Наука и жизнь

– Tovarisch kapitan, primite sertifikat, – строгим тоном потребовала девушка Анна Стогова. О том, что она передает ополченцу какой-то документ, я понял и сам: уже наловчился на слух определять советские слова, образованные от латинских и греческих, и даже самостоятельно корректировать ударения, расставленные носителями языка в самых неподходящих для этого местах.

С таким-то, имеющим диплом, сертификат и допуски, переводчиком, дело пошло куда как бойко.

– Ведется запись, – предупредил офицер. – Писать вручную ничего не нужно, элодемон потом соберет печатный текст.

Против записи звука я ничего не имел – даже более того. Не очень люблю писать от руки, и не потому, что лапы у меня, дескать, слишком собачьи: просто, в современном мире клавиатур и контактных экранов, навык ручного письма как-то очень быстро утрачивается – я попросту отвык.

– Значит, так, – собрался я с мыслями. – По существу заданных мне вопросов хочу пояснить следующее.

Я изложил историю контакта иностранного профессора и советских уголовников. Капитан внимал спокойно, вопросов не задавал – только один раз возразил против определения «советские» применительно к криминальному элементу. Они, мол, бандиты и хулиганы, советскими людьми быть не могут в принципе, поскольку деклассированы как элемент.

– Если Вы настаиваете, офицер, – покладисто согласился я. Не очень понятна была суть и важность ремарки, но, раз уж мне самому все равно, а товарищу Лисину это зачем-то нужно, пусть так и будет.

– Все, спасибо. Запись завершена. Прошу Вас, профессор, ближайшие три дня не покидать пределы региона, – порадовал меня панда, – возможно, придется отдельно опознать задержанных, сейчас же Вы свободны. Вот только…

Оказалось, что свободен, да не окончательно: в кабинет буквально ворвался мужчина в белом халате, по виду и поведению – типичный хуман.

– Доктор Иванов, – сунул мне руку очередной товарищ, внезапно говорящий по-британски, и я вдруг подумал, что эскулап – такой же Иванов, как я, например, Доу. – Нарушаете процедуру, капитан? – последнее было сказано уже ополченцу и по-советски, но девушка Анна Стогова проявила, как всегда, профессионализм: я узнал о значении этих слов буквально сразу же после того, как те прозвучали.

Из дальнейших слов вновь прибывшего стало ясно, что мне, как совсем недавно ударенному головой и терявшему сознание гражданину, и вовсе положено общаться с представителями карательных органов строго в присутствии профильного врача, то есть – психиатра или нейролога.

Я послушно повторил историю вновь, стараясь не сбиваться в деталях: что-то подсказывало, что вторая запись делается не просто так, и кто-то уполномоченный непременно станет их, записи, сличать. А ну как иностранный профессор где-то наврал и ошибется при пересказе…

Решил, все-таки, прояснить ситуацию: мне не очень было понятно этакое благодушие советских карательных органов. Никто не стал меня запугивать, подсовывать на подпись секретные бумаги, склонять к сотрудничеству… Просто выслушали, и, получается, на этом – все!

– Вы, профессор, – улыбнулся капитан ополчения, выслушав перевод моего, по правде сказать, несколько сбивчивого монолога, – потерпевший, а не подозреваемый. К Вам и без того не было особенных вопросов…

– Но ведь для чего-то же меня сюда вызвали! – неожиданно для самого себя стал горячиться я. Видимо, удар по голове даром не прошел. – Все то же самое можно было продиктовать по элофону, и даже в визио-канале, если подключить даймоний Тегериона…

Доктор Иванов явно порывался что-то сказать, но капитан Лисин успел первым.

– Отлично деретесь, господин Амлетссон, – широко улыбнулся ополченец. – При этом, все строго в рамках самообороны… Не подкопаешься, даже имей кто-то такое намерение. Вызвали же Вас строго потому, что имеется процедура.

Ехидное выражение черно-белого лица офицера означало нечто вроде: «все ведь понимают, что подкопаться можно к кому угодно и в любой ситуации?»… Или мне так показалось – не знаю, пандаманов до этого времени вживую не встречал.

– Вы так качественно успокоили злоумышленников, – встрял уставший молчать психиатр, – что всем им понадобилась медицинская помощь, а одного – того, который пытался колдовать – даже пришлось откачивать прямо на месте!

– И что с ними теперь будет? – поинтересовался я отнюдь не из вежливости: мне вправду сделалось любопытно.

Капитан Лисин вдруг затеял вставать. Делал он это, как и многое, наверное, другое, весьма неторопливо и основательно: ножками стула по полу не елозил, стол не двигал, иных неожиданных звуков не издавал. Я нечаянно даже поежился: в состоянии выпрямленном офицер то ли ополчения, то ли полиции, оказался ростом выше, чем ваш покорный слуга, и выше намного – мало, не на три головы, а я ведь тоже вскочил, сообразив, что разговор окончен! Впрочем, нависать надо мной офицер не стал.

– Хулиганов взяли с поличным, – неслышно ступая, панда отошел к дальнему окну, через которое вовсю проникали теплые солнечные лучи – такие же, что не напугали ранее ополченского тролля неизвестной разновидности.

Капитан повернулся к окну спиной, к нам, присутствующим в кабинете, лицом.

– Figuranty, – это слово девушка Анна Стогова переводить не стала, опять, почему-то, густо покраснев, – допрошены. Нападение вызвано смесью внезапно возникшей личной неприязни и желания поживиться… В общем, советское правосудие вопросов по существу к Лодуру Амлетссону не имеет. С ними же самими, – перешел, наконец, офицер к ответу на заданный вопрос, – все просто. Следствие, суд… Скорее всего, лет по пять.

– Lagerey? – уточнил я по-советски. Страшное значение этого слова я выучил еще там, дома, помнил и правила его произношения, и теперь решил блеснуть знанием советской действительности. К сожалению, не вышло.

Панда вновь улыбнулся. Странное и немного обидное дело: его медвежья улыбка почему-то – в отличие от моей, собачьей – совершенно не походила на оскал.

– Что Вы, профессор, – перевела мне девушка Анна Стогова. – Никакого принудительного труда в Советском Союзе уже давно не практикуют. Хулиганов поместят в криостазис… Внедрив, предварительно, каждому особым образом зачарованного духа: всей шайке будет казаться, что они рубят лес где-то в Сибири, на самом же деле организмы их все это время будут находиться под наблюдением врачей. Советский суд, как Вы понимаете, самый гуманный суд в мире, и лично я не вижу никакой причины для того, чтобы системе перевоспитания не брать пример с суда.

– Спасибо, – вежливо ответил я. – Теперь мне все понятно. И правда, куда гуманнее, чем могло бы быть.

Время, однако, бежало быстрее, чем мне казалось.

– Профессор, нам пора! – обратилась ко мне переводчик, и я даже не сразу понял, что она говорит от себя, а не пересказывает слова капитана, или, скажем, доктора.

– Перед тем, как нас покинуть, распишитесь вот здесь, пожалуйста, – протянул мне желтоватый бумажный лист и авторучку психиатр Иванов.

Глава 3

Мегапаг – слово эллинского происхождения, означает «огромный лед», или, если нормально перевести с греческого на человеческий, «большой кусок льда». Мы, эфирные гляциологи, иногда применяем это слово по ближайшей аналогии – «мегалит», то есть, «большой камень».

Мне многое нравится в том, как советские делают свои дела. Почти все, честно говоря, кроме тех вещей, которых я откровенно не понимаю – или еще не смог понять.

Одна из крайне полезных идей и даже практик – традиция: проводить совещания и другие подчеркнуто совместные работы с утра, индивидуальный же план оставлять на послеобеденное время – где-то с двух часов дня и до самого его, дня, окончания, то есть, до шести вечера.

Поэтому, кстати, и считается, что утренние совещания почти всегда проходят деятельно и продуктивно, вечерние же – не имеющая смысла тягомотина, где каждый утомился обществом каждого и норовит побыстрее сбежать.

Я, кстати, с такой позицией полностью согласен, но вот на утреннее совещание все равно опоздал, пусть и всего на пять или шесть минут.

– Общая масса подземного айсберга составляет около пяти миллионов тонн, – мне этот параметр Объекта был уже знаком, но все еще, покамест, интересен. – Это, конечно, не морской ледяной массив… Но все равно очень много, да еще не в водной стихии, а под землей. Там внутри, – как бы предвосхитил очередной вопрос докладчик, – в смысле, в Яме, совсем сухо, и вся эта громадина просто лежит на скальном основании.

Присутствовали: советско-американский коммунист и инженер-энергетик Денис Хьюстон, девушка и переводчик Анна Стогова, главный эфиродинамик проекта Петр Гарин и безымянные пока коллеги: начальник транспортного цеха, инженер по технике безопасности и защите окружающей среды.

Нет, вопреки расхожей страшилке, я ни разу не встречал в СССР человека без имени, имеющего вместо того один только табельный номер. Безымянными коллеги, знакомые мне функционально, остались по одной причине: профессор Амлетссон не успел спросить имен, а еще – пребывал в состоянии странного и очень сильного удивления, проще говоря, в край офигел.

Причина моего такого состояния заключалась в еще одном участнике сегодняшнего совещания. Мужчина, хуман, высокого роста, чрезвычайно могучий габаритами – представьте себе рост, объем и мускулатуру самого крупного из горных троллей – андского… Вот только, повторюсь, это был совершенно базовой линии хомо сапиенс сапиенс. После уже описанного, ни длинная окладистая борода, ни странная одежда, похожая на черное платье, уже не казались сколь нибудь более удивительными, хотя ощутимую нотку саспенса в происходящее и добавили. Сейчас, правда, гигант сидел тихо: внимал.

Эфиродинамик – а докладывал именно он – закончил, наконец, дозволенные речи, ловко спрыгнул с подставки и совсем пропал из виду, скрывшись за массивной тумбой кафедры. Ожидать иного было сложно – товарищ Гарин принадлежит к тому редкому виду людей, который в моих родных краях называют «Народ Хнум», то есть гномами. Росту эти ребята, если кто-то не в курсе, крайне невеликого, редко достигающего даже полутора метров.

Пока гном обходил кафедру и длинный стол – над столешницей задорно торчала только слегка плешивая макушка недавнего докладчика – мы (все остальные присутствующие) активно переглядывались между собой.

– Наверное, Ваша очередь, товарищ профессор, – заметил Хьюстон. Девушка Анна Стогова немедленно перевела слова инженера на советский язык, доподлинно понятный всем остальным – кроме, конечно, меня.

– Наверное, моя, – согласился я. – Только я не пойду за кафедру: не вижу смысла. Нас здесь не так много, микрофон мне не нужен, да и сидеть куда удобнее, чем стоять. Возражения? – я обвел взглядом коллег, дав, заодно, моему переводчику сделать свое важное и сложное дело.

Возражений, как я и предполагал, не нашлось.

Я пересел немного удобнее, обратившись более к безымянным коллегам и странно одетому гиганту, так же поступила мой переводчик: дальнейшая речь была адресована именно в ту сторону.

– Льдина такого размера, – начал я, – и массы, конечно, находясь вне водной среды, может сохранить форму только за счет серьезного напряжения эфирного поля.

– Проще говоря, – перебил меня через переводчика гражданин, обряженный в мантию, – это все – магия льда?

Басил он громко – не окажись комната для совещаний полностью лишена окон, стекла бы сейчас обязательно звенели. И сам факт того, что меня перебили, и упоминание магии льда, неприятной всякому исландцу, меня покоробили, но я вдруг успокоился, не успев разозлиться: решил дать гигантскому новичку второй шанс.

– Верно по сути, пусть и чудовищно некорректно по форме, – согласился я. – В самом деле, вот лед, вот эфир, вот законы физики применительно к низким температурам…

– Nikak ne vozmu v tolk – zachem nam zdalsa etot… Devka, eto ne perevodi – обратился гигант к окружающим все тем же гремящим басом. На меня он, при этом, не смотрел: я вдруг понял, что речь идет обо мне, и ничего хорошего хуман в мантии сейчас не сказал.

Девушка Анна Стогова вдруг замешкалась, и, по обыкновению своему, густо покраснела. То ли обладатель баса говорил на каком-то малоизученном диалекте советского языка, то ли сказал что-то такое, что не хотелось переводить… Оставался еще вариант «переводчик полностью забыла британский язык», но таковой я отмел, даже особенно не обдумав.

– Что, своих, советских, не нашлось? – опомнилась переводчик. – Капиталист, да еще и католик! Креста на вас всех нет!

– А на нас вашего креста и быть не может, – товарищ Хьюстон вдруг заговорил по-британски. – Ничего, – ответил американец на мой немой вопрос, – товарищ святой отец прекрасно понимает этот язык. Мы с ним, некоторым образом, знакомы.

– Святой… Кто? – удивился я еще сильнее.

– Священник. Ортодокс, понятно, – ответил перехвативший основную нить разговора инженер. – Специалист, в целом, неплохой, но с некоторыми, так сказать, особенностями…

– На себя посмотри, нехристь! – на прекрасном, пусть и довольно устаревшем, британском, ответил пастор. Произношение звучало совершенно оксфордским манером, и я даже немного позавидовал: самому мне так и не удалось избавиться от совершенно валлийского оканья и слишком твердого произношения некоторых согласных. – С особенностями. Сразу бы сказал, что с головой не дружу!

– Прошу заметить – это сказал не я! – почти перешел на крик Хьюстон, и я понял: то, что есть между этими двоими, всерьез выходит за рабочие рамки. Может, женщину не поделили, хотя пасторам, вроде, и нельзя заводить сердечные романы…

Педагогику в академическом университете преподают весь второй курс и первую половину третьего. Без лишней скромности отмечу, что в своей группе я превзошел эту науку лучше всех прочих. Так вот: что нужно делать, если твои студенты затеяли безобразную свару прямо во время лекции? Правильный ответ: а бес его знает. Придется импровизировать.

Я решил сделать вид, что ничего не происходит. Ровным счетом ничего… Кроме зарождающейся в недрах обоих спорщиков жестокой ангины… Или чего-то подобного: иного способа заткнуть раскричавшихся мужчин я не знал, вот и пришлось организовать – обоим – приличное переохлаждение связок. Благо, магию такого рода я могу творить и без жезла, и даже без слов.

Оба стали выглядеть смешно: кричали, широко разевая зубастые рты, но не могли издать ни звука. Я, пожалуй, ошибся – получилась не ангина, а какой-то, извините, ларингит!

– Сейчас, пока мегапаг находится в относительном покое и плотно опирается на дно Ямы, – как ни в чем не бывало продолжил я, – он стабилен, и мог бы оставаться таковым многие сотни лет, однако… – Я прищелкнул пальцами, отменяя морозную свежесть дыхания и возвращая, стало быть, голос этим двоим.

– Профессор, Вы… – чуть не задохнулся от негодования инженер.

– Повторить? – нехорошо оскалился я. – Или вы ОБА – я выделил слово голосом – перестанете вести себя, как истеричные барышни, что схватились на распродаже за одно и то же – быстрый взгляд на мантию пастора – платье?

Обратил внимание на прочих коллег. Коллеги – не считая двоих скандалистов – ситуацией откровенно наслаждались: все, и даже девушка Анна Стогова, не забывавшая больше переводить, взирали с одобрением, а кое-кто (конкретно – начальник транспортного цеха, имени которого я все еще не спросил) – собрался, кажется, громко засмеяться, буквально заржать.

Перевел взгляд на тех, двоих. Вглядываться не стал, много чести.

Немного расфокусировал зрение – я так умею – и продолжил, глядя как бы в никуда.

– Некоторые сложности возникнут после того, как мы извлечем льдышку из ямки, – не удержался я от понятной мне одному колкости, – и начнем сверлить ей верхушку. Казалось бы, все то же самое можно было бы проделать и при нынешнем статусе Объекта, но…

Тут я прервался: эфиродинамик Гарин явственно сигналил о том, что и ему есть, что сказать.

– Прошу Вас, коллега, – я решил не тянуть одеяло на себя, тем более, что сейчас надо было меня немного представить и пояснить, для чего нужен Проекту конкретно один там иностранный профессор. Делать же подобное самостоятельно я вдруг посчитал нескромным.

– Это Рыбачий, – сообщил гном совершенно очевидную для всех вещь. – Люди здесь жили давно и недолго, но вот колдовать… Творить всякую волшебную, если по правде, дичь, в эти края ходили целыми экспедициями, и так – двадцать тысяч лет подряд. Есть даже мнение, что сказки об эльфийском походе на Белерианд – тот, который по льду – тоже происходят откуда-то из этих мест. Все ведь видели петроглифы?

Я кивнул, примерно тем же манером поступили и все прочие слушатели магическо-исторического экскурса.

– Так вот, а теперь представьте, какой фон вторичного напряжения имеется в случае, когда буквально вся поверхность почвы окрест усеяна подобного рода артефактами! – Гарин перевел дух, и за дело взялся уже я сам: нужно было давать моему переводчику возможность работать, так сказать, в обе стороны словесного потока.

– Вот и получается, что делать что-то серьезное с такой, очевидно волшебной, штукой, можно исключительно вне пределов Великого Северного Покрова, – продолжил я. – Значит, надо вытащить айсберг наружу… Хотя бы приподнять на такую высоту, на которой за пределы Покрова вылезет то, ради чего мы и собрались сверлить Объект!

– Все это очень интересно, но я так и не услышал ответа на свой вопрос… – вновь осмелел отмороженный – в буквальном смысле – пастор. Говорил он, при этом, по-советски, и делал это демонстративно.

– А я не услышал, например, Вашего имени, уважаемый, – дождался я перевода на британский и тут же взял ситуацию в свои руки. – А также того, что Вы вообще забыли на рабочем совещании, необязательно имеющем к Вам прямое отношение!

Священник засопел, и совсем было принялся отвечать, но вместо него слово взяла девушка Анна Стогова, знающая, конечно, ответы на многие мои вопросы, в том числе – конкретно на два озвученных.

– Товарищ Бегичев, – пояснила переводчик, – Игнатий Дементьевич. Доктор физико-математических наук, специальность – демонология. Один из сильнейших специалистов в этой области во всем Советском Союзе!

Мы с пастором, получается, оказались коллегами, оба физики, причем Бегичев, как и я, подвизался на ниве редкой и сложной специальности – другой, но редкой.

Демонологов в нашем мире мало: раз, два – и обчелся. Это очень сложная часть физики, требующая и отдельного таланта, и высокого уровня собственной – исключительно врожденной и редкой – устойчивости к эманациям тварей, приходящих из-за кромки.

О докторе наук Бегичеве я, конечно, слышал, более того – мечтал когда-нибудь познакомиться. Не знал только, что тот, во-первых, действующий жрец, во-вторых, персона столь же скандальная, как и колоссальная в смысле габаритов… Теперь, например, знаю.

Девушка Анна Стогова обратилась к редкому специалисту с фразой довольно долгой и на советском языке: судя по тому, что некий профессор в был поименован целых три раза, речь шла именно о нем. То есть, мне.

– Озвучила Ваши, профессор, регалии, – пояснила она мне практически сразу. – Товарищ Бегичев, оказывается, имел несколько превратное о Вас представление. Теперь, думаю, дело пойдет на лад.

– Можно просто: отец Игнатий, – пробурчал польщенный представлением священник. – Рад знакомству, – ко мне потянулась огромная, пятипалая (я специально посчитал пальцы – просто на всякий случай) ладонь. Я чуть подумал, но руку решил пожать.

– Итак, я продолжу, – решил я и продолжил. – Мы поднимем айсберг выше Покрова и примемся его яростно сверлить – не целиком, только верхнюю часть. Схему, пожалуйста, – попросил я, обращаясь как бы в никуда, но местный элодемон уже распознавал мои команды на слух, и требуемое предоставил.

Схема получилась обычная, двухмерная, выписанная световыми лучами прямо поверх стены: вопреки, например, атлантической традиции, никакого отдельного полотна экрана здесь не применяли, да и свет в комнате не гасили – и без этих ухищрений все было прекрасно видно.

На светографии был хорошо, четко и ярко, показан мегапаг: сейчас он располагался не совсем так, как на самом деле, но будто хитрая машинерия уже подняла тяжелую льдину на нужную высоту и утвердила в требуемом вертикальном положении.

– Вот это – базовые конструкты, – я легким усилием воли проявил на схеме десяток векторов, самых толстых графически, пронизывающих айсберг насквозь по прямой. – Именно эти штуки, немного похожие на короткие лей-линии, и удерживают Объект в относительной целостности… Примерно так же, как их старшие товарки делают то же самое с нашей, да и всякой иной, планетой.

– Получается, – поднял руку и дождался разрешения на вопрос эфиродинамик Гарин, – что сверлить отверстие сквозь такую линию…

– Не выйдет, верно, – согласился я, перебив. – Ни сквозь, ни даже рядом с ней. Однако, именно для помощи с этой проблемой вам нужен я. Мне потребуется совсем небольшая поддержка друзей – маговатт на тысячу, сам я столько эфирных сил не в состоянии ни собрать, ни удержать, здесь нужна техника. Так вот, если будет энергия, я направлю ее должным образом. Искривить линии не выйдет, на то они и векторы…

– Не имеет ли профессор в виду труды товарища Лобачевского? – уточнил, как уже я привык, сразу на британском, персонаж в этом смысле неожиданный – инженер, надзирающий за безопасностью работ, и, заодно, экологией. – Не всякая прямая, являющаяся таковой в трехмерном пространстве…

– Ректор Казанского университета, пусть и лет сто, как почетный – великий человек совершенно без преувеличения, – немедленно согласился я. – И да, я сейчас именно о разработанных им методах. Мы изогнем мерность пространства, зайдя со стороны специальной теории вероятностей, и раздвинем, таким образом, векторы с точки зрения физического мира, создав некий тоннель, сквозь который, как раз, и пробурим скважину!

Я оглядел импровизированную аудиторию со всегдашним своим, в таких случаях, видом: будто объяснял совершеннейшим профанам еще более совершенную очевидность.

– Сам же я, кроме общего руководства работ, – надо было продолжить, я так и поступил, – займусь вот чем: подержу некоторое время весь объект в целости, да послежу за его общим состоянием – не очень хочется, чтобы наша льдышка вдруг растаяла или, к примеру, взорвалась. Там, внутри, эфирных сил такое количество, что их высвобождение… Помните, наверное, джиннобомбы, сброшенные на те два японских города?

Все помнили: более того, даже в глазах американского инженера промелькнуло нечто вроде суеверного ужаса, а ведь именно американцы и сбросили те две бомбы в сорок пятом двадцатого!

– Так вот, если мегапаг взорвется, помнить будут уже не Хиросиму и Нагасаки, а город Мурманск!

Глава 4

Некоторое время сидели – все, кроме вашего покорного слуги – с видом несколько ошарашенным. Представлять себе советский город Мурманск, уничтоженный страшным взрывом, не хотелось никому… Кроме того, каждый понимал, что если город будут вспоминать в таком ключе, нас всех – вместе с Проектом, Объектом и другими интересными местами и штуками – не вспомнят вовсе.

На самом деле, я уже не раз и не два предупреждал о первой проблеме и ее возможных последствиях. Более того, именно из-за ее, проблемы, прогностики меня – или, вернее, не выбранного тогда еще физика – и пригласили поработать на советском Krajnii Sever. Однако, “выделение такого-то количества маговатт-часов за такой-то период” мало что и кому говорит, удачно же подобранный образ…

К слову, терминальный исход казался лишним не только мне: отрефлексировав жуткое видение, каждый вновь обратился в слух.

– Что-то мне, товарищ профессор, подсказывает, – прервал паузу американский коммунист, – что Вы нас порадуете еще чем-то… Как там положено в литературной традиции Вашей далекой Родины… До трех раз?

– Вы сегодня крайне догадливы, Денис, – согласился я. – Как и всегда. Собственно, вторую не проблему, но задачу, я хотел бы обсудить со штатным экологом Проекта… Я ведь правильно понял, – обратился я к знатоку Лобачевского, – этот эколог – Вы и есть?

Упомянутый заговорил, не дожидаясь перевода, и вновь на британском.

– Две должности. Я занимаю две должности. Кстати, Дмитрий Наумов. – я сообразил, что мне вновь представились: об этом говорили вновь прозвучавшее имя и протянутая для пожатия рука. Та, кстати, показалась мне слегка отдающей в зелень – этот и некоторые другие признаки позволили предположить наличие в собеседнике некоторой доли гоблинской крови – не очень, впрочем, изрядной.

– Я только не знал, как Вас зовут, tovarisch, – я ответил на рукопожатие: не хотелось, но иное мое поведение могло привести к последствиям непредсказуемым. – Обе должности Ваши мне известны. Интересует – вторая, – дополнил я несколько отрывисто, будто пролаяв несколько слов.