачную. Дело, как правило, было у него и ко всем, но никак не у каждого и к нему, и постоянно-внезапный гость кафедры сразу был озадачен, удивлен и обрадован.

– Вы делаете мне интересно! – гоблинскую манеру речи, точнее, анекдотичное представление о таковой, гость имитировал очень похоже, что было интересно и самую чуточку смешно. – Скажите, что я буду иметь с Вашего до меня дела, и мы сможем договориться!

– Ребе, – я замялся. Рассказывать о своей проблеме, постепенно перерастающей в беду, в присутствии персонала и студентов кафедры не хотелось. – Может быть, выйдем пообедать? Здесь, прямо через дорогу, есть кошерный ресторанчик!

По дороге остановились между выходом из главного здания Университета и единственной на весь Ватерфорд трамвайной линией. Линия эта начиналась нигде, вела в никуда и пользовалась популярностью исключительно у туристов: представить себе местного жителя, готового отдать целый еврофунт за то, чтобы прокатиться по современной, а потому неинтересной, части города то ли три, то ли четыре остановки, было решительно невозможно.

Достали трубки. Эдвин – свою, и не трубку вовсе, а выполненный в классической форме новомодный испаритель, я – чуть скошенный дублин, со специально расширенным под мою пасть мундштуком, заправленный сейчас душистой виргинией, или чем-то, до крайности похожим на этот замечательный табак.